Глава 3. Вампир без контроля.

Я почувствовала его рядом прежде, чем увидела. Его тепло, тяжесть и сила словно обвили меня, и сердце сразу забилось быстрее. Он прижал меня к себе, руки охватили талию так крепко, что я словно растворялась в его объятиях. Я не думала, не сопротивлялась — просто чувствовала, ощущала, каждый дюйм его кожи через ткань, каждое дыхание, каждый удар сердца.

Мои ладони скользнули по его груди, и он ответил тем же — пальцы впились в мою талию, держали, не давая уйти. Когда наши губы встретились, мир исчез. Целоваться с ним было как огонь: тепло, страсть, невероятная сила, которая одновременно пугала и завораживала. Я ощущала его дыхание, слышала собственное сердце, ощущала его прикосновения к каждой части себя.

Целоваться было невозможно перестать. Его губы, руки, взгляд — всё затягивало в этот поток, где существовали только мы двое. Моё тело дрожало, руки непроизвольно обвивали его шею, а он отвечал тем же: нежно, властно, настойчиво. Казалось, он читал каждую мою мысль, чувствовал каждое желание, и этот поток энергии между нами был почти болезненным от силы.

Когда мы наконец оторвались, я смотрела ему в глаза, а сердце едва не вырвалось из груди. И тогда я сказала то, что ощущала глубоко внутри:

— Я люблю тебя.

Он улыбнулся, провёл ладонью по моей щеке, и в этот момент я поняла — всё это слишком красиво, слишком идеально. Тепло, страсть, желание... слишком настоящие, чтобы быть реальностью.

— Проснись, — тихо сказал он, и я резко открыла глаза.

Я проснулась в холодном поту. Секунда замешательства — и я поняла, что это был сон. Долго-долго ощущение страсти, близости, тепла — всё это растворилось в воздухе, оставив только пустоту и дрожь. Я села на кровати, руки дрожали, сердце стучало слишком громко, а мысль «это был сон... ужасный сон» вертелась в голове снова и снова. Никогда... никогда я не хотела, чтобы это повторилось в реальной жизни.

Вчера Ребекка оставила меня с обещанием, что сегодня мы продолжим. Воспоминания о вчерашнем дне сливались с этим странным пробуждением. Я встала и подошла к зеркалу. Тусклый свет отражался от стекла, и я увидела себя: усталую, напряжённую, но живую. Открыв тумбочку, я обнаружила всё необходимое — расческу, помаду, веер. «Как благородно, мистер Майклсон», — подумала я с лёгкой горечью.

Я взяла расческу и медленно распутала волосы. Затем открыла гардероб и выбрала одно из платьев. Его не нужно было застёгивать, оно легко наделось и сразу село на меня идеально. Я глубоко вдохнула, почувствовала запах ткани и уют этого момента.

Но тут снова почувствовала голод. Не просто лёгкое желание — именно жгучее, пронизывающее ощущение пустоты внутри. И словно прочитав мои мысли, дверь тихо открылась. В комнату вошёл мой телохранитель — или, как я про себя называла, одна из «собачек» Клауса.

— Мистер Майклсон хочет видеть вас, — сказал он спокойно, без эмоций.

Я закатила глаза, внутренне ворча, но не возражала. Словно внушение Ребекки всё ещё работало: я не могла спорить, не могла сопротивляться.

Телохранитель проводил меня до кабинета Клауса, постучался и исчез так же тихо, как и появился. Я стояла на пороге, делая глубокий вдох, готовясь к тому, что меня ждёт.

Я вошла и сразу ощутила мрачную атмосферу кабинета. Темнота окутывала всё вокруг. Картины на стенах — тяжёлые, величественные, статуи, возвышающиеся над полом, — казалось, следили за каждым моим движением. Воздух был густым, пахло стариной, воском и холодным камнем. Я сделала шаг внутрь, сердце стучало, а мысли блуждали: что теперь будет?

