Глава 4. Правители здесь мы.

Прошли недели. Я потеряла счёт времени. Всё тянулось по кругу, будто я застряла в чужом кошмаре. Каждый день я приходила в его кабинет, и каждый день он приводил людей. Он кусал их, открывал вены и ждал. Ждал, когда я сорвусь, или удержусь. Это стало его развлечением, а для меня — мучением. Я училась держаться, но иногда... иногда кровь делала меня зверем.

В тот раз я не выдержала. Девушка, которую он привёл, дрожала, смотрела на меня умоляющими глазами, а я вцепилась в её шею. Я пила до последней капли, не оставив ей ни малейшего шанса. Когда её тело рухнуло на пол, я была вся в крови — губы, подбородок, руки.

Клаус поднял меня за локоть, заставив встать. Его взгляд был холодным, жестким, но в нём мелькало что-то ещё. Он любил смотреть на меня вот так — в крови, сломанную, голодную. Его молчание тянулось, пока не прозвучали слова:

— Я теряю терпение, Кэтрин.

И вдруг его рука сжала мою шею, резко развернув меня спиной к себе. Я почувствовала его дыхание у уха, пальцы, скользящие по талии, потом сильный, болезненный хват. Он наклонился ближе, так близко, что я ощутила тепло его губ на своей коже.

И в ту же секунду я, как самая глупая из всех, нашла единственное, что могла сказать:

— Научи меня внушению.

Он застыл. А потом — тихий смех, низкий и опасный. Он развернул меня к себе, впившись взглядом в глаза:

— Хочешь власти над другими?

Я натянула на себя кривую, неуверенную улыбку:

— Хочу не чувствовать себя бездарностью.

Он улыбнулся по-настоящему. Но это была не мягкая улыбка — жестокая, обещающая, что он превратит мои слова в оружие. Не отвечая, он распахнул дверь и жестом указал мне выйти. Я пошла за ним.

На улице было темно. Тишина ночи казалась густой, почти вязкой. И вдруг за моей спиной появился человек. Я вздрогнула. Я не видела, откуда он взялся, и не хотела даже спрашивать.

Клаус подтолкнул меня ближе, его ладонь была железной на моём плече. Наклонился, шепнув:

— Смотри ему в глаза и говори то, что хочешь.

Я кивнула, облизнула пересохшие губы и уставилась в испуганные глаза парня. Он дрожал, как осиновый лист.

— Разговаривай на несуществующем языке, — выдохнула я первое, что пришло в голову.

Парень замер, а потом открыл рот и начал тараторить бессвязные, странные слова, которые не имели смысла. Как будто это действительно был чужой язык. Я замерла, потом рассмеялась. Мне показалось это невероятно смешным. Я задавала ему вопросы, а он отвечал какой-то чепухой. Я смеялась и чувствовала, как на секунду... будто возвращаю себе жизнь.

Но смех оборвался, когда Клаус резко вырвал его сердце, бросив тело к моим ногам.

Я оцепенела. Мир снова рухнул. Всё, что только что было игрой — оказалось жестоким напоминанием, кем он является.

Клаус посмотрел на меня так, будто ждал. Ждал, пока улыбка сойдёт с моих губ. Ждал, пока я вспомню: он — чудовище.

Я зажмурила глаза, чтобы не видеть, как он бросает тело на землю. Кровь стучала в висках, тошнота и ужас боролись с чем-то новым, липким, что рождалось внутри. Клаус снова посмеялся — тихо, почти ласково, но в этом смехе было больше холода, чем в ночном воздухе.

Он не сказал ни слова. Просто схватил меня за руку — не мягко, а как вещь, как трофей — и потянул обратно к особняку. Его пальцы были холодными и сильными. Я шла, не сопротивляясь, смотрела в пол, лишь бы не видеть ни его, ни следов, которые мы оставляли на земле.

Мы вошли внутрь. Двери захлопнулись за нашими спинами, звук отдался гулом в груди. Он провёл меня по коридору, до моей комнаты — до моей клетки, как я её про себя называла. Остановился в дверях, будто хотел что-то сказать... но молчал. В его взгляде что-то мелькнуло — почти человечное, как отблеск света в мутной воде — и тут же исчезло. Он развернулся и ушёл.

Я шагнула внутрь и медленно опустилась на кровать. Сначала просто села, уставившись в пол, а потом рухнула лицом в подушку. Слёзы сами прорвали плотину. Горячие, жгучие, как кровь на губах. Я плакала — от бессилия, от его жестокости, от собственной слабости. От того, что всё ещё дышу.

Подушка впитывала мои рыдания, комната казалась слишком тесной, воздух слишком тяжёлым. Всё, что оставалось — звук собственного дыхания, сбивчивого, прерывистого, и капли слёз, падающие на ткань.

