Глава 5. Слабачка.

Моя голова раскалывалась, будто кто‑то вбивал гвозди прямо в череп. Сначала я даже не поняла, открыла ли я глаза — вокруг стояла такая густая тьма, что казалось, она обволакивает меня, давит, проникает под кожу. Было холодно, сырость цеплялась к коже липким покрывалом, пахло плесенью, кровью и чем‑то металлическим. Это точно не была моя комната. Не было привычного шёпота шелка, запаха духов Ребекки, даже шагов «собачек» Клауса.

Я не знала, сколько прошло времени, но тело само подсказало ответ: больше суток. Голод рвал меня изнутри, выворачивал наизнанку, превращал каждый вдох в пытку. Я закричала, не сдержавшись:

— Клаус! Элайджа! Ребекка!

Голос отозвался глухим эхом, разбился о каменные стены и умер в темноте. Никто не ответил. Лишь звук моего собственного дыхания, короткого и сбивчивого.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Я смогла различить очертания комнаты — низкий потолок, стены из грубо обработанного камня, металлический столб в центре. Пахло подвалом, как в старых замках. Я попыталась пошевелиться — и только тогда поняла, что не могу. Руки не двигались. Запястья были сжаты холодными кольцами цепей.

Я дернулась, пробуя разорвать их, напрягала мышцы, но с каждым рывком по коже растекалась новая волна боли. Кожа на запястьях горела, словно её посыпали раскалённой солью.

Вдруг я услышала голос. Тот самый голос, от которого хотелось одновременно бежать и прижиматься ближе:

— Они пропитаны вербеной.

Звук шёл из темноты, ровный, спокойный, но с той лёгкой насмешкой, которую он любил. Это был Клаус.

Я не видела его, но знала, что он здесь. Смотрит. Наблюдает. Как всегда.

Я с трудом сглотнула комок в горле и выдала почти шёпотом, но с дрожью:— Куда... ты меня привел?

В голове плескалось слишком много мыслей, как будто шторм разрывал меня на куски. Клаус молчал. Он просто начал ходить взад-вперед по холодному полу, не обращая на меня внимания. Каждый его шаг отдавался эхом, будто удары сердца в пустоте.

Минуты тянулись бесконечно, и я уже почти собралась крикнуть ещё раз, когда он наконец остановился и медленно повернулся ко мне. Его глаза пронзили меня насквозь, и голос прозвучал тихо, но с железной холодностью:— Ты устроила цирк посередине города. Что обо мне подумали? Что я общаюсь с неконтролирующими себя вампирами?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Злость закипела в груди, и я громко выдала:— О тебе уже всё что угодно подумали!

Он рассмеялся, не шутливо, а с этой ледяной, почти звериной насмешкой, и подошёл ко мне медленно, каждый шаг словно отмерял мою слабость.— У тебя прорезался язычок, — сказал он, наклоняясь ближе. — Это ты у моей сестры научилась.

Не давая мне отвернуться, он схватил меня за челюсть. Сила его руки была невыносимой, сжимая кожу, будто он хотел прочитать через неё всю мою слабость. Его улыбка исчезла, оставив лишь холод и жёсткость.— Ты жалкая, Катерина. Ты слабая.

Я выплюнула в его лицо то слово, которое кипело во мне — я хотела оскорбить, хотела отпихнуть, хотела хоть как‑то вернуть себе власть над собственным телом. И тут же пожалела: внутри всё похолодело от страха, сердце забилось ещё быстрее, а голос в голове кричал — тебе страшно.

Он не сделал вид, что это задело. Наоборот — улыбка растянулась ещё шире, такая же ледяная, и он протянул руку. Пальцы коснулись подбородка, и я почувствовала, как кожа под ним дрожит. Он лениво провёл ладонью по моему лицу, снял с губ остатки слюны и усмехнулся — всего на секунду.

