Глава 11. - Ревности нет предела!

Весь следующий день я провела одна.Клаус исчез ещё утром, оставив на столе аккуратно сложенную записку с сухими словами:«Будь умницей. Вернусь вечером.»

Вот же паскуда.Привёз меня в Токио, а сам шляется непонятно где — словно я просто багаж, оставленный на хранение. Я стояла у окна, держа записку в руке, и долго смотрела, как по улице струится бесконечный поток людей. Город жил — дышал, шумел, сверкал, — а я стояла взаперти, запертая в роскоши, которую ненавидела.

Потом я глубоко вдохнула, выдохнула и вдруг улыбнулась.Нет, сегодня всё будет по-другому. Сегодня я не позволю себе погрузиться в его тень. Сегодня не будет Клауса — только я.

Я сняла халат, надела короткое платье и собрала волосы. В зеркале на меня смотрела совсем не прежняя Кэтрин — не пугливая, не покорная. В её взгляде было упрямство, почти вызов.

Я прошла по комнате, взяла бутылку виски и, сделав глоток прямо из горлышка, засмеялась. Смех эхом отразился от стен — звонкий, живой, настоящий.Сегодня я развлекусь. На полную катушку.

Я приоткрыла окно, впуская влажный токийский воздух. Город манил — огнями, голосами, музыкой где-то далеко. Всё внутри горело от желания вырваться наружу, почувствовать себя живой.

Я бросила последний взгляд на записку на столе и усмехнулась.— Будь умницей, — повторила я его фразу, с насмешкой. — Ну что ж, Клаус... обещаю, я буду.

Я схватила куртку, накинула её на плечи и направилась к двери.

Я отбросила все мысли, словно тяжелый и ненужный плащ, и вышла из номера, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался уверенностью: сегодня я сама себе хозяин.

                                        *****Я шла по улицам Токио с улыбкой на лице, впервые за долгое время чувствуя себя живой. Ночная жизнь города бурлила — неоном, шумом, смехом, бесконечным потоком людей. Каждый встречный был всего лишь частью этого хаоса, мимо которого я скользила легко, почти незаметно, будто тень.

Мне нравилось это ощущение. Свобода — редкая, колкая, острая, как глоток свежей крови. Я чувствовала, как в груди просыпается азарт, почти охотничий. Укусить кого-нибудь в шею, просто ради ощущения тепла и жизни под кожей, а потом стереть память, оставив после себя лишь лёгкий след на теле и смутное воспоминание о поцелуе смерти. Почему бы и нет?

Я делала это. И мне это нравилось. Каждый вдох, каждый взгляд в глаза своей жертвы был напоминанием: я всё ещё могу выбирать.

Город принимал меня. Я чувствовала, как огни Токио отражаются в моих глазах, как ритм музыки из ближайших баров совпадает с биением моего сердца. Люди вокруг смеялись, говорили, любили — а я, впервые за долгое время, не завидовала им.

Я чувствовала себя частью этого мира. Прекрасного. Живого. И на мгновение мне показалось, что смысл жить действительно существует.

Внушив очередной жертве забыть меня, я наблюдала, как его взгляд пустеет, словно в глазах гаснет свет. Он моргнул пару раз, обернулся — и пошёл дальше, будто ничего не произошло. Я, не спеша, вытерла кровь с губ — движение почти машинальное, привычное, как вдох. Тёплая, ещё не успевшая остыть капля скатилась по пальцу, оставив алый след, и я усмехнулась.

Город вокруг шумел, пульсировал жизнью — неоновые вывески вспыхивали и гасли, прохожие смеялись, спешили, не замечая ни меня, ни того, что только что произошло. Я чувствовала себя частью этого хаоса — опасной, свободной, почти счастливой. Сделав пару уверенных шагов, я поправила волосы, закинув прядь за ухо, и пошла дальше по улице, с лёгкостью хищницы, знающей себе цену.

Но стоило моим каблукам отстучать десяток шагов, как позади послышался знакомый голос — лёгкий, с оттенком насмешки:

— Веселишься без меня? Какая наглость.

Я не остановилась. Он шёл за мной, приближаясь — и даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. В его походке была леность и уверенность, а в голосе — вечная игра, как будто он смеялся не надо мной, а над самой идеей моего уединения.

Кол.

Его появление было таким же естественным, как закат после дня — раздражающим.

Я шла дальше, не меняя шага. Каблуки размеренно стучали по асфальту, и каждый звук казался ответом — эхом моего равнодушия. Лишь когда он поравнялся со мной, я повернула голову. На его лице — вечная ухмылка, лёгкая тень насмешки в уголках губ, блеск в глазах, в которых всегда читалась смесь иронии и тайного понимания.

— Признай, — продолжил он, подталкивая меня локтем, — без меня не так весело.

Я фыркнула, вытирая последние следы крови с пальцев, и с усмешкой бросила:

— Думаешь, я скучала?

Он рассмеялся. Этот смех будто растворился в шуме города, в гуле машин, в шелесте сотен голосов вокруг. Мы шли рядом — две тени среди неона и бесконечного движения, два существа, которые слишком долго жили, чтобы хоть чему-то удивляться, но всё ещё находили утешение в том, чтобы дразнить друг друга.

И, несмотря на внешнюю холодность, мне стало чуть теплее. Кол всегда появлялся в самый нужный момент — когда одиночество становилось слишком громким.

Он схватил меня за локоть резко, но как будто делал это в шутку — хватка твёрдая, удерживающая, притягивающая так, чтобы я невольно оказалась лицом к лицу с ним. Вокруг — неоновый шум Токио: свет реклам, отголоски музыки и смеха; а между нами — маленькая, плотная тишина, в которой прозвучал его голос.

— Твой хозяин бросил тебя? — он произнёс это с насмешкой, как будто подшучивал, но удар в словах был острый и холодный.

Вдруг внутри закипело: злость, горечь и такая ярость, что хотелось плюнуть ему в лицо. Хозяин? Клаус не был моим хозяином — ни тогда, ни сейчас. Хотела закричать, разорваться от возмущения, вырваться и показать, что я — не вещь. Вместо этого я сжала зубы, почувствовала, как под кожей пульсирует кровь, как руки дрожат, но внешне оставалась ровной: подбородок чуть приподнят, глаза холодны, губы сжаты в тонкую линию.

Я резко отдернула руку, ощущая, как напряжение в теле мгновенно растёт, но вместе с этим появляется чувство свободы — наконец я контролирую ситуацию, а не он. Кол мгновенно понял свою ошибку; его хватка ослабла, и он отпустил моё запястье.

— Не злись, ведьма, — произнёс он тихо, с лёгкой ухмылкой, словно шутя, но в его голосе скользила ирония, и что-то ещё — признание, что он перешёл грань.

Я повернулась к нему с ледяным взглядом, сжала кулаки и выдохнула:

— Оставь меня в покое, хотя бы на сегодня.

С этими словами я резко развернулась и ушла, чувствуя, как шаги отдаляются от его присутствия. И тут же, словно щёлкнул переключатель, память о Коле рассеялась. Его лицо, голос, смех — всё растворилось в пустоте. Так работало его внушение: не видишь его — и не помнишь. Лёгкость одновременно радовала и пугала: я больше не ощущала следа его вмешательства, но внутри осталась пустота, которую он всегда оставлял после себя.

***

Я оперлась на столик рядом, позволяя ногам растянуться, чувствуя, как усталость уходит вместе с напряжением дня. Каблуки, казавшиеся вечностью на моих ступнях, наконец покоились в чужих руках — я внушила рандомной девушке в кроссовках поменяться со мной обувью, и теперь ощущение лёгкости и свободы разлилось по телу. Мои ноги, наконец, могли быть ниже, ближе к земле, и каждый шаг отдавался мягким комфортом. Воздух вокруг казался легче, город — ярче, а я — чуть менее замкнутой в своей вечной тьме. Это мгновение, простое и почти детское, принесло чувство маленькой победы над самой собой.

Вечерний воздух был густой и тёплый, пахнущий специями и уличной едой. Люди сновали туда‑сюда, не замечая друг друга, не замечая и меня. Я стояла посреди улицы, глядя на циферблат телефона — семь. Всего лишь семь. Слишком рано, чтобы прятаться в отеле и притворяться, что мне спокойно.

Я глубоко вдохнула и огляделась. Вдалеке переливались огни — неоновые вывески, гул музыки, громкий смех. Клуб. Местный, шумный, живой. И в этот миг я решила: почему нет? Я заслужила ночь без контроля, без клауса, без его вечных правил.

Двигаясь по тротуару, я чувствовала, как с каждой секундой город будто распахивается навстречу — шум улиц, голоса, запах алкоголя и сигарет, свет, бьющий по глазам. Всё это было реальнее, чем что‑то за последние месяцы.

Возле входа стоял охранник — массивный, с безразличным лицом, будто вырезанным из камня. Он поднял руку, когда я подошла, и хрипло произнёс:— Паспорт.

Я чуть приподняла бровь, не сдержав усмешки. Наклонившись к нему ближе, поймала взгляд — и прошептала почти ласково:— Уйди с дороги.

Его взгляд помутнел, тело расслабилось. Он послушно отступил в сторону, словно так и должно быть.

Я прошла мимо, и губы сами собой тронула ухмылка.Всё. Никаких границ, никаких правил. Музыка звала, и я шагнула внутрь.

Бар был жарким, гулким, полным запахов алкоголя, пота и дешёвых духов. Музыка гремела, биты сливались в непрерывный ритм, заставляя людей двигаться, забывая обо всём. Свет прожекторов мелькал по лицам, создавая иллюзию хаоса и бесконечного движения.

Я протискивалась сквозь толпу, ощущая, как на меня косо поглядывают слишком самоуверенные мужчины, пытаясь привлечь внимание. Но я не замечала их, с лёгкостью отталкивая и игнорируя. Я шла уверенно, словно вся эта толпа — лишь фон, лишённый значения.

Подойдя к барной стойке, я встретила взгляд бармена. Он приподнял бровь, но моя мягкая, спокойная улыбка успокоила его. Голос прозвучал ровно и уверенно:— Один виски, пожалуйста.

Он кивнул, повернулся, и я наблюдала за его действиями, пока стакан наполнялся янтарной жидкостью. Мир вокруг — шумный, бурлящий, хаотичный — вдруг стал второстепенным. На передний план вышло только это мгновение: я, бар, мой виски. Всё остальное — пустота, которую я сама выбирала.

Я замерла на месте, чувствуя, как слова бармена словно задели что-то глубоко внутри. Его голубые глаза были странно проницательны — не поверхностно любопытные, а те, что видят сквозь оболочку.

Я опустила взгляд на стакан с виски, почувствовав, как пальцы сжали его чуть сильнее. Его тихий, ровный голос продолжал эхом звучать в голове:

— У вас грустные глаза. Чересчур грустные.

В груди что-то защемило. Я не знала, что ответить. Слова застряли на губах, а он лишь спокойно ждал, как будто не требуя ответа, а предлагая возможность признать то, что давно пряталось.

Я сделала глоток, ощущая горечь напитка, и подняла взгляд, встретившись с его глазами. Там не было насмешки, не было любопытства — только тихое, удивительно внимательное понимание. На мгновение город вокруг перестал существовать: музыка, толпа, свет — всё растворилось, оставив только нас и эту странную, неожиданную честность.

Попытка ответить замерла на губах, когда за спиной ощутилось чье-то присутствие. Я обернулась, и взгляд мой наткнулся на Кола. Словно удар током, память о нем пронзила меня. Снова он. Неужели род Майклсонов никогда не оставит меня в покое?

Бармен, словно почувствовав неладное, тут же отвернулся, погружаясь в работу, и опустил взгляд, избегая встречи.

- Я же извинился, ведьмочка, – промурлыкал Кол, сжимая мой локоть. В его голосе сквозила насмешка.

- Насрать мне, извинился ты или нет.

Выпалила я, чувствуя, как внутри поднимается волна дерзости. Вести себя так с первородным было безумием, граничащим с самоубийством. Кол в ответ лишь сильнее сдавил мой локоть.

— Какие громкие слова для пешки моего брата, — произнес он, и смех его резанул слух, словно осколок стекла. Если последний год лучом надежды озарял мою жизнь, то сегодня его слова вонзились в самое сердце, бередя старые раны.

Я попыталась рвануться прочь, броситься сквозь толпу, но клуб оказался словно живым водоворотом — люди, смех, музыка, свет — всё смешалось, сковывая мои движения. Моя попытка вырваться наткнулась на его присутствие; он шел за мной, точный и неотвратимый, словно тень, не позволяя ни шагу уйти от себя.

Его взгляд пробежал по мерцающему залу, цепляясь за каждый силуэт, будто выслеживал цель, но затем его глаза снова встретились с моими. И в этом моменте, когда музыка и свет казались далекими эхами, он улыбнулся — хищно, властно, с полной уверенностью в своей власти надо мной.

И вдруг губы его, жадные, властные, не терпящие сопротивления, сомкнулись на моих. Я почувствовала остроту его прикосновения, тепло и силу одновременно, и на мгновение весь клуб исчез, оставив только нас двоих в этом хаотичном мире света, музыки и чужих тел.

Я резко осознала происходящее — как только реальность ударила меня по лицу, я оттолкнула Кола, руки дрожали, губы жгло от прикосновения его кожи, и я с силой вытерла его след со своих губ.

— Ты с катушек съехал? Что ты творишь?! — мой крик разнесся по всему клубу, оглушая музыку и разговоры. Я чувствовала, как все взгляды устремлены на нас, но мне было всё равно.

Кол лишь тихо посмеялся, его глаза встретились с моими, и в этом взгляде пряталась и шутка, и угроза, и... что-то ещё, что я не могла определить сразу. Он улыбнулся, медленно, почти невинно, словно делал что-то, что, несмотря на весь ужас момента, было правильным.

И внезапно — его не стало. Он исчез так же легко, как появился. Но в отличие от прошлых раз, я не забыла. Я помнила. Всё. Каждый оттенок, каждое прикосновение, каждое чувство, что он пробудил во мне. Он снял внушение. И в этой памяти таилась новая сила — я знала, кто он, и кто я в этом хаосе.

               *** ОТ ЛИЦА КЛАУСА***Я смотрел на них из тени — не столько видя, сколько чувствуя каждое движение. Они стояли у барной стойки: горячая светская суета клубной ночи, музыка как пульс, и посреди этого ритма — она, Кэтрин, в чужих руках. Сначала их разговоры разрезали воздух, быстрые, острые как лезвие; потом слова превратились в прикосновения, прикосновения — в поцелуй. В этом поцелуе для меня остановилось всё остальное: свет стал тусклее, удар баса — тише, люди — размытыми силуэтами, а перед глазами осталась только она, прижавшаяся к своему младшему брату.

Внутри меня загудело — низкий, едкий звук, который нельзя было заглушить музыкой. Это была не просто ревность — это была голая, животная боль, которая сводила челюсти и делала пальцы тяжёлыми, как утюги. Я ощущал её запах — парфюм и крошечный след табака на её волосах, и это ощущение как нажим на виски: каждый вдох причинял резь. Сердце колотилось не громче грома, а тихо и смертельно, как зажатая пружина. Я хотел выхватить её из этих объятий, разорвать улыбку с чужого лица, швырнуть его к барной стойке — и потом забыть обо всём. Хотел убивать — не ради злобы, нет, а из желания вернуть назад то, что мне казалось потерянным.

Но я молчал. Это молчание было не пустотой — это было решение, как холодный нож, вонзённый глубоко и без звука. Я видел, как в толпе нет ни одного свидетеля моего внутреннего шторма; шум клуба прикрывал меня как плащ. Было глупо дёргать струны сцены здесь и сейчас — можно было перепугать её, испортить момент, вызвать насмешку. Проще было ждать, просчитать каждый шаг, дождаться её возвращения в гостиницу, где мир сужался до дверного коридора и до стен, которые знали только наши лица.

Ревность жгла меня изнутри, превращая терпение в нечто активное и зубастое. Я улыбался, и в улыбке таился расчёт: не немедленное разрушение, а методичное восстановление контроля. Я давил на себя, как на рану, и это давление делало меня внимательнее — я замечал мелочи: как она поправляет прядь волос, как пальцы её спутника обвивают талию, как его дыхание учащается. Каждая мелочь — маленький штырь, вонзающийся глубже. И чем сильнее я сдерживался, тем громче становился внутренний крик, который я умел превращать в ледяную безмолвную угрозу.

Когда он исчез, оставив её одну, первая волна отчаяния катнулась по телу и почти захлестнула. Но я сделал шаг назад и не рванулся вперёд. Это было сознательное напряжение — как та, что натягивают перед выстрелом. Я уходил вместе с толпой, растворяясь в ней, но внутри меня было уже начерчено всё: палатка маршрутов, слова, которые я скажу позже, линии давления, которые приведут к нужному результату. Ревность не позволяла мне быть слабым — она ковала план. И пока мир вокруг продолжал гудеть и смеяться, я шёл молча, с опухшей от сдерживаемой ярости грудью, затаившийся и готовый развернуться в нужный момент, чтобы забрать то, что считал своим.

***

Я дождался её возвращения в номер, хотя вернулся первым. Сидел на краю кровати — тишина вокруг была плотная, как влажный мешок, только тусклый коридорный свет делал силуэт двери едва видимым. Когда она вошла, всё в ней говорило не о спокойствии, а о распаду: удивление, усталость, страх — тот самый старый страх, который я давно уже не видел на её лице, словно он ползал по костям и застрял в горле. Она остановилась в проёме, глаза метали беспомощные искры, губы слегка дрожали; хотела было что-то сказать.

— Клаус, я... — прошептала она, слова ломались в воздухе.

Я не дал ей закончить. Улыбка просто поползла по лицу — холодная, тонкая. Протянул ей пакет крови: он слегка блестел в свете, тихо переливался в руке, и эта обычная, кажущаяся спасительной вещь в этот момент выглядела как ловушка. Её удивление застыло на лице; повод для надежды промелькнул одним движением. Я сказал коротко:

— Ты наверняка голодна.

Она поверила — доверие у неё сейчас было хрупким, как треснувшая глазурь. Усмешка её стала нежной, почти дитячей, когда она взяла пакет и прикоснулась к нему губами. Но сделав только глоток, она отпрянула и закричала. В её голосе был ледяной шок, в глазах — предательская растерянность. Я видел, как вербена начинает действовать: в её теле вспыхнула слабость, цвет покрылся туманом, ноги предательски подкосились.

Моя ухмылка растаяла. Я встал, подошёл тихо — без суеты, с той тихой опасностью, которая только делает ближний удар ещё страшнее. Мои пальцы сомкнулись на её шее — не слишком сильно, но достаточно, чтобы отрезать свободу дыхания, чтобы её взгляд сотресся. Толкнул в стену: звук их тела о штукатурку был отрывист и сух, как удар старого шкафа. Она упала, ладони вцепились в холодный пол, волосы рассыпались по щеке, губы расползлись, пытаясь собрать воздух.

— Шлюха! — вырвалось у меня. Слово гремело по комнате, звуковая волна больно била по спине её сознания. Я наклонился — не крикнул, а именно подошёл близко, чтобы слышать каждый хрип, каждую попытку дышать. Её руки дрожали, пальцы пытались зацепиться за ковер, за мою одежду, за любую опору. Я чувствовал её пульс — неубедительный, учащённый; запах крови был рядом, и в нём теперь смешивались металлические ноты и горечь вербены.

Она пыталась прийти в себя, судорожно ощупывала шею, рот — глаза то закрывались, то снова открывались. В её взгляде мелькнула мольба, но она не сумела сформулировать её — слова таяли на губах. Я стоял над ней, и в этой паузе было всё: холодный расчёт и внезапная, почти животная ярость, которая не требовала оправданий. Комната сжалась до одного дыхания; лунный свет на пыльных шторах казался далеким и безучастным.

Её дыхание стало прерывистым, губы посинели, а звон в ушах заглушал остатки рациональности. Я крепче сжал руку, чтобы она почувствовала — не от боли как таковой, а от того, что её мир теперь держится на моём жесте. Она попыталась встать — ноги отказали. Я оттолкнул её ещё раз, и она рухнула обратно, оставив на стене тёмный отпечаток ладони. На лице у меня не было жалости; вместо неё — холодное удовлетворение от того, что порядок восстановлен.

— Ты не умеешь ценить доброту, Кэтрин, — произнёс я тихо, почти спокойно, но это спокойствие звенело, как натянутая струна.

Она стояла передо мной, дрожащая, глаза распахнуты, дыхание сбивчивое. Я шагнул ближе, схватил её за оба запястья — крепко, без шанса вырваться — и приподнял, заставляя поднять голову и смотреть на меня. Её взгляд метался, пытался избежать моего, но я держал её, не давая уйти даже во взгляде.

На ресницах блестели слёзы — не те, что умоляют, а те, что выжигают кожу, когда текут. Я видел, как они срываются с уголков её глаз, падают на запястья, тонут в моих пальцах. Но мне было всё равно. Это не трогало. Слёзы не очищают тех, кто лжёт, они просто делают ложь красивее.

Она судорожно втянула воздух, и в следующую секунду её голос прорезал тишину, сорвавшись почти на крик:

— Доброту? — она произнесла это слово, будто оно было ядом. — Ты правда смеешь произносить это слово? В тебе нет даже намёка на неё!

Каждое слово било, как пощёчина, но я не отводил взгляда. Только сильнее сжал её запястья, чувствуя, как под пальцами напряглись сухожилия, как под тонкой кожей бешено колотится пульс. Её лицо было близко — слишком близко, чтобы скрыть дрожь губ, чтобы спрятать ту смесь страха и гнева, которая рвалась наружу.

Воздух между нами стал вязким, как дым после пожара. Я смотрел на неё долго, без единого слова, пока её крик гас в тишине, оставляя только сиплое дыхание. Она всё ещё пыталась вырваться, но силы уходили, и я чувствовал, как её сопротивление становится всё слабее — так же, как вера в то, что я когда-то был способен на доброту.

— Закрой рот, Катерина! — крик сорвался с губ, хриплый, будто из самого нутра, и в ту же секунду я почувствовал, как клыки прорезают десну, вырываясь наружу. Зверь во мне больше не спал — он выл, требуя крови, требуя тишины.

Катерина не дрогнула. Её плечи вздрагивали от рыданий, но взгляд оставался прямым, упрямым, как лезвие. Она не отвела глаз, даже когда я шагнул ближе, когда тень от моего тела легла на её лицо.

— Почему? — её голос был сорван, но твёрд. — Убьёшь меня?

Слёзы струились по щекам, пропитывали ворот платья, стекали по шее, смешиваясь с дыханием, которое дрожало от страха и ярости. Она сделала полшага назад, но не отступила — просто пыталась удержать равновесие под натиском моего взгляда.

— Ты уже убил, — прошептала она, но слова прозвучали громче любого крика. — Когда объявил мне, что меня ожидают веки мучений.

Её голос дрожал, но в нём не было слабости — только боль, обнажённая до костей, и отчаяние, которому уже нечего терять.

— С того дня я мертва, Клаус. — Последние слова сорвались с её губ, словно приговор. — Мертва!

Я не выдержал. Всё внутри рвануло, будто что-то оборвалось — хищный инстинкт прорвался наружу, не спрашивая разрешения у разума. Я шагнул к ней, схватил за волосы — резко, почти зверски — и заставил опуститься на колени. Её дыхание сбилось, пальцы судорожно сжались, но я не дал ей времени ни на крик, ни на взгляд. Сам опустился рядом, и прежде чем она успела понять, что происходит, мои клыки уже вонзились в её шею.

Грубо. Сильно. Без остановки.

Кровь ударила во вкус — горячая, солоноватая, с привкусом отчаяния. Она закричала, звук пронзил воздух, разорвав остатки человеческого во мне. Мне хотелось завыть вместе с ней — от ярости, от боли, от той невыносимой связи, что связывала нас даже в этом зверстве. Но я не останавливался.

Её руки метались — то отталкивали, то цеплялись за мою рубашку. Она била меня в спину, ногтями рвала кожу, срывалась на хрип, пока я жадно пил, будто в этом кровавом действе мог утопить собственную вину. Слёзы стекали по её лицу и касались моей кожи — горячие, как сама жизнь, которую я отнимал.

Мне было всё равно. Или я заставлял себя думать, что всё равно.

Потому что где-то под всей этой яростью, под этим звериным голодом, сердце тоже кричало. Оно стонало от каждого её звука, от того, как она дрожала в моих руках, от того, как легко я превращал любовь в наказание.

Я не мог перестать. Не тогда, когда в памяти снова всплыл образ — она, смеющаяся рядом с другим. Её взгляд, тёплый, не для меня. Это жгло сильнее вербены, сильнее солнца.

И в каждом глотке, в каждом движении зубов я будто рвал не кожу, а время — то, где ещё мог простить.

— Клаус, пусти! — её голос сорвался на визг, захлёбываясь воздухом, а я даже не ответил. Только одной рукой сжал её плечо, другой — мягко, почти ласково — провёл по макушке, по спутанным волосам. Пальцы скользили по ним медленно, будто утешая, хотя в этом прикосновении не было ни капли утешения.

Я продолжал. Горячая кровь текла по губам, по подбородку, впитывалась в кожу. Каждый глоток был огнём, жгущим изнутри, и всё же я не мог остановиться. Сила в ней убывала, дыхание становилось рваным, и с каждым её движением я чувствовал, как жизнь уходит из тела, тонкими, дрожащими волнами.

— Пожалуйста... — прошептала она, и голос её уже не звучал как просьба — это был выдох, последний осколок воли, растворяющийся в тишине.

Я чувствовал, как дрожь пробегает по её телу, как пульс под кожей становится всё слабее. Её руки ещё пытались оттолкнуть меня, но в этих движениях не осталось силы — лишь инстинкт, остаток борьбы.

Когда мои клыки наконец оторвались от её шеи, я медленно отступил на шаг, ощущая, как трепещут мышцы, напряжённые в каждом движении. Пальцы сами собой провели по крови на подбородке, ощущая липкость, тёплую и металлическую. Капли стекали на пол, тихо ударяясь о деревянные доски, оставляя тёмные пятна, которые казались маленькими следами того хаоса, что мы только что пережили.

Я посмотрел на неё. Она сидела на коленях, плечи ссутулились, волосы прилипли к коже, глаза широко раскрыты. Рана на шее уже почти исчезла, будто её тело пыталось исправить всё мгновенно, стереть след моего зверства. Но глаза... глаза не могли быть исцелены так быстро.

В них горел страх — холодный, ровный, как лёд, который медленно пробирается в кости. В них была боль, глубокая и яркая, как вспышка огня, оставляющая ожоги на сердце. В них же плыло разочарование, тихое, но нестерпимое, как груз, который невозможно сбросить.

Я смотрел и понимал: никакая зажившая шея не способна стереть то, что теперь живёт в этих глазах. И чем дольше я смотрел, тем сильнее в груди стучало чувство пустоты — чувство того, что я сам стал причиной её смерти, ещё когда она была жива.

*****

Один миг — и мы уже в самолёте. Металлический гул двигателей, слабое мерцание огней в салоне и запах замкнутого воздуха — всё это смешалось в странную тишину, которая давила на грудь. Я сижу у окна, смотрю наружу, словно впервые вижу облака, городские огни, как будто каждый миг за стеклом — это новое открытие, хотя знаю, что видел это тысячу раз. На лице — холод и боль, те самые, что оставляют шрамы не на теле, а внутри.

Она сидит рядом. Тело неподвижное, взгляд пустой, глаза отражают лишь ту пустоту, что поселилась в ней после всего, что случилось. Ещё пару часов назад она плакала в моих объятиях, и это движение, этот хрупкий момент доверия был почти реальностью. Сейчас его нет. Всё исчезло, оставив лишь оболочку — холодную, неподвижную, бесчувственную.

Мы летим в Чикаго. И с каждой минутой полёта я знаю: с нашим возвращением вернётся и она. Не прежняя, не та, которой могла быть. Вернётся ненависть — тихая, затаённая, как яд, который растворился в крови, но не исчез. И я чувствую её уже сейчас, как тяжесть в воздухе между нами, как шепот, который обещает, что этот день не отпустит ни меня, ни её.