Глава 6. Твоя кровь - как яд..

Это продолжалось. Бесконечно, неумолимо, как замкнутый круг, из которого невозможно выбраться. Он приходил снова и снова — каждый день, в одно и то же время, с одинаковой холодной решимостью на лице. Сначала дверь медленно скрипела, впуская узкую полоску тусклого света, и сердце в груди начинало биться быстрее, как зверёк, загнанный в клетку. Я знала, что ждет впереди, но не могла ничего изменить. Его шаги, тяжёлые, размеренные, эхом отдавались по каменным стенам, и этот звук заранее вгрызался в сознание, лишая последней надежды. Он не говорил лишнего. Только приходил, делал то, ради чего спускался сюда, и уходил, оставляя после себя пустоту и ноющую боль, которая казалась бесконечной.

Иногда он приводил с собой других. Хотел посмотреть,как я себя контролирую.Они наблюдали, иногда молча, иногда переговариваясь между собой. Их шёпот сливался в едкую какофонию, от которой хотелось зажать уши руками, но сил на это не оставалось. Я больше никого не видела — только его и этих случайных жертв. Мир за пределами подвала исчез, сузился до холодных камней пола, цепей на руках и боли, которая приходила неизменно вместе с его шагами.

Сегодня всё повторилось. Он избивал меня, как всегда, методично, без капли жалости. Его ноги и руки оставляли на моём теле новые синяки, поверх старых, ещё не успевших исчезнуть. Я ощущала, как каждый удар впечатывается в кожу, как ребра гулко отзываются болью, как дыхание срывается на хрип, и каждое движение отзывается вспышкой огня под кожей. Я лежала на холодном полу, не в силах подняться, и холод камня впивался в израненное тело, будто напоминая, что даже земля подо мной не готова принять меня с теплом.

Он схватил меня за руки — сильные, железные пальцы вонзились в кожу, оставляя следы, от которых невозможно будет избавиться. Я не успела даже вдохнуть, как он резко швырнул меня в сторону, будто я была чем-то лишним, ненужным, безжизненным. Тело взлетело в воздух, а затем с глухим ударом встретилось с холодной стеной. В тот миг весь воздух вышибло из лёгких, в голове загудело, и я скользнула вниз, ударившись спиной и боком, чувствуя, как кости ноют, словно вот-вот треснут.

Я давно перестала с ним разговаривать. Молчание было единственным оружием, которое у меня оставалось. Несколько дней назад я решила больше не отвечать на его слова, не умолять, не оправдываться. В этом просто не было смысла. Каждое слово превращалось в его победу, в новую причину для жестокости. Я замкнулась, будто спряталась внутрь себя, и теперь могла только молча выдерживать всё, что он приносил.

Он подошёл ближе. Тень его закрыла слабый свет, и я ощутила, как его рука снова сжимает мою шею. Он поднял меня с пола, словно я ничего не весила. Воздух сразу перекрылся, горло болезненно сжалось, и я заскребла пальцами по его руке, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Но он держал крепко, с холодной уверенностью, будто игрался с моим телом, испытывая его пределы.

Заставив меня открыть рот, он влил внутрь жидкость, от которой я сразу закашлялась. Я узнала этот вкус — резкий, горький, обжигающий. Вербена. Я уже поняла: это яд для вампиров. Я не знала, зачем он делает это со мной, но каждый раз всё повторялось. Жидкость обжигала горло, будто я проглотила огонь, который не угасал, а растекался всё глубже.

Я захлебнулась кашлем, дыхание сбилось, а тело предательски дрожало, теряя последние силы. Хотелось кричать, хотелось умолять, но горло сжимало так сильно, что я могла лишь издавать сдавленные звуки, больше похожие на хрип. Слёзы сами полились из глаз, горячие, солёные, и тут же смешались с кровью, что сочилась из разбитой губы. Солёно-горький вкус разливался по рту, мешался с ядом, и от этого становилось ещё хуже.