Он стоял у окна, полуповернувшись ко мне, а тлеющая сигарета в его пальцах оставляла тонкий серый шлейф дыма. Словно почувствовав мой взгляд, он медленно раздавил сигарету о подоконник и бросил в пепельницу, даже не оборачиваясь сразу. Когда повернулся, улыбки не было — только холодная, безразличная маска.

Я сделала шаг назад, но он, наоборот, приблизился. Его шаги были неторопливыми, почти ленивыми, но в каждом — ощущение силы, которая давит, прижимает, заставляет сердце биться быстрее.

— Ребекка слишком медлит с тобой, — сказал он глухо, глядя прямо мне в глаза. — Тебя нужно научить контролю как можно быстрее.

Я замерла. Не понимала, что это означает, но знала — ничего хорошего. В комнате потемнело, будто воздух стал тяжелее.

И вдруг из тени вышел молодой парень. Он выглядел живым, испуганным, дышал быстро. Клаус схватил его за плечо, резким движением поставил на колени передо мной, как ненужную игрушку.

— Если не сможешь себя контролировать, — произнёс он тихо, почти ласково, — тебе будет больно. Очень. Помни об этом.

Слова зазвенели в голове, но я не успела их осмыслить. Он наклонился к парню, вонзил клыки в его шею. Тот дернулся, застонал, и густая алая кровь медленно потекла по коже, запах мгновенно заполнил комнату.

Я застыла. Первая мысль — броситься на него. Схватить, вцепиться зубами, пить до дна, пока не исчезнет этот зов. Вторая мысль — страх. Что сделает со мной Клаус, если я поддамся? Его наказания были слишком реальны, слишком близки.

Я зажмурила глаза. Про себя повторяла: «Я справлюсь. Я справлюсь. Это всего лишь испытание. Я справлюсь». Дышала глубоко, но запах крови был повсюду. Он словно проникал в лёгкие, в кости, в сердце. Я сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, но голод бил сильнее.

— Зачем ты делаешь это со мной? — сорвалось с моих губ тонким, умоляющим писком.

Клаус посмеялся. Тихо, коротко, с какой-то усталой усмешкой.

— Вампир, не умеющий себя контролировать, — никто, — произнёс он.

Он поднял моё лицо за подбородок, заставив открыть глаза. Я смотрела на него, на его холодные, тёмные глаза. Потом — снова на парня, который истекал кровью прямо у моих ног. Запах был невыносим. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Я пыталась дышать. Пыталась. Но внутри было только желание. Острое, звериное.

И я сорвалась.

Не поняла, когда именно это случилось. Мгновение — и я уже навалилась на парня, руки сжали его плечи, губы нашли рану, зубы впились глубоко. Голод взорвался внутри, сметая всё. Я пила, пила жадно, до судорог в теле, чувствуя, как кровь обжигает горло, заполняет каждую клеточку.

Сквозь этот вихрь я услышала тихую, тяжёлую усмешку Клауса. Он не остановил меня. Не вмешался. Лишь стоял и смотрел, вздохнув так, словно ждал именно этого.

Я подняла взгляд на него, и на секунду время будто застыло. Моё тело дрожало, руки всё ещё сжимали плечи парня, который уже без сил свалился на пол, а губы были обагрены алым. Я видела отражение себя в его глазах: вину, страх, боль, сожаление и дикое, звериное желание убежать, спрятаться, исчезнуть.

Я знала, что не должна была этого делать. Знала, что это была проверка, и я её провалила. Но устоять... устоять было невозможно. Кровь была сильнее меня.

Клаус стоял надо мной. Молча. Его тень легла на меня, холодная и длинная, как приговор. Он опустился чуть ниже, и, не сказав ни слова, большим платком с каким-то почти ленивым движением вытер кровь с моих губ. Пальцы его были холодными, платок мягко скользил по коже, стирая алый след, но внутри я ощущала, будто он вытирает с меня остатки моей воли.

Тот парень рухнул на пол, словно сломанная кукла, слабый, обескровленный. Его дыхание было рваным, хриплым. Комната казалась наполненной только его стоном и моим тяжёлым, сдавленным дыханием.