Сквозь слёзы, среди этого ужаса, я вдруг позволила себе вспомнить... прошлое. То, что пыталась вычеркнуть, но оно всплыло само, будто чужая рука вытянула его из глубины моей памяти.

Мы играли в догонялки. Для него это была детская забава, он всегда морщил нос и закатывал глаза, но всё равно играл. Потому что я любила. Я помню, как приподнимала подол платья, смеясь и бегая босиком по траве. Солнечный свет заливал всё вокруг, воздух был лёгким, тёплым... таким живым.

Он догнал меня — быстрый, сильный, решительный. Его ладони схватили меня за талию, и я воскликнула от неожиданности. Он притянул меня к себе, и наши губы встретились в поцелуе. Я ответила — нежно, с тем самым чувством, от которого внутри будто распускались цветы. Я улыбнулась, прижавшись ближе.

Мы сели на траву. Я улеглась на его грудь, слушала ровный, спокойный стук его сердца. Всё вокруг будто замерло, и только ветер шевелил траву. Я подняла взгляд и спросила его тихо, почти шёпотом:

— Как думаешь, судьба существует?

Он засмеялся, легко, непринуждённо. Его пальцы ласково скользнули по моим волосам, он поцеловал меня в макушку и произнёс:

— Нет. Мы сами можем изменить свою судьбу, если захотим этого. Всё в наших руках.

Эти слова... они прозвучали в моей голове так ясно, будто он сказал их только что. Они зазвенели в груди, заставив сердце дернуться. И вдруг всё изменилось. Я больше не лежала в траве, а сидела на холодной постели в своей клетке. Воздух был тяжёлым, стены давили, и рядом не было ни солнца, ни его ровного дыхания.

Но его слова... они ожили во мне. Если захочу... если буду достаточно сильна...

Я утерла слёзы и глубоко вдохнула. В груди вспыхнула крошечная искра. Я смогу. Я изменю свою судьбу. И никакой Клаус не помешает.

***Утро оказалось одним из самых тяжёлых за всё это время. Я чувствовала, как веки словно налились свинцом, и даже простое движение казалось подвигом. Меня вытащила из этого состояния только Ребекка — её мягкие, но настойчивые руки пытались буквально вытянуть меня из кровати.

— Вставай, — сказала она, с ноткой нетерпения в голосе, — сегодня не день, чтобы лениться.

Я нехотя приподнялась, опустила ноги на холодный пол и, всё же найдя силы, выдавила слабую улыбку в её сторону. Она ответила мне улыбкой чуть теплее и протянула платье, которого я раньше не видела в своём гардеробе.

— Что это? — спросила я, беря его в руки. Ткань была нежной, дорогой на ощупь. Каждая складка, каждая линия в нём говорила о том, что это не случайный выбор.

— Его нарисовали и сшили специально для тебя, — спокойно произнесла Ребекка.

Я усмехнулась, чуть приподняв бровь.

— Кто нарисовал? — спросила я, уже начиная расстёгивать своё платье, чтобы переодеться в новое.

Ответ прозвучал так просто, но в то же время тяжело упал в мои уши:

— Клаус.

От одной этой мысли мне стало тошно, грудь сжала неприятная дрожь. И всё же, в глубине души... это было странно приятно. Невыносимо противно и в то же время опасно тепло. Настолько, что на моих губах появилась улыбка, чуть шире прежней.

Я надела платье, и Ребекка помогла мне застегнуть его сзади. Она посмотрела на меня, оценивающе и в то же время нежно.

— Ты красивая, — произнесла она, чуть мягче, чем обычно.

Я лишь кивнула, молча поблагодарив её.

И именно в этот момент в комнату вошёл Ник. Его присутствие сразу заполнило всё пространство, воздух словно потяжелел. Я сразу отвела взгляд, не желая встречаться с его глазами. Ребекка, словно чувствуя, что он просит её оставить нас, тихо и без слов вышла из комнаты.

Он подошёл ко мне. Его шаги — уверенные, медленные — отдавались внутри меня дрожью. Он протянул руку, сжал мою ладонь своей сильной, тёплой рукой и произнёс:

— Сегодня вечером для тебя будет особенный день. Будь готова.

Мои губы дрогнули. Я хотела спросить, что он имеет в виду, куда он меня готовит, что задумал. Но на все мои вопросы он даже не посмотрел — лишь молчал. Его молчание резало сильнее любого ответа.

Он просто ушёл, а я на секунду почувствовала, как что-то внутри рванулось следом. Сделала шаг, собираясь пойти за ним, но в этот момент в меня полетел пакет крови. Я поймала его, и дверь за ним резко захлопнулась.