Вербена проникала в кровь, в каждую жилку, в каждую клетку тела. Я чувствовала, как она распространяется по венам, словно раскалённое железо, и каждый её рывок оставлял после себя огненную дорожку. Это было невыносимо. Тело ломило, мышцы сводило судорогами, слабость цепко сковывала каждое движение. Даже пошевелиться пальцем стало невозможным — всё вокруг превратилось в тягучий кошмар.

Мир постепенно темнел. Картинка расплывалась, словно кто-то медленно гасил свет. Сначала краем глаз я видела очертания его фигуры, смазанные, угловатые. Потом — лишь тени. Всё растворялось, будто я тонула в вязкой чёрной воде. Я ощущала собственные слёзы, стекавшие по лицу, но уже не могла их остановить. Боль, усталость, яд — всё сплеталось в один мучительный кокон, лишая меня дыхания, мысли, жизни.

Я хотела плакать громче, но сил не осталось. Я хотела закричать, но воздух не подчинялся. Я просто уходила в темноту, слушая собственное сердце, которое билось всё тише и тише, как барабан, затихающий вдалеке.

– Тебе больно, моя драгоценная? – его голос прозвучал с притворной мягкостью, словно он говорил не о пытке, а о каком-то безобидном пустяке. Но смех, вырвавшийся следом, был резким, хищным, и разрезал тишину, как острый нож.

Его пальцы сомкнулись на моей руке ещё крепче, словно железные тиски. Сначала это было просто неприятно, но вскоре хватка стала такой, что я почувствовала, как кости поддаются под давлением. Внутри что-то хрустнуло, и от этого звука мне стало дурно. Боль вспыхнула мгновенно, как молния, пронзив руку от запястья до плеча. Она была острой, безжалостной, и ударила так сильно, что я не удержалась — из груди вырвался крик, короткий, сдавленный, больше похожий на стон, чем на настоящий вопль.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, тяжёлое, словно обжигающий ветер. Его губы почти касались моего уха, и каждое слово, произнесённое им, словно вонзалось внутрь, впитывалось в кожу, разливалось холодом по позвоночнику.– Неужели? – его интонации были наполнены издёвкой, – А мне казалось, ты сильная девочка. Разве принцессам больно от таких пустяков?

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. Губы дрожали, и я чувствовала солёный привкус крови — где-то я прикусила себя, но это было лучше, чем позволить ему услышать мой новый стон. Слёзы застилали глаза, но я моргнула, прогоняя их. Нельзя. Я не имела права показывать ему, что он побеждает.

– Ты ошибаешься, – прохрипела я, слова вырывались с трудом, сквозь сжатое горло и пересохший рот. – Мне совсем не больно.

Он резко выпрямился, отстранившись лишь на мгновение, чтобы разглядеть моё лицо. Его глаза блеснули, холодные и внимательные, словно он пытался заглянуть прямо вглубь моей души. Он прищурился, наклонил голову, будто изучая картину, в которой ему нужно было найти скрытый изъян.– Врёшь, – прошептал Ник наконец. Его голос был едва слышен, но я почувствовала, как он отозвался во мне холодной волной. – Я вижу это в твоих глазах. В каждом вздрагивании твоих губ, в каждой искре страха, что ты тщетно пытаешься скрыть. Но ничего... – он улыбнулся криво, почти беззвучно. – Я научу тебя не врать.

Клаус отпустил мою руку так резко, что я едва удержалась на ногах. Рука повисла безвольно, тупая боль расползалась по костям, отдавалась пульсацией в каждом пальце. Я отшатнулась, инстинктивно прижимая её к себе и массируя ушибленные суставы, будто это могло хоть немного облегчить жгучую боль. Но облегчение не приходило — кости ныли, мышцы сводило, каждая клетка кричала от перенапряжения.

Он начал расхаживать по подвалу, мерно, размеренно, как зверь, который кружит вокруг своей жертвы. Каждый его шаг отдавался в моём теле, будто земля подо мной содрогалась. Его глаза блуждали по помещению, но я знала — он видел только меня.

– Ты снова показываешь то, какая ты слабачка, – произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. Только холод, только насмешка.

