Глава 37

Оливер сидел в своем кабинете, и с каждой минутой напряжение росло, как пар в закрытой кастрюле. Бумаги на столе валялись в беспорядке, папки с отчетами сдвинуты, словно он уже пару раз машинально швырнул их в сторону. Каждый звонок телефона, каждый тихий стук в дверь раззадоривал его ярость.

— Да твою мать! — выругался он, хлопнув кулаком по столу так, что ручки и бумаги подпрыгнули. — Я же спрашиваю конкретно! Какого черта все молчат?!

Его голос был громким, резким, резонировал по коридору. Коллеги, проходившие мимо, мгновенно замерли, переглядываясь. Оливер не заботился о них, ему было плевать на формальности, на чопорные взгляды. Он ждал хоть какой-то зацепки, хоть намека, что кто-то видел, слышал, что-то подозрительное.

— Ты что, слепой или тупой, а?! — крикнул он на одного из сотрудников, который просто принес папку. — Слушай меня, черт возьми, или я сам все проверю, до последней грязной детали! Почему так трудно, сделать то, что я нахуй прошу. Почему?

Сам не понимая, он размахивал руками, выливал на стол ярость, словно хотел выместить через них весь накопившийся гнев. Каждый новый безрезультатный разговор с мужчинами из церкви только накалял его внутреннее давление.

— Господи, — выдохнул он, хватаясь за волосы, — ну почему ни один не скажет? Почему никто не видит, что я ищу правду, а не просто теряю время?!

Он громко выругался снова, на этот раз ряд матерных слов, от которых уши начинали болеть. Даже его собственное дыхание стало резким, прерывистым, голос дрожал от злости. На мгновение Оливер почувствовал, как злость почти поглощает его целиком холодный, колючий поток ярости, который не дает думать о чем-либо еще.

Затем он резко встал, пробежал несколько шагов по кабинету, стукнув ногой по столу, и замер, пытаясь успокоить дыхание. Но внутри огонь не утихал, желание найти хоть зацепку, хоть маленький намек на правду, сжигало его изнутри, заставляя нервно щелкать пальцами и снова кидать взгляд на телефон, ожидая звонка от Эмили.

Каждый звук в офисе, каждый шаг коллеги казались ему раздражающими и провоцирующими. Оливер был на грани, готовый сорваться, готовый высказывать все, что накипело, и не сдерживать ни одного мата. Он понимал, что злость держит его на плаву, но одновременно топит в бесконечной черной волне фрустрации.

Оливер вышел из кабинета, но злость не отпускала. Она плотно обволокла его, как дым, проникая в каждую мысль.

Когда он шагал по коридору церкви, сжимая кулаки, а взгляд был острый, как лезвие. Каждый мужчина, проходящий мимо, казался ему подозрительным: чуть неловкий жест, слишком быстрый взгляд или неуверенная походка все это тут же вызывало у него внутреннее напряжение и желание допросить, проверить, разложить по полочкам.

Он зашел в один из служебных залов, открыв дверцу кабинета, и тут же начал просматривать записи, листать журналы, проверять расписания. Каждый раз, когда не находил нужной зацепки, кулак сам собой бил по столу или стулу.

— Господи, ну что за чертовщина?! — выкрикнул он, и казалось, что стены содрогнулись от его ярости. — Они что, все решили скрыться за рясы и молитвы, а я должен разгребать это один?!

Он подходил к каждому мужчине, кто попадался на глаза, с подозрительным выражением: взгляд пристальный, вопросы короткие, резкие. Каждый ответ, каждая пауза разжигали в нем огонь еще сильнее.

— Ты что, не понимаешь?! — сорвался он на одного из них, хватая за плечо. — Я не спрашиваю для пустого интереса! Я ищу правду!

Коллеги и служители шарахались от него, но Оливер было не остановить. Он проверял документы, сверял расписания, уточнял детали в разговорах, иногда матерясь под нос, иногда выкрикивая вслух, чтобы хоть как-то снять напряжение.

Даже воздух в комнате казался ему слишком плотным, давящим. Он стиснул зубы, слыша каждый звук  шаги, скрип дверей, шорох бумаги. Он почти физически ощущал свою злость, которая разрасталась в теле: пульс бил в висках, дыхание становилось резким, руки дрожали.

— Черт, а если я что-то упускаю? — промелькнула мысль, и она тут же усилила тревогу. — Если кто-то лжет или скрывает... тогда все это бессмысленно!

