Глава 7

В центре залы они сразу увидели Елену, стоявшую с Алисой и Аленой Павленковой. Вокруг толпились все иные наши знакомые и много новых лиц, беседуя оживленно. Елена была безмятежна. И заметив их, тут же подбежала к мужу уточнить о «странном звонке». Он пристально посмотрел ей в глаза. На красивом лице его изобразилось раскаяние, и он обнял жену крепко, поцеловав в лоб так нежно, так легко, будто боялся коснуться.

Сцена этого примирения была отнесена всеми к тому, что супруга, защищая друга детства — Дмитрия, убежала полчаса назад на второй этаж. Зрители действа умилились, видя, что Дмитрий и Алексей Юрьевич пришли вместе из коридора; обществом предполагалось решение разногласий. И только наш герой, будучи теперь рядом, удерживал в себе печаль и злое любопытство. Спрашивать у Елены он ничего сейчас не мог. Но, не будучи суеверен, не отнес волшебную телепортацию к явлениям мистическим.

Кардов к тому же все еще что-то подозревал. Уличив потом минуту, спрашивал у Беликова, где была его супруга все это время. Василий Робертович подробно отвечал, что они с Алисой спустились в зал сразу после его ухода, а затем со второго этажа сошла Елена вместе с Марией Антоновной, родственницей Немова. «Видимо, она там и была», — заключил офицер, который, кстати, в отсутствие Дмитрия и Елены повстречал Кардова и пересказал их непонятную ссору, а также то, что Дмитрий исчез, а за ним и она. С того-то Алексей Юрьевич и пошел тогда искать их по всему дому. С того же и сейчас украдкой пользовался услугами кадрового офицера, которому врать не полагается.

Отношение же его теперь к Дмитрию вследствие всего можете себе вообразить.

Однако обратимся к гостям. Здесь добавились несколько послов различных государств. А помимо них, целая россыпь топ-менеджеров сырьевых корпораций, РЖД и прочее. Так что Дмитрий решил познакомиться со всеми, дабы не стоять истуканом, обдумывая недавние события.

Равиль Саганов, Александр Тюфяков, Алексей Субботин, прочие имена слышал он. И все они так же толпились вокруг трех министров и Комкина, которые сияли довольством и властью. А тем временем Василевский поглаживал тонкие усики свои и держался среди министров как свой. Быстро случаются подобные перемены. Вот вроде и Немов одновременно с ним пришел в этот круг, но стоял он неловко, и разговаривать с Владиславом у небожителей желания не возникало. Зато Василевский высказывался свободно и очень близко стоял к Алене Павленковой — восемнадцатилетней помощнице сенатора, платье которой едва скрывало соблазнительные перси и точеную фигуру гимнастки.

Удивительно, но говорила также одна Алена. Она магнетически забрала все внимание министров, и прочие, соблюдая иерархию, покорились ей сразу. Девушка явно продолжала чью-то мысль, сказанную ранее, и Дмитрий пришел на средине.

— Нашему поколению лишь бы бунтовать, — повторяла она, — их решительно нельзя простить! У нас в стране есть все условия: вузы, стажировки, работа. Если ты чего-то хочешь, то нужно только потрудиться. А им лишь бы жаловаться. Лишь бы найти виноватых и сидеть самим без дела.

Ковров одобрительно кивал:

— Верно, верно, такие русские люди. Сидят на печи да едят калачи... — и от этой «шутки» уголки губ его приподнялись в подобии усмешки.

— Им просто нужно кого-то винить... — не унималась Алена, расправив плечи, будто в танце, — они не умеют строить свою жизнь. Не умеют зарабатывать. А умеют только жаловаться. И ведь это было и в вашем поколении?

— Да, да, и у нас много было бестолковых, которые за все хорошее... — соглашался Комкин, игриво поглядывая на платье молодой особы, — да только они забыты давно! Кому до них теперь дело... на свалке истории, — заключил он, невольно облизнув губы.

— Так и эти протесты забудутся... — поймав момент, продолжала мысль Алена, — рассеются! А мы останемся здесь и продолжим делать свое дело во благо России! Нам нужны традиции, нужны ориентиры! И сильные наставники! А государство должно подавить протесты в зародыше! Обязано защитить наше будущее от посягательств извне! Общество должно понять!