Потом он резко взялся за цепи. Я будто увидела это издалека — как будто это происходило не со мной: его пальцы сжались на холодном металле, мышцы на предплечье напряглись, и с треском, как будто лопнул тонкий лед, цепи рвались. Металл скрипнул, звеннул в сыром воздухе и разлетелся кольцами по каменному полу. Запястья будто отняло: боль от вербены вспыхнула новой волной, но тут же отступила, потому что вместе с цепями ушло и давление, то невидимое давление, которое держало меня внизу.

Он не помог мне встать. Он стоял надо мной, и в его взгляде читалось не то чтобы удовлетворение — скорее любопытство, как у охотника, который наблюдает, как ведёт себя пойманная дичь, когда ей дают шанс бежать.

— Ты думаешь, — сказал он тихо, так, что слова лизали мою кожу, — что я буду спасать тебя всегда? — Его губы улыбнулись иначе. — Но и ломать тебя я не стану, если ты сама не сломана безвозвратно.

Я чувствовала, как в горле подступает ответ, но голос зябко прерывался. Вместо слов я сжала кулаки до боли. Раны на запястьях горели, и кровавые царапины уже подсыхали, оставляя липкий след на коже. Холод от пола прошёл через меня, а мысли — как иглы: ты слабая. ты позволила себе быть сломленной.

Он шагнул назад, и тень от его фигуры растянулась по сырым камням. Где‑то далеко слышался гул города, но здесь — в этой дыре под землёй — был только наш дых и капающий где‑то ржавый звук.

— Ты хочешь власти? — заглянул он мне в глаза снова. — Значит, будешь платить за неё. И учиться. Жестоко. Быстро. Без пощады.

Эти слова ударили меня сильнее, чем его шлёпок по щеке может бы ударил когда‑то. Платить. Учиться. Без пощады. Они разверзли во мне что‑то холодное и ясное. Воспоминание той травяной поляны сразу выстрелило в голову — его голос тогда, уверенный, обещание, что судьбу можно изменить. Я вспомнила, как бежала, как смеялась. И в этой памяти — неожиданная, яркая искра.

Я встала, медленно, опираясь на дрожащие ноги. Руки болели, но были свободны. Свобода была горькой и странной — как запах вербены, который ещё держался по краям кожи. Я посмотрела на него, и в моих глазах уже не было только слёз — там зародилось что‑то другое: стальной блеск, который не сразу заметен, но который нельзя не увидеть, если вглядеться.

— Я не хочу твоей жалости, — выдавила я, голос ломался, но в нём было решение. — И не боюсь платить.

Он рассмеялся тихо, без злобы, скорее из интереса, и снова наклонился ко мне, так близко, что я почувствовала дыхание. Но на этот раз это дыхание не было угрозой — оно было вызовом.

— Тогда начнём, — сказал он и повернулся к двери, разрекая тьму своим силуэтом. — Ты узнаешь, что такое действительно контролировать себя. И либо ты станешь сильной, либо останешься куском мяса для тех, кто сильнее.

Его шаги удалялись. Я осталась в развалинной полутемной камере, с горящими запястьями и с крошечной, но твердой мыслью в голове: я изменю свою судьбу. даже если для этого придётся пройти через ад.

Он резко схватил меня за локоть и поднял с пола. Моё тело под его рукой дернулось, и я ощутила всю силу его контроля — каждый мускул, каждое движение будто измеряло мою слабость. Я сжала глаза, пытаясь опустить взгляд, но он не дал этого сделать. Его ладонь коснулась подбородка, и я вынуждена была поднять лицо и посмотреть ему в глаза.

— Всегда смотри врагу в глаза,моя драгоценная. — сказал он тихо, холодно, и в этих словах звучало предупреждение: он — мой враг.

Я ощущала, как его руки перемещаются по моему телу, каждый жест будто проверял, насколько я могу устоять перед ним. Я не понимала, что он делает, и, может быть, не хотела. Платье спадало с плеч, оставляя меня уязвимой, и он усмехнулся, видя моё замешательство и страх.