Я стояла, сжимая в руках холодный пластиковый мешок, и чувствовала, как внутри меня всё перевернулось. Зачем он это делает? Что ждёт меня этим вечером?

Мои мысли моментально оборвались, когда за дверью раздался зов. Голос был женский — мягкий, но с оттенком привычной властности. Я вышла из комнаты и увидела Ребекку.

— Завтра будет переоткрытие города, или что-то вроде того, — произнесла она спокойно, будто между делом. — Нам нужно съездить по магазинам.

Я лишь кивнула, даже не пытаясь задать вопросы. Мне не хотелось спорить, сопротивляться или выяснять, зачем это всё нужно. Я знала одно: если Ребекка сказала, значит, так будет.

Мы вышли из особняка. Перед входом нас встретил Элайджа. Его взгляд, спокойный и в то же время пронизывающий, упал на нас.

— Куда вы отправляетесь? — спросил он с привычной сдержанностью.

— По магазинам, — коротко ответила Ребекка, и он тут же кивнул, словно получив удовлетворительный ответ, и ушёл.

Я не смотрела на него. Даже мимолётного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы внутри сжалось всё до боли. Я просто опустила глаза и сделала вид, что его вовсе нет. Я не могла. Я не хотела его видеть.

Мы сели в карету, и она тронулась с места. Колёса мягко заскрипели по камням мостовой, город начинал оживать вокруг, но я почти ничего не замечала. Ребекка молчала, не нагружала меня разговорами, и я была ей за это благодарна.

Я опустила взгляд в пол, руки сцепила на коленях и погрузилась в свои мысли. Они возвращали меня к одному и тому же: к словам Клауса. «Сегодня вечером для тебя будет особенный день. Будь готова.»

В голове звучал его голос, глубокий, уверенный. Я перебирала каждую деталь — его взгляд, то, как он сжал мою ладонь, как не ответил на мои вопросы. Всё это сводило с ума, и я не могла решить, что ждать.

Зная его, это может стать либо худшим вечером в моей жизни... либо самым лучшим.

Мы приехали и вошли в магазин. Мои глаза разбегались. Платьев было так много, что казалось, их нельзя сосчитать. Каждое сияло своим светом, каждая ткань манила прикосновением. Ребекка кивнула мне, давая понять: выбирай любое.

Я словно сорвалась с цепи. Подбежала к первому стенду, хватала платья, бегала в примерочную, смеялась и кружилась. Внутри меня расцветала радость, которую я почти забыла. Всё 19 лет моей жизни — столько ограничений, столько страха и боли — и вдруг это счастье, простое и чистое, вновь было у меня.

Платья сидели идеально. Одно за другим я надевала их, смотрела в зеркало и улыбалась. Словно маленький ребёнок, который впервые получил долгожданный подарок. Минуты растянулись в часы, я уже перестала понимать, сколько прошло: час, два, три? Всё растворилось в этом беззаботном восторге.

Ребекка подошла ко мне, усмехнувшись:

— Мы здесь уже несколько часов. Я лучше возьму весь магазин, чем проведу здесь ещё минуту, — сказала она с лёгкой шуткой.

Я кивнула, понимая её намёк. Собрала несколько платьев, подошла к продавцу. Девушка посмотрела на меня, ждала. Я глубоко вдохнула и произнесла:

— Я заберу эти платья. Не оплатив. И ты не будешь против.

Её глаза расширились, но она лишь улыбнулась и кивнула. Внушение сработало.

Я стояла с пакетами, сердце билось быстрее, и внутри меня смешались удивление и восторг. Сила, которую я ощущала, была новой, непривычной. Я могла заставить людей делать то, что хотела. И это чувство... пугало, но одновременно завораживало.

***Прошло несколько часов,мы вернулись домой,и..я не успела ничего осознать, как мир вокруг превратился в ад.

Толпа, что только что внимала словам правителя, взорвалась паникой: люди кричали, толкались, кто‑то ронял сумки, кто‑то пытался отобрать путь. Пыль и обрывки бумаги кружились в воздухе, и над всем этим возвышался запах — сладковатый, тёплый, металлический запах крови, что врезался в ноздри и заглушал всё остальное. Я зажмурила глаза, словно от этого можно было спрятаться от осознания.

Клаус появился за спиной правителя так спокойно, как будто вошёл в пустую комнату, а не в поле битвы. Никто не успел понять, что происходит, прежде чем тело правителя с хрустом рухнуло на сцену. Я слышала, как кто‑то в толпе застонал, потом — крики ужаса. Клаус выхватил сердце, и это зрелище застыло в моём сознании, как фотография, из которой нельзя отвести глаз.

Всё вокруг превратилось в неразбериху: кто‑то бежал, кто‑то падал, кто‑то молил о пощаде. А Клаус и его «собачки» шли сквозь эту бурю будто по сцене — хладнокровно, методично. Они резали, они внушали, они ломали человеческие волны, и кровавые пятна оставались на мостовой, как печать.

Мне стало плохо. Не от зрелища — от собственного тела, от голода, который рвался наружу с новой, звериной силой. Я согнулась в колене, пыталась унять внутри этот надрыв. Казалось, я вот‑вот сорвусь и наброшуcь на первого встречного. Я чувствовала, как паника поднимается, как лапы чего‑то нематериального хватают меня за горло.

Он повернул ко мне голову. Один взгляд — и во мне всё остановилось. В его глазах была жёсткая команда: «Не смей.» Это было более чем приказ; это была угроза, въевшаяся в кость. Он не кричал, не двигался — он просто посмотрел, и в этот взгляд вплавился весь его контроль. Я знала, что если ослушаюсь, последует расплата.

Но тело предательски не слушалось. Рядом на полу лежал ещё тёплый мужчина, полумёртвый, и что‑то внутри меня рвалось прямо к нему. Я не смогла сдержаться. Руки сами потянулись, и я опрокинулась на него, губы нашлись сами, зубы вонзились — и вкус заполнил всё. Это было одновременно спасением и приговором.

Ребекка схватила меня и оттащила. Её глаза горели — не гневом, не радостью, а строгой, холодной заботой. Она подняла голову и посмотрела на Клауса так, будто старалась прочесть в нём смерть или пощаду. Он стоял безмолвно, слушал, а затем взобрался на сцену, взял микрофон и произнёс слова, которые разнеслись над городом как приговор:«Теперь мы, Майклсоны — здесь закон. Мы правим этим городом. Его построили мы, а не жалкие ублюдки, которые втирают вам чушь. И каждому, кто нарушит правила моего города, я вырву сердце.»

Эти слова звучали громко, уверенно. Толпа стихла, кто‑то чуть отшатнулся, кто‑то замер в оцепенении. В их взглядах была смесь ужаса и поражения — люди понимали, что перед ними не политик и не реформатор, а новый визирь смерти.

Я стояла, ладони липли от крови, в животе бился стук приближающейся паники. Но внутри, сквозь эту ломку и стыд, всплыло его детское обещание: «Мы можем изменить свою судьбу... всё в наших руках.» Я увидела себя в траве, как тогда, и этот образ, странно яркий, стал якорем.

Слезы текли сами собой. Мне было стыдно, мне было больно за то, что я сделала, за то, кем он оказался, и за то, каким меня сделали. Но где‑то глубоко в груди проснулась и другая нота — крошечная искра силы, не злобы и не жажды власти, а решимости. Если я хочу изменить судьбу, если это ещё возможно, то это будет тяжёлый путь. Я вытерла кровь с губ и, несмотря на дрожь в ногах, заставила себя встать прямо.

Ребекка снова коснулась моего плеча — мягко, почти по‑сестрински. Её прикосновение было предупреждением и обещанием одновременно: мы переживём это как сможем. Но я знала — это не просто тренировка и не просто власть. Это начало войны, и я стояла на её краю, разбитая и уязвимая, но с горящим внутри решением: не позволить ему написать мою судьбу за меня.

Я встретила его взгляд — тёмный, как бездна, и в нём читались ненависть, жестокость, какая‑то глубинная боль. Мне казалось, что в моих глазах он видит только сожаление, и это знало меня больше, чем все слова. Я задержалась в этом взгляде, будто пыталась выжать из него хоть каплю человечности, но увидела только тень того, кем он стал.

Через несколько мгновений к мне подошёл Элайджа. Его шаг был тихим, ровным; он взял меня за локоть так аккуратно, будто боялся раздавить. Его голос был спокойным, но в нём сквозил стальной приказ:— Тебе лучше уйти отсюда. Новообращённому вампиру не лучшая идея находиться здесь.

Я кивнула, хотя внутри всё горело и топилось в бесконечном хаосе эмоций. Мне становилось только хуже — не от страха за себя, а от осознания того, кем мне пришлось стать и чего от меня хотят. Я не понимала, откуда во мне это странное чувство вины и одновременно — пустота.

Элайджа аккуратно подхватил меня на руки. Его прикосновение было твёрдым и надёжным; тепло его тела передалось мне словно через кожу, но я уже едва держалась на ногах. Бледность лица, горящая боль в груди и внезапный шум в ушах — всё смешалось в одну единую волну.

Последнее, что я вспомнила перед тем, как погрузиться во тьму, — это его спокойный взгляд, будто он читал в моей душе не страх, а решение. И мысль: если я выживу, то обязательно изменю свою судьбу. Затем мир поплыл, и я отключилась.