В конце она запищала нежным и жалобным голосом и будто утерла слезу на щеке. А все вокруг одобрительно захлопали столь пламенной речи. Послышались восторги.

Дмитрий невольно отвернулся. Только украдкой взглянул на Елену, внимающую этой речи безучастно.

Он взял телефон и кликом зашел в «Инсту». Прошел в профиль Елены, и там через поиск нашел страницу Алены Павленковой. Забавно, что она считает себя феминисткой и борется за права женщин в Совете Федерации. По крайней мере, так написано в ее профиле, который он не помедлил пролистать и насладиться фото в различных официальных залах, а также в залах тренажерных в соответствующих ракурсах.

Что уж тут! Она была москвичка, а во всем, что касается свобод и запретов, московские дамы совершенные феминистки. Вот только в том, что касается их личного комфорта, они — жесткие консерваторы. «Общество должно! Государство обязано!» — поминутно произносят они. И если кто-то не согласен с их мнением, то его непременно нужно подавить. Комфорт здесь должен охраняться традициями и дубинками. Притом, что такой род барышень — всегда ярые патриотки, и вечно от них слышишь про козни Запада и то, что кто-то нас не любит. А меж тем ни одна из них не была в России дальше Люберец; и Татарстан или Тува для них обыкновенно государства иностранные.

Посему не берусь объяснять причудливую смесь взглядов, старых и новых понятий, царящих в наше время в головах у московских барышень. Особенно тех, которые осаждают ЦУМы, раз в месяц меняя гардероб, или ежедневно восседают в заведениях на Патриарших... Я попросту продолжаю...

Разглядывая эту толпу, можно было наблюдать чиновников с их женами миллионершами. Были чины двух видов: первые во фраках и черных смокингах вышагивали по центру и прыгали, как кузнечики, от круга к кругу — это был федеральный аппарат. Другие были в костюмах блестящих и синих, на манер официальных, и оттого будто стеснялись и жались к стенам хуже официантов — это субъекты и местное самоуправление.

Кавалергардов погуглил пару лиц, с которыми только познакомился, и ясно ощутил, что вокруг него сосредоточено до четверти национальных богатств. Этим людям, так или иначе, принадлежали компании, корпорации, месторождения, техника, а из всей их совокупной недвижимости вышел бы целый город. И все они сейчас пресмыкались друг пред другом, глянцево аплодируя патриотическим речам и гаденько улыбаясь. А на вершине этой пирамиды устроились министры и советник, одобрительно кивая.

Странное горькое чувство родилось в молодом человеке: обида или печаль. Этого чувства нельзя назвать, а можно только указывать, что оно имеется. И Дмитрий, устроившись рядом со своими товарищами офицерами, напряженно наблюдал эту торжественную процессию бесконечных разговоров. С каждой минутой лик его тускнел. Он словно чах под зноем пустынным, в то время как остальные вокруг расцветали и распускались. Стало ясно, что здесь собралось общество однородное, и можно было высказывать идеи самые банальные, получая за них искренние похвалы, сердечное участие и, конечно, чины.

Когда звучала очередная реплика, по временам Дмитрий беспокойно оглядывался, ища в лицах насмешку, или тайный протест, или хотя бы смущение. Но не находил и вновь только напряженно слушал.

За ним внимательно следил Кардов, прижимая жену к себе, как собственность, и наслаждаясь. Самодовольно выслушивал он речи, которые были ему приятней самых вкусных угощений и дороже самых дорогих интерьеров. Всякий политический разговор давал ему непременно почувствовать себя на вершине огромной горы, смотрящим вниз в пропасть и тьму. Он и сейчас в своем белом мундире чувствовал себя средь снегов Эвереста, обдуваемым порывистым ветром; и высоко держал голову, глядя, как солнечные лучи гладко отражаются от ледяных вершин. Он чувствовал себя на мировом пьедестале. И оттуда взирал на Дмитрия, казавшегося ему теперь маленьким деревцем у подножья.