Внезапно я почувствовала два удара: один — в живот, другой — по щеке. Странно, но каждый удар был одновременно болью и... каким-то странным пробуждением чувств. Он шагнул ближе, и я едва успела отшатнуться, когда его взгляд вновь захватил меня, не давая отвести глаза.

Он приблизился так, что я ощущала тепло его дыхания, силу и напряжение рядом с собой. Его руки контролировали пространство вокруг меня, его присутствие было почти осязаемо, а я замерла, чувствуя смесь страха, напряжения и беспомощной ярости, не зная, как реагировать.

Моё тело было уязвимым, но разум остался острым — каждое его движение, каждый взгляд, каждый жест были уроком власти, контроля и границ, которые мне нужно было осознать, чтобы выжить.

Он вцепился мне в губы. Он был мне противен. Я ненавидела его. Или, пыталась это внушить самой себе. Дальше поцелуи перешли на шею, и я почувствовала, как его пальцы трогали мою грудь.

В голове вспыхнул хаос. Отвращение боролось с чем-то другим, пугающе знакомым и одновременно запретным. Мое тело, предательски, начинало откликаться на его прикосновения. Ненависть, которую я так старательно культивировала, давала трещину.

Он словно почувствовал мою борьбу, усиливая напор. Его губы оставили влажную дорожку на моей шее, спускаясь все ниже. Мои руки, до этого упиравшиеся в его плечи, ослабли. Я почти перестала сопротивляться.

Почему? Почему именно он? Почему именно сейчас? Вопросы роились в голове, заглушая остатки здравого смысла. Я видела в нем только боль, только разочарование. И все же, его близость, его прикосновения... они будили во мне что-то глубоко спрятанное, что-то, что я отчаянно пыталась подавить.

Борясь с собой, я ощутила, как задыхаюсь от его напора. В последние мгновения здравого рассудка, собрав остатки воли в кулак, я оттолкнула его. Между нами повисла тишина, наполненная напряжением и невысказанными словами.

— Знаешь, почему ты слабая? - Произнес он. — Потому, что не отталкиваешь меня, не кричишь, не вырываешься. Потому, что знаешь, что у тебя не выйдет.

Услышала я, и сжала глаза. Потому что он был прав.

Он расстегнул мой лифчик и отбросил в сторону. Холод пробежал по коже, но я не шелохнулась. Я устала. Устала сопротивляться, устала бороться, устала от постоянного чувства безысходности. Его руки, грубые и властные, скользили по моему телу. Я чувствовала отвращение, но не могла заставить себя двинуться.

Он наклонился и прошептал мне на ухо: «Видишь? Ты сломлена».

Слезы потекли по щекам, но я молчала. Я позволила ему делать то, что он хочет. Может быть, если я просто позволю этому случиться, все закончится быстрее. Может быть, тогда я смогу забыть.

Но внутри меня маленькая искра еще тлела. Искра надежды, искра ярости, искра желания выжить. Она слабая, еле заметная, но она есть. И я знаю, что когда-нибудь она разгорится и сожжет его дотла. Когда-нибудь я найду в себе силы и оттолкну его, закричу, вырвусь. Когда-нибудь я стану сильной. Но не сегодня. Сегодня я просто жду.

Дальше он целовал мои груди. Было противно. А больше всего противно от того, что я не могла его оттолкнуть. Я просто стояла застывшись, а сознание затуманилось от смеси страха и отвращения. Я чувствовала его дыхание на своей коже, слышала его приглушенное мычание, и все это резонировало внутри меня болезненным, чужим эхом.

Я пробовала сказать хоть что-нибудь, но горло сжимала судорога. Единственное, что получалось – это тихий, хриплый стон, который, казалось, только подстегивал его.

Он стянул с меня трусы,и лишь усмехнулся.Эта усмешка, кривая и самодовольная, врезалась в память, как ржавый гвоздь. В ней читалось превосходство, уверенность в безнаказанности, и это жгло сильнее, чем все его прикосновения. Комната, до этого полуосвещенная мерцанием свечей, вдруг стала похожа на клетку, стены которой давили, а воздух обжигающе резал легкие.