Клаус смотрел на меня — не гневно, не ласково, а так, как смотрят на что-то, что наконец начинает принимать нужную форму. В его глазах мелькнуло удовлетворение, едва заметное, но я увидела. И от этого мне стало ещё хуже.

— Вот так, — произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, — вот так и рождается контроль.

Слова звучали, как яд. Я опустила голову, не решаясь ответить, и лишь сжала губы, чтобы не выдать ни звука.

Он не просто взял меня за руку — он схватил, резко, больно, словно вырывая меня из моего собственного тела. Его пальцы врезались в кожу, и одним рывком он поднял меня с пола, так что мои ноги на миг оторвались от земли.

Я встретила его взгляд, и у меня перехватило дыхание. В его глазах не было привычной холодной иронии. Там было что-то безумное, тёмное, опасное — как будто сама ночь заглянула мне в душу. Он наклонился ближе, его голос стал мягким, но от этой мягкости было страшнее, чем от крика.

— Тебе больно. Ты не можешь дышать. Что-то рвёт тебя изнутри. Ты еле держишься, чтобы не погибнуть, — прошептал он, глядя прямо мне в глаза.

Этого не происходило. Моё тело было цело, лёгкие работали, сердце билось. Но его голос проникал глубже, чем воздух. Каждое слово впивалось в меня, как острый крюк, и я начала верить ему. С каждой секундой — всё сильнее.

Сначала пришёл жар. Острая волна жара, будто кто-то разорвал кожу изнутри. Потом — удары боли. Они накатывали, рвали меня изнутри, как когтями. Я схватилась за живот, за грудь, не понимая, что происходит. Воздух перестал поступать. Лёгкие сжались, грудь словно сдавило тяжёлой плитой. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но не могла.

Слёзы сами потекли по щекам. Я чувствовала, как меня рвёт на части, как будто внутри меня кто-то дерёт когтями мою душу. Это было невыносимо. Я сжала его руку — умоляющий, инстинктивный жест, единственное, что могла сделать. Молила, чтобы он остановил это. Чтобы помог.

— Пожалуйста... — сорвалось с моих губ, хрипло, едва слышно.

Но он лишь смотрел. Его глаза были неподвижны, а я падала на колени. Колени ударились о пол, но я даже не почувствовала. Всё, что было — это боль, удушье, крик, вырывающийся из горла.

Я кричала, не в силах остановиться. Кричала, пока голос не стал хриплым. Мир вокруг размазывался, стены поплыли, а его образ стоял передо мной чётко, как будто он — единственное настоящее, что осталось.

Я не понимала, что со мной происходит. Я просто знала: если он не остановится, я сойду с ума.

Я подняла на него взгляд — мутный, расфокусированный от боли. Слёзы застилали глаза, дыхание рвалось короткими, сдавленными рывками. Всё тело дрожало. И единственное, что смогло сорваться с моих губ — жалкий, едва слышный писк, одно слово, которое вылетело почти беззвучно:

— П... перестань...

Я упала на пол. Колени ударились о паркет, но это была капля по сравнению с той невыносимой болью, которая рвала меня изнутри. Казалось, что я горю, задыхаюсь, схожу с ума. Мир превратился в вязкий чёрный туман, в котором оставался только он.

Он наклонился. Навис надо мной, тенью, взглядом — и снова впился глазами в мои. Голос его прозвучал коротко, глухо, как выстрел:

— Достаточно.

И меня отпустило.Словно чьи-то когти вытащили изнутри. Словно тело снова стало моим. Я вдохнула — глубоко, рвано, со всхлипом. Воздух был сладким, как спасение. Я упала на руки, тяжело дыша, и не могла поверить, что всё закончилось. Это было ужасно. Такого я не чувствовала никогда.

Он снова приблизился. Холодные пальцы обхватили мою шею, и одним движением подняли с пола. Моё тело было как тряпичная кукла — бессильное, дрожащее.

— Так действует внушение, — сказал он спокойно, почти буднично, как учитель, показывающий урок.