Подходили очередные смокинги и с участием подносили те же речи, что произнесла Алена. Толковали о промышленности, энергетике, бирже, но все об одном. Будучи похожи на жрецов тайного ордена, самые влиятельные переглядывались и обменивались туманными замечаниями. «Только у жрецов этих нет ни веры, ни принципов», —думал Дмитрий.

Затем была Мари Карме, спрятавшая своего импресарио от греха и сама теперь укреплявшая в кругу господ новую славу. Певица знала, к чему идет разговор: печальное следствие женской опытности. Знала, что требуется от нее. Потому ругала свое отечество, политику Макрона, «малодушие Европы» и непременно обещалась получить русский паспорт, если ей в этом немного посодействуют.

Помощники нашлись. Толпа ликовала.

Шампанское, холодное и очень дорогое — настоящая Шампань, разливалось поминутно. Дмитрий видел, как французскую диву окружили топ-менеджеры, забывшие молодых подруг своих.

Мысль судорогой дрожала на его щеках, рисуя морщины в углах рта. Мысль следующая: «Стоит какой постаревшей и забытой звезде приехать в Россию, как она тут же становится "примой". У нас разве своих талантов нет?.. Своим пренебрегаем, а чужим... Разве нужно платить за тускнеющий цветок, когда у нас они под ногами тысячами. Может, от того и прельщает чужое».

Принесли роскошных лобстеров, крабов дальневосточных, рыбу и прочее. Вечер развернулся на широкую ногу. Кто-то в другом углу уже заключал выгодную сделку. В общий строй вернулись Анетта Комкина и редактор Пальцев, отсутствие коих оставалось незамеченным. Старый Лука Фомич взглянул на Дмитрия, и во взгляде его билось беспокойство. Анетта Степановна чинно обняла мужа Леона Соломоновича, взяв его руку. И так они остались недвижимы; Кавалергардов старался не беспокоить их лишним своим вниманием. Тайна их была в безопасности. Он теперь молчал и был один. Каждый занимался самим собой, и даже Елена теперь не обращала на него никакого внимания. Ее мотив был ясен: сберечь друга и успокоить мужа. Но, кажется, этим она только раздражала и того и другого.

Политическая разминка продолжалась, когда со второго этажа явился Егор Кисли́цын и грузной походкой прошел меж гостей. Его бородатое лицо было так благодушно, манеры безупречны; министры его приняли. Он стал к разговору и после прелюдии нёс следующее:

— Сколково, Национальные чемпионы и даже оборонка не могут без интеллектуальной собственности. Это сейчас основа Минэка! Во-первых, это инструмент мягкой дипломатии, вы же согласитесь со мной, Аркадий Сергеевич?

Ковров, опираясь на трость, благодушно кивнул. А Кислицын объяснился:

— Мы производим инновации, их везут на наш рынок из других государств. Мы можем с помощью этих рычагов воздействовать на партнеров. Через ученых, например... А еще интеллектуалка — это триллионы долларов! Или я не прав, Николай Германович?

Глазки Золотарева вспыхнули при слове «доллар», и он также подтвердил кивком, не перебивая.

— А уж наше просвещение, — заканчивал Кислицын, — это исток, из которого происходит и к которому возвращается вся интеллектуальная собственность. От российских ученых в восторге весь мир! Верно так, Сергей Афанасиевич?

Борвинский статно отвечал «Да-с», начитавшись, по-видимому, на ночь Гоголя. И все зааплодировали.

«Ах, какая у нас молодежь!» — блаженствовал Ковров, указуя на Кислицына и Алену Павленкову.

Все соглашались.

Дмитрий кусал губы с одной единственной мыслью: «И как ему не совестно повторять ту же самую тираду и теми же самыми словами?» Но окружающих это не смущало.

Кислицын твердил одну заученную речь. Всегда. Везде. Все сводил к ней. Все из нее взращивал. И только за нее двигался далее. Правда, было у него еще две темы: машины и гитары, но это не подходило к тону вечера (и если бы сейчас спросили его о бессмертной душе или о грехе, он бы и тут все свел к интеллектуальной собственности и Минэку).