Оливер снова сел за стол, взял телефон, проверил письма, сообщения, каждый звонок и ни одного ответа от Эмили. Сердце сжалось, злость смешалась с тревогой, с чувством пустоты. Он громко выругался, ударил кулаком по столу, а рядом стоявшие папки посыпались на пол.

И снова он поднялся, начав методично проверять всех мужчин, кто находился в церкви, один за другим, словно охотник, который чувствует добычу, но не видит ее четко. Его вопросы становились все резче, голос громче, интонации агрессивнее. Даже когда ответы были невинными, он видел скрытую угрозу, скрытую правду.

Каждое действие превращалось в ритуал, в навязчивую проверку: кто где был, что видел, как реагировал. Он не оставлял деталей без внимания, внимательно изучал мимику, жесты, движения. Внутри росла одержимость желание не просто найти истину, а вытащить ее наружу, любой ценой, не считаясь ни с кем и ничем.

В этот момент Оливер уже почти не ощущал усталости. Он жил этим, каждым своим действием. Злость, досада и жажда правды стали его единственным топливом. Он знал, пока он не найдет хоть малейшую ниточку, которая приведет к разгадке, он не остановится, и эта ярость будет сжигать его изнутри, шаг за шагом.

Той же ночью, когда Оливер метался по коридорам церкви, срываясь на каждом, кого встречал, в другой части города происходило нечто, о чем никто пока не подозревал.

В заброшенном складском помещении, куда не заглядывал никто уже несколько лет, тусклая лампа под потолком моргала, отбрасывая дрожащие тени на бетонный пол. Маньяк стоял над безжизненным телом молодой женщины. Ее глаза были широко раскрыты, будто она до последнего не верила в то, что это с ней происходит. Он спокойно смотрел на нее сверху вниз, без эмоций, лишь тихо выдыхая, словно закончив тяжелую работу.

— Ты просила прощения, — прошептал он, наклоняясь ближе, — но твой грех оказался слишком тяжёлым.

Он начал действовать методично, почти с холодной педантичностью. Перчатки на руках не оставляли ни единого следа. Сначала он аккуратно сложил одежду женщины в полиэтиленовый мешок, тщательно протирая каждую складку, убирая возможные следы крови или пота. Затем достал из кармана заранее приготовленную ткань, пропитанную особым раствором, и начал протирать металлические поверхности вокруг, даже те, к которым не прикасался напрямую — привычка, доведенная до автоматизма.

Кровь на полу он убирал не спеша, методично, используя порошок, раствор, тряпки — всё продумано заранее. Каждое движение напоминало скорее ритуал, чем уборку: он словно стирал сам факт существования женщины в этом месте.

Тело он уложил в заранее приготовленный контейнер, обмотав плотной строительной пленкой в несколько слоев. Запах был изолирован, не просочится даже к лучшему поисковому псу. Он проверил каждый слой, несколько раз касаясь пальцами пленки, убеждаясь, что нигде не осталось щелей.

Контейнер был спрятан так искусно, что даже если бы сюда зашли полицейские с собаками, они бы ничего не нашли. Маньяк уже не раз отрабатывал такие схемы  и каждый раз совершенствовал их. Его мозг работал как часы: устранить все улики, стереть каждый след, замести каждую крупицу возможной догадки.

Когда всё было закончено, он подошел к стене, сел на корточки и закрыл глаза. Внутри его царила тишина. Тело убрано. Следов нет. Никто не узнает.

Но тишина длилась недолго. В голове появлялись образы. Лицо девушки, которая недавно улыбнулась ему в церкви. А сейчас была тут, каялась уже перед ним. Ее голос, полный доверия. Она даже не поняла, кто на самом деле сидел рядом с ней, кто смотрел на нее из темноты.

Его руки машинально проверили инструменты в сумке  всё ли готово. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы, и он на мгновение задержал на нём взгляд. Он не спешил. Ему нравилось это ощущение предвкушения, момент, когда следующая жертва ещё жива, улыбается где-то там, не зная, что уже выбрана.

Он выключил лампу, и склад погрузился во мрак. На улице его встретил холодный ночной воздух. Маньяк глубоко вдохнул его, словно наполняясь силой. Впереди новые поиски, новые исповеди, новые лица, которые будут просить прощения слишком поздно.