Слова обрушились на меня тяжелее, чем удары. Моё сердце болезненно сжалось в груди, словно кто-то схватил его и сдавил до хруста. Воздух стал тягучим, каждое дыхание давалось с трудом. Я старалась не показывать, что эти слова ранят меня больше, чем физическая боль, но внутри всё разрывалось.

Клаус резко остановился. На мгновение повисла напряжённая тишина, такая плотная, что казалось, сам воздух застыл. А потом он рассмеялся. Громко, во весь голос. Смех его заполнил всё пространство подвала, ударился о стены, отразился и вернулся эхом, превращаясь в хор, в пугающий, безумный звук. Этот смех проникал под кожу, вызывал дрожь в каждом нерве, в каждой мышце.

— Скажи мне, дорогая, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло мою кожу. Голос Клауса был мягким, почти ласковым, но в этой мягкости слышался яд. — Зачем же ты так отчаянно борешься за жизнь, если ты ни на что не годна?

Слова ударили больнее, чем его руки. Они медленно, как капли яда, просачивались внутрь, заставляя сердце сжиматься и глотку сводить судорогой. Я стиснула зубы, чтобы не выдать дрожь, но взгляд его цеплял, как когти, не давая отвернуться.

Я подняла взгляд медленно, будто сквозь вязкую толщу воды. Каждый миллиметр движения отдавался болью — в шее, в спине, в разбитых губах. Но я всё же подняла голову. Его глаза встретили мой взгляд. В них не было ни капли жалости — только насмешка, холодная, выверенная, почти равнодушная. Он будто наслаждался самим процессом — тем, как я, сломленная и израненная, всё ещё упрямо смотрю на него снизу вверх.

Клаус стоял напротив, небрежно, словно устал от этой сцены, но что-то в его лице выдавало удовольствие. Он склонил голову чуть набок, и слабый отблеск света задел его глаза — они сверкнули, как осколки льда. В уголках губ играла та самая хищная тень улыбки, что всегда предшествовала боли. Я видела, как напряглась линия его челюсти, как пальцы на мгновение сжались в кулак, будто он сам решал, стоит ли тратить силы на ещё один удар.

И вдруг, глядя на него, я ощутила что-то другое — старое, забытое, но всё ещё живое воспоминание. Его глаза... в них было нечто знакомое. Та же холодная расчетливость, то же удовольствие от контроля, то же стремление подчинить. Как у него. Как у моего отца.

Я вспомнила тот самый взгляд, под которым я росла — жёсткий, непоколебимый, всегда полон разочарования. Но отец хотя бы не смеялся. Он не находил удовольствия в боли. Он ломал — не ради наслаждения, а ради послушания. Клаус же делал это с извращённым удовольствием, будто каждое моё содрогание было для него наградой. И это делало его хуже. Намного хуже.

Я не отводила глаз. Не могла. Не позволяла себе. Пусть он видит — я всё ещё здесь. Пусть его бесит моё молчание. Пусть ему будет невыносимо, что даже теперь, с изломанным телом, я не умоляю, не плачу, не отворачиваюсь.

Он чуть приподнял бровь, словно забавляясь моим вызовом. Сделал шаг ближе — медленно, неторопливо. Каменные стены подвала будто сузились, воздух стал плотнее. Его запах — смесь крови, металла и чего-то неуловимо хищного — заполнил всё пространство между нами. Он наклонился так низко, что я чувствовала каждое его дыхание, тёплое, тяжёлое, и в нём не было жизни — только голод.

Я не сказала ни слова. Просто смотрела.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, и провёл пальцами по моей щеке. Кожа под его прикосновением будто вспыхнула — не от тепла, а от отвращения. Я сжалась, но не отпрянула. Пусть тронет. Пусть убедится, что даже касанием он не способен меня уничтожить.

– Всё ещё гордая, – прошептал он, не отводя взгляда. – Забавно. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Я не ответила. Лишь продолжала смотреть на него, будто через него, в пустоту, где когда-то был кто-то другой. Элайджа.