Уже становилось скучно; и Алиса, подошедшая к Дмитрию, спрашивала что-то. Он был задумчив; стараясь отвечать ей, размышлял, отчего все-таки решил, что любит Елену. Раз она слушает весь этот вздор с такой легкостью, раз знается с этими глупцами, значит, ей нет места в его сердце. Но Алиса, видя его увядание, взяла руку Дмитрия дружески... или больше. Мягкая женская ладонь, прикосновение ее ничего в нем не пробудило. Беликов, бывший рядом, отвернулся.

Дмитрия привлек вид супругов Комкиных, чинно рассевшихся в креслах, и Анетта Степановна, произносящая следующее:

— Как прекрасно вы все устроили, Леночка!

— Ручаюсь! — повторял Комкин за женой.

— Это время, право, волшебное время, и наряды, и свечи, и будто мы сами преобразились...

— Благодарю вас, — отвечала хозяйка бала смущенно, точно что-то зная о собеседнице.

— В следующем году мы обязаны разыграть сталинские времена. Устроить, что-то вроде Кремлевского вечера.

— Право, это уж лишнее, — выдал Дмитрий из другого конца. И все поворотились к нему, досель молчавшему.

— Отчего? — недоумевая, заморгала Анетта Степановна, боясь теперь глядеть на Дмитрия.

«Как бы вам не пришлось разыграть сталинские отъезды!» — подумал Дмитрий, а вслух сказал:

— Оттого, что тогда мы сделаем круг и вскоре вернемся в наше прозаически скучное время.

Анетта Степановна ничего не поняла. Муж ее многозначительно кивнул, ведь ему послышалось, что ругают нынешний век, а с этим всегда он рад был согласиться.

Эта, казалось бы, незначительная реплика сдетонировала министров, и Золотарев завел тираду о нравственности, Ковров — о морали, а Борвинский — о разуме. Всякий любит говорить о том, в чем не разбирается. И они с удовольствием перемывали косточки нынешним временам, сводя все, естественно, к политике. По их соображениям, политик есть самый выдающийся человек своего времени, и каждый из них решает судьбы народов. Такие толки можно слыхать и в поликлинике, и в маршрутке, но странно, пожалуй, воспринимать их в кругу первых лиц государства.

Зал был в движении, но полном молчании. Министры оглашали, словно римские авгуры дают предсказания. А у Дмитрия притом сводило скулы. И после, когда было позволено, все вокруг принялись соглашаться.

Наконец, как по заговору, Ковров указал на Кавалергардова и спросил:

— А вы что думаете, молодой человек? Я спорю, будет оригинально! — медленно смаковал он каждое слово.

Елена с Алисой выпрямились, и кто-то из них смотрел умоляюще. Кардов побледнел.

Дмитрий же не переменил положения и остался стоять, опустив голову, будто сейчас заснет...

— Вам действительно интересно? Или мне просто нужно согласиться? — расслабленно сказал он.

— Весьма, — неопределенно отвечал дипломат. И министры презрительно засмеялись.

— Я думаю, что политика — это изобретение греков, которое в наших краях не прижилось. Она русским чужда и неинтересна! — с вызовом отвечал молодой человек. — Но если раньше приходилось в нее играть, выставляя некие симулякры, чтобы казаться всему миру «цивилизованными», то теперь и во всем мире политика неинтересна. Народу подавай блогеров, рэперов, кинозвезд. Занимаются переливанием внимания, делают их фигурами политическими и уже давно — Рейган, Шварценеггер, Зеленский. Но толку нет. А все потому, что политика мертва, и нужно от ее трупа избавиться!

— У вас примитивное клиповое мышление... — скрипел Ковров.

— Конечно! Но разве политики сейчас не пытаются казаться блогерами? Тот же Трамп с «Твиттером». У нас Жириновский, Зюганов, Собянин и много кто ведут свои блоги. Но от этого только смешно и стыдно...

— Это все от денег... — перебил Золотарев, но Дмитрий возвысил голос и продолжал, — Разве не закупаете вы рекламу выборов, референдумов, всего и вся? Уже какие-то розыгрыши, лотереи устраиваете, чтобы заманить людей...

— Мы так повышаем правосознание! — не выдержал Борвинский.

— Уверен, скоро захотите сделать и блогеров политиками, чтобы хоть как-то убедить народ в том, что вся эта игра нам так необходима! Но я говорю «нет».