Я, с трудом сглотнув, выдавила:

— Но... почему вампир может внушать... вампиру?..

Он не ответил. Его взгляд скользнул по моему лицу — не мягкий, не жестокий, просто взгляд хищника, который не обязан объяснять своей добыче правила. И вдруг он медленно наклонился и коснулся губами моего виска. Коротко. Почти нежно. Но эта нежность обжигала сильнее, чем вся боль до этого.

Потом он отошёл, открыл дверь. За дверью уже стоял один из его «собачек», безмолвный, неподвижный.

Я медленно пошла к выходу, не смея поднять взгляд. Сердце ещё билось слишком быстро, дыхание срывалось. И в тот момент, когда я проходила мимо него, его голос снова коснулся меня — тихий, бархатный, с оттенком насмешки:

— Увидимся, моя драгоценная.

Эти слова прозвучали, как печать. Я вышла, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

***Прошло несколько часов. Время растянулось, стало вязким, словно мед, и я перестала считать минуты. Я сидела в своей клетке — да, именно клетке, как бы ни назывался этот роскошный покой — опершись спиной о холодную спинку кровати. Мои пальцы бессильно лежали на коленях, волосы спадали на лицо.

Я думала о нём. О Клаусе. О его жестокости. О его руках, о его взгляде, который разрывает меня изнутри. О своём сне, где он был совсем другим — страстным, притягательным, почти нежным. Этот сон казался осколком другой жизни, а реальность — ловушкой. Я думала о том, что происходит со мной. О том, как я меняюсь, как теряю себя.

Я чувствовала себя разбитой. Сломленной. Слабой. Уязвимой. Я ненавидела это чувство. Я никогда не хотела быть такой. Я всегда была сильной, хитрой, умела выкручиваться. А сейчас... просто кукла, игрушка в чужих руках.

И вдруг, сквозь тишину, я услышала голос. Не Клауса. Голос мягче, ниже, сдержаннее. Голос, который невозможно спутать.

— Катерина... как ты себя чувствуешь? — тихо, почти шёпотом.

Я подняла голову. Элайджа стоял за дверью. Его силуэт был виден через щель, тень падала на пол. Он не пытался войти. Просто стоял и говорил.

Я молчала. Я стиснула зубы, прижала лоб к коленям. Слова застревали в горле. Он сделал пару шагов — я услышала звук его обуви по полу. Он собирался уходить.

И тогда я, не поднимая головы, едва слышно выдавила:

— Будто меня предали. Разбили. Уничтожили.

Слова упали в тишину, как камни в воду.

Я не знала, услышит ли он, поймёт ли. Но я сказала их, и внутри стало ещё тяжелее.

Он тяжело вздохнул. Я услышала этот звук — глубокий, медленный, как будто сам воздух у него в груди стал камнем. Сначала я хотела промолчать, но слова сами вырвались, дрожащие, тихие, как у ребёнка:

— За что ты так со мной, Элайджа?..

Была доля секунды тишины. Потом — его голос. Глухой, спокойный, без колебаний, как приговор:

— Если выбор встаёт между девушкой, которую я люблю, и братом... я всегда знаю, какой сделать выбор.

Он даже не думал, прежде чем это сказать. Просто произнёс. Словно всё уже решено. Словно я — лишь деталь в большой игре, где брат всегда первый.

Он выбрал брата.

Я услышала, как его шаги стали дальше, медленнее, а потом затихли. Дверь осталась закрытой. Тишина разлилась по комнате, давила, как холодный воздух.

Я ничего не сказала. Лишь опустилась ниже, обняла свои колени, прижала лоб к ним. Слёзы сами покатились по щекам, горячие, обжигающие. Я плакала без звука, но внутри всё кричало.

Я не понимала, за что. Не понимала, как он мог. Не понимала, как я оказалась здесь. Всё, что было — это холодная комната, мои руки, обнимающие себя, и ощущение, будто меня на куски порвали двое мужчин, которым я доверяла по-разному.