Имя всплыло в голове, как тихий шёпот, как упрёк. Я не знала, сколько дней прошло с тех пор, как он исчез. Недели? Месяцы? Время здесь не имело значения. Всё слилось в один бесконечный день, в одно повторение боли и ожидания. Но где он? Почему не пришёл?

Каждый вечер, когда Клаус уходил, я думала о нём. О его голосе, спокойном, ровном, о взгляде, в котором всегда было что-то непостижимо тёплое — то, чего мне сейчас не хватало, отчаянно, до боли. Иногда я пыталась убедить себя, что он ищет меня. Что просто не может найти. Что всё это — временно.

Но чем дольше длились дни, тем сильнее сомнение разъедало изнутри. Сомнение,что я хочу жить.

Я думала об этом, когда Клаус в очередной раз поднимал руку. Когда кровь стекала по шее, оставляя тёплые следы. Когда я глотала боль, зажимая зубами крик. Только эти мысли и спасали. Они были единственным, что напоминало, что я когда-то жила иначе — не в подвале, не в цепях, не среди стен, пахнущих железом и страхом.

Элайджа. Его имя звучало внутри, как молитва, как проклятие, как последний якорь.«Неужели ты не придёшь? — думала я, чувствуя, как очередной удар обрушивается на тело. — Неужели тебе всё равно, где я?»

Я ловила каждую мысль, цеплялась за неё, пока Клаус делал с моим телом всё, что хотел. Это было единственным способом выжить.Не чувствовать. Не помнить. Не существовать здесь, в этом теле, которое давно перестало быть моим.

Только думать.О нём.О свободе.О том, что где-то за этими стенами всё ещё есть свет.

***Прошло ещё несколько дней.Те же стены, тот же запах сырости и железа. Всё здесь казалось застывшим во времени, как будто само пространство смирилось с тем, что выхода нет. Только шаги. Его шаги. Они возвращались каждое утро, как неизбежность.

Я сидела на холодном полу, опершись спиной о стену. Камень впивался в кожу, но мне было всё равно. В руках — металлическая чаша, почти пустая. Остатки крови — густой, тягучей, почти остывшей. Я медленно подносила её к губам, глоток за глотком, чувствуя, как мерзкий привкус железа смешивается с горечью отчаяния.Это был единственный источник жизни, который он мне оставлял. И даже он — не ради милосердия, а ради того, чтобы я не умерла слишком быстро.

С каждым днём я становилась слабее. Руки дрожали, мышцы отзывались болью на любое движение. Мир вокруг плыл, как в тумане. Иногда я слышала собственное дыхание — неровное, тяжёлое, будто где-то внутри лёгкие покрылись трещинами. Я не смотрела на дверь, не ждала. Не хотела видеть его.

Но он всё равно пришёл.

Скрип петель. Шаги. Звук ткани, шуршащей о пол. Он вошёл так, как всегда — уверенно, неторопливо, с той холодной грацией, которая принадлежала только ему. Я не подняла взгляда. Просто сидела, глядя на чёрную полосу тени, упавшую от его ног.

– Снова молчишь, – произнёс он с лёгким раздражением, но в голосе звучала привычная насмешка. – Какая ты упрямая, даже теперь.

Я не ответила. Не было смысла. Только сделала последний глоток — кровь коснулась губ, холодная, как лёд. Меня передёрнуло, но я допила до конца.

Он подошёл ближе.Я почувствовала, как воздух вокруг будто стал тяжелее, насыщенный его присутствием. Он остановился прямо передо мной. На мгновение стояла тишина — густая, вязкая, как перед бурей. Потом его пальцы сомкнулись на моём подбородке. Резко, без предупреждения.

Кожа под его рукой заныла. Он поднял моё лицо, заставив посмотреть на него.

Я не сопротивлялась, но и не встречала взглядом. Глаза мои были пустыми, уставшими. Всё во мне давно исчерпалось.

Он прищурился, словно рассматривая что-то с отвращением. На его губах появилась кривоватая улыбка — тень насмешки, больше похожая на удовлетворённое презрение.