— Поразительно, и вы серьезно? — не выдержал Кардов, сделав шаг вперед.

— Если я не прав, исправьте, — заявил Дмитрий, — только подумайте вот над чем. Где-то в Древней Греции пару тысяч лет назад придумывают идею политики. Там ограниченно малая территория и небольшое население полиса. Представим эту идею как вашу бальную залу. В ней стоят вещи, и у каждой есть свое название и назначение. Затем в течение сотен лет в эту залу вносятся все новые и новые предметы: образуются концепции, разрабатываются теории, идеи. И притом старые вещи остаются на своих местах и вскоре начинают громоздиться друг на друге. В эту залу получают доступ новые народы, которые вносят сюда и религиозный, и национальный, и всякий иной подтексты. И вот наступает научно-техническая революция. Информация перемещается теперь по земному шару в сотни раз быстрее. И зала наполняется окончательно. Теперь в нее невозможно зайти. Вещи набросаны друг на друге до самого потолка. Нельзя взять ни одной, не обрушив притом сотни других, громоздящихся на ней. Все понятия утратили первоначальное значение и теперь используются только как символы в качестве манипуляций, когда политики, не доставая вещь из залы, просто указывают, что она в ней есть. И мы подходим к настоящему. Проблема даже не в том, что политика уже не интересна. Люди не верят ей. Чувствуют, что зала полна, что повсюду ложь... правды не сыскать. Ведь в любой политической дискуссии уже не опровергаются идеи соперников, а их просто обвиняют в продажности, либеральстве, кремлеботстве и прочей ерунде... Разве вы хотите играть в обман?

Все вдруг замолчали. Оглядывались. Эта блестящая, полная светом зала казалась им сейчас действительно тесной и темной коморкой, забитой доверху хламом.

Отвечать на такое размышление можно было только размышлением. А для окружающих сейчас не было ничего опаснее, чем размышлять. Потому и министры, и офицеры, и Кардов, пылающий от гнева, застыли, как древние статуи погибшей цивилизации.

Молодые девы взволновались, и были оттого прекрасны. Полные прелести. Тонкие. Они подняли в молчании руки, будто заслоняясь от слепящего света. И пылкая Алена Павленкова, как нимфа, вполне сознавшая собственное преимущество, даруемое ее особенною красотой, решилась отвечать.

— А как же политики? Неужели мы все, по-вашему, занимаемся давно мертвым и пустым делом? Ведь мы, молодые политики России, как никто понимаем необходимость этой сферы! Мы чувствуем, что без этого не будет ни цивилизации, ни права! Как вы объясните молодых, таких как я, которым политика интереснее блогеров и реперов?

Она говорила с чувством. Голос ее дрожал в начале, но после окреп, сделавшись властным и твердым в своей претензии.

«К трупу всегда слетаются мухи», — подумал Дмитрий, а вслух ответил:

— Вы сами недавно говорили, что вам, Алена, нужны традиции. Вот политика и есть такая традиция. Лично вы выбрали ее из-за вашего окружения. А, как правило, все традиции вредны для одних социальных групп и полезны для других...

Алена хотела что-то возразить, но Дмитрий не закончил:

— Например, женское обрезание — как, по-вашему? Если его делают в некоторых странах, значит, и правильно? Значит, там оно является столпом цивилизации и права мужчины на власть над женщиной...

Девушка раскраснелась. Теперь аргумент, что она хотела возражать, показался ей неуместным и странным. Ее феминистические взгляды призывали отвечать на прямой вопрос Дмитрия: «Нет — это зло», но ее взгляды помощницы сенатора видели в этом вопросе логическую ловушку, клевету на здравый смысл и даже гнусную манипуляцию; хотя в чем заключалась манипуляция, Алена ответить была не в силах.

В этот миг на помощь пришел Василевский, спросив Дмитрия про правопорядок и безопасность, которые без политики, естественно, невозможны. «Как быть здесь?» — лукаво уточнил офицер, поглаживая тонкие усики свои. И Кавалергардов начал отвечать...