Я сжала кулаки, стараясь подавить дрожь, охватившую все тело. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, но слова застряли в горле, а конечности сковало оцепенение. Только в голове бешено билась мысль: "Как я здесь оказалась? Как позволила этому случиться?"

В его глазах, казалось, отражался мой страх, моя беспомощность, и это придавало ему еще больше уверенности. Я видела в них не Клауса, которого знала раньше, а какого-то хищника, готового разорвать на части.

Его рука полезла к моему низу. Я была совершенно обнажена перед ним.

Я замерла, словно кролик, попавший в свет фар. Всё мое естество кричало о протесте, но тело, предательски, будто окаменело. Чувство омерзения нарастало с каждой секундой, с каждым его прикосновением.

Его грубые пальцы скользили по моей коже, вызывая не возбуждение, а лишь отвращение и желание поскорее все это прекратить. Я чувствовала себя грязной, использованной, словно меня выставили на всеобщее обозрение, словно я больше не принадлежу себе.

Я ненавидела Клауса. Ненавидела то, что со мной происходило в тот момент. Он толкнул меня к холодной стене и развернул к себе спиной, прижимая к ней. То, что я была перед ним абсолютно голая, волновало меня меньше, чем его слова. «Слабачка,» - прошептал он мне на ухо. И эти слова звенели в моей голове, эхом отражаясь от стен моего сознания, разъедая меня изнутри.

Он начал целовать мою шею, и время от времени трогал мои ягодицы. Его прикосновения обжигали, но не страстью, а гневом. Каждое его движение было пропитано презрением, и я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Я не пыталась вырваться, ведь его хватка была слишком сильной. Он с еще большей яростью впивался в мою кожу.

Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с холодом стены. Я чувствовала себя сломленной, униженной. Его слова продолжали звучать в моей голове, разрушая последние остатки моей гордости. Я ненавидела его, но еще больше я ненавидела себя за то, что позволила ему так со мной поступать. За то, что оказалась в этой ситуации. За то, что оказалась слабачкой.

Он смеялся, наблюдая за моей беспомощностью. На мгновение он оторвался от моего тела, чтобы снять с себя футболку и расстегнуть брюки, которые затем отбросил в сторону. Его движения были уверенными, почти беззвучными, и в этом ощущалась власть, которую он над мной имел. Клаус притянул меня к себе снова, и я молчала, ощущая тяжесть момента. В голове промелькнула мысль: если я позволю этому случиться, всё закончится быстрее.

Это решение стало моей клеткой, моим щитом. Я закрыла глаза, отгородившись от реальности, и позволила ему делать то, что он хотел. Каждое движение, каждое прикосновение отзывалось во мне лишь эхом. Я была пуста.

Время тянулось мучительно медленно. С каждой секундой я чувствовала, как во мне умирает частица меня. Но я держалась. Я ждала конца. Это была моя маленькая победа, моя тихая борьба.

Когда все закончилось, он отвалился от меня, тяжело дыша. Я осталась лежать неподвижно, глядя в потолок. В голове была пустота, в теле – боль. Но я выжила. Я пережила это. И в этом была моя сила. Моя надежда на будущее.

Он что-то пробормотал, одеваясь. Я не слушала. Я знала, что однажды я вырвусь из этой клетки. Однажды я отомщу. Но сейчас мне нужно было просто выжить. Просто пережить этот день.

Я закрыла глаза и заплакала. Нет — не просто заплакала, а разрыдалась так, что каждый звук отдавался в моей голове, как глухой набат. Слёзы текли сами по себе, горячие, горькие, будто выжигали кожу. Я не заметила, как силы оставили меня и тело само обмякло, словно провалилось сквозь тяжесть ночи. Сон пришёл внезапно, как спасение — тёмный, вязкий, без образов.