— Становишься всё менее красивой с каждым днём... — произнёс он тихо, почти ласково, и тут же рассмеялся. Смех его прозвучал сухо, холодно, будто в нём не было ничего человеческого.

Я не ответила. Только моргнула, и в этот момент почувствовала, как по щеке стекает тонкая струйка крови — с рассечённой губы, из старой трещины.

Он провёл большим пальцем по этой капле, стерев её, а потом посмотрел на красное пятно у себя на коже. Усмехнулся.

— Не могу этого допустить, — сказал он, и в голосе прозвучала фальшивая забота. — Не хочу, чтобы моя маленькая игрушка теряла привлекательность.

Едва эти слова слетели с его уст, как Клаус внезапно схватил меня за руку. Хватка — резкая, болезненная, до костей. Я вскрикнула тихо, больше от неожиданности, чем от боли, но он лишь сжал сильнее, заставив подняться.

Ноги дрожали. Камень под стопами казался зыбким, будто земля готовилась уйти из-под меня. Всё тело протестовало, но он не позволил мне остаться на полу — рывком поставил на ноги, как куклу, которую выдернули из сна.

— Стоишь, — произнёс он тихо, почти без эмоций, будто проверяя, не упаду ли я.

Я стояла. Едва. Колени дрожали, дыхание сбивалось. Голова кружилась от слабости и голода. Он, будто чувствуя моё состояние, усмехнулся и сам опустился на пол, удобно, не спеша, скрестив ноги. Затем постучал ладонью по своим коленям.

Жест был однозначным.Приглашением. Приказом. Унижением.

— Садись, — коротко сказал он, не терпя возражений.

Я замерла. Внутри всё сжалось — мерзкое, липкое ощущение отвращения прокатилось по телу волной. Казалось, воздух в подвале стал плотнее, тяжелее, давил на грудь. Каждый инстинкт кричал нет, каждая клетка в теле отвергала эту идею.

Но голод был сильнее.Дикий, выматывающий, звериный. Кровь, что он давал, почти закончилась. Вены ныли пустотой, разум плыл. И я знала — если не сейчас, завтра я просто не встану.

Я медленно шагнула к нему. Каждый шаг — как через вязкое болото. Мир качался, будто я двигалась по краю пропасти. Когда я оказалась рядом, он снова постучал по своим коленям, на этот раз чуть нетерпеливее.

Я опустилась.Тело отозвалось болью — рёбра, спина, мышцы, всё горело. Я устроилась на его коленях, неловко, стараясь держаться подальше, но он тут же притянул меня ближе, к себе. Его ладонь легла на мою талию, уверенно, властно, будто я принадлежала ему.

Запах его кожи, его дыхания — всё было невыносимо близко.Я чувствовала, как стучит его сердце. Спокойно, размеренно, без малейшего беспокойства. В то время как моё — сбивалось, металось, билось слишком быстро.

Он провёл пальцами по моим губам — медленно, с каким-то извращённым интересом, будто изучая, как далеко может зайти. Пальцы были тёплые, и я почувствовала, как внутри поднимается волна тошноты.

Затем он указал на свою шею.Смех ушёл из его лица, сменившись холодной сосредоточенностью.

— Пей, — произнёс он тихо.

Одно слово.Как удар.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. На его шее — едва заметная пульсация, кожа натянутая, бледная. Вены звали. Слишком близко. Слишком жутко.

— Что, голодна? — прошептал он, чуть наклоняясь, чтобы сократить расстояние между нами. — Я же вижу, как ты дрожишь.

Я стиснула зубы, пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки.Мне было мерзко.Я ненавидела его. Всем сердцем, каждой частицей своего существа.

Но голод сжигал всё внутри. Он не оставлял выбора.И я склонилась ближе, чувствуя, как собственное дыхание смешивается с его, как сердце бьётся в унисон с ужасом, что гремел в груди.

Его рука мягко коснулась затылка, направляя.Я знала, что это унижение — ещё одна его игра.И всё же... я открыла рот.

Боль, страх, отвращение, ярость — всё смешалось в одно.В тот миг я ненавидела не только его — но и себя.За слабость.За то, что всё ещё жива.

Я почувствовала, как внутри всё перевернулось — звериное, подавленное, израненное существо во мне вырвалось наружу. Голод и ярость смешались, и прежде чем я успела подумать, я вцепилась клыками в его шею.

Кожа поддалась мгновенно, теплая, живая. Кровь хлынула на язык — густая, насыщенная, с тем металлическим вкусом силы, от которого мир вокруг поплыл. Она была обжигающе горячей, и я пила — жадно, без остановки, чувствуя, как слабость уходит, как каждая клетка тела вспоминает, что значит жить.

Он не пошевелился. Ни дрожи, ни звука боли — только короткая, довольная усмешка. Ему, кажется, даже нравилось наблюдать, как я теряю контроль.

Глоток за глотком, и тело наполнялось теплом. Сердце било чаще, кровь отзывалась в висках. Я слышала, как он дышит, ровно, спокойно, и это спокойствие раздражало. Я ненавидела его — и всё же не могла остановиться.

Его рука медленно опустилась, скользнула по моей спине, ниже, к пояснице. Пальцы сжали моё тело, и он легко приподнял меня, притягивая ближе. Я почувствовала его под собой — горячего, живого, реального. Его сила и моё бессилие переплелись в этом движении, и от этого становилось ещё отвратительнее.

Но я не остановилась.Пока кровь текла, пока её вкус оставался на языке, мне было всё равно. Я пила, словно вдыхала жизнь, зная, что этот миг — украден, грязен, но всё же необходим.

Я оторвалась от его шеи, задыхаясь, с алой каплей крови, стекающей по губам. Вкус ещё горел на языке — густой, пряный, как огонь. Я чувствовала, как сила пронизывает каждую клетку тела, возвращая тепло в конечности, жизнь в сердце. Даже тьма, что так долго обволакивала сознание, казалось, отступила.

На миг я позволила себе вдохнуть глубже — впервые за, наверное, вечность.Но миг — это всё, что мне позволили.

Резкий укол боли вспыхнул сбоку, чуть ниже лопатки. Тонкий, острый, как удар иглы. Я вздрогнула, но не сразу поняла, что произошло. Взгляд метнулся вниз — и я увидела: в моей коже торчит шприц, тонкий, блестящий, всё ещё дрожащий от недавнего движения.

Клаус сидел спокойно. Его глаза — холодные, внимательные, чуть прищуренные. Он даже не пытался скрыть усмешку.— Тихо-тихо, — прошептал он, — всё хорошо, моя дорогая.

Но ничего хорошего не было.Пламя, разлившееся по венам от его крови, сменилось другим — тягучим, чернеющим, как будто яд растекался внутри. Сила, которую я только что ощутила, начала уходить. Руки затряслись. Воздух стал плотным, тягучим.

— Чт... что ты... — слова застряли в горле, язык едва слушался.

Он отложил шприц, склонив голову набок, будто с интересом разглядывая мой страх.

Я попыталась отстраниться, но мышцы не слушались. Мир расплывался, края зрения темнели. Пульс грохотал в ушах. С каждым вдохом становилось тяжелее дышать.

Клаус поднял руку, провёл пальцами по моей щеке, как будто утешая.— Вот так, — тихо произнёс он, почти шепотом.

Боль усилилась. Вены словно горели изнутри, мышцы сводило судорогой. Сердце билось неравномерно. Тело не слушалось. Я попыталась оттолкнуть его, но пальцы соскользнули, бессильные, в воздухе.

Последнее, что я успела увидеть, — его лицо.Спокойное. Холодное. Почти довольное.

А потом всё исчезло.Свет сжался в тонкую линию, мир рухнул в чёрную бездну.И я провалилась — без звука, без крика, в ту самую темноту, из которой, казалось, уже не выберусь.

Хочешь, я продолжу сцену с пробуждения — где она приходит в себя после этого, не сразу понимая, где находится, и впервые замечает, что что-то изменилось в её теле после его крови и укола?