Но все будто очнулись, и кто-то из топ-менеджеров, которых Дмитрий не различал, начал спрашивать, не шутя, про мировую валюту, про экономику и систему, кои рухнут под натиском речи Дмитрия. Далее некто назвал все это примитивизмом молодого ума. И уже следующие спрашивали и спрашивали Дмитрия о разных аспектах того или иного. Он всерьез и честно пытался размыслить, в то время как на него сыпались следующие вопросы из другого конца залы. И каждый неотвеченный вопрос мыслился гостями как подтверждение глупости Дмитрия и несостоятельности его слов. Через пять минут его чуть не почитали юродивым придворным шутом, которого Елена выкупила на бал, чтобы позабавить гостей. И гости окружили его, видя долгом своим бросать в него насмешливые вопросы, как гнилые помидоры. Молодой человек скоро истощился и стоял против всех, как загнанный зверь, кутаясь в смокинг с широкими бортами.

Волосы его темные упали на высокий лоб. И только яркие черные глаза, хоть обыкновенно были они голубые, сверкали. Сейчас он был похож на злого горбуна, в коем видимый недостаток вызывает общее недоброе внимание. И внимание такое в высшем свете убивает репутацию... и состояние... за минуту.

Если помните, офицеры наши в начале бала выносили уроки из вечера. И они вынесли сейчас свой последний урок на сегодня: если твоя точка зрения отличается — тебя растопчут. Эти уроки учил каждый, кто гнулся перед чинами, и неважно, будь то юрист низшего ранга или толстый начальник. Таковые уроки знают все, но не все убеждаются в их действии на современное общество так живо, так близко, как это сделали три друга. Немов только сочувственно глядел на старого товарища, накручивая черные свои усы.

— Довольно спорить, господа! Я хотел показать вам кое-что... — торжественно и величаво произнес Кардов, как человек, подающий милостыню врагу.

Несколько лакеев внесли в зал огромную картину, где изображались Мадонна и Христос. Общее внимание отвлеклось от Дмитрия; он был полностью забыт. Пошли менторские объяснения Кардова о ценности и дате полотна. Гости поспешили приблизиться. И еще несколько предметов были принесены туда же. Так люди, чтобы уважить хозяина, окружили центр зала, где были реликвии, и лишь Дмитрий остался в стороне, отвернувшись и скрестив руки на груди.

Уже стрелка циферблата миновала девять, и некоторые гости сделались по-вечернему ленивы и сонны. Потому управлять обществом было крайне легко. Неожиданно Лука Пальцев окликнул Дмитрия со спины. Его серый странный костюм отдавал безысходностью, и сам он смотрел на молодого человека, как виноватый родитель.

— Вы хорошо говорили, Дмитрий, — шепотом сказал он, будучи уверен, что до них никому нет дела.

— Не стоит, Лука Фомич. Ваша тайна в безопасности. Я в чужие дела не лезу.

— Нет... — ужасно испугавшись, отвечал редактор, — искренне говорю. И не потому, — губы его сжались смущенно, — не потому, что мы были беспечны... а вы видали...

— Верю вам, — соглашался Дмитрий, еще держа руки скрещенными на груди и глядя на Елену, блиставшую среди гостей.

— Я с вами согласен, — уверенно проговорил Пальцев, взглянув из-под седых бровей в сторону четы Комкиных... — Вы выразили совершенно верно! Но допустили непростительную ошибку...

— Какую? — без интереса вопрошал юноша у старца...

— Не смешно ли обвинять лжецов во лжи при их же толпе? И не странно ли объявлять им истину, надеясь на согласие и вразумление?

— Так сказали бы свое слово, раз вы такой умный и профессиональный журналист! У меня были бы сторонники.

— Вы знаете, я перебитый человек, — без игры или другого притворства отвечал старик. — Как изломанный сустав, я могу с легкостью обратиться в любую сторону. А все оттого... Дмитрий, поймите, впервые в жизни я исповедаюсь... но все же оттого, что в первой молодости стал я бунтовать и все советское презрительно отвергал, и листал «Самиздат», и грезил, знаете ли... Оттого и пошел на журфак. Оттого и стал лезть везде. Думаю, с фигой в кармане пройду, притворюсь, а там, как возможность появится, как дам со всех орудий. Как рубану правду матку! И конец лжи, а будет царство правды. И на обломках самовластия! Да что уж... К 30 годам и правда заимел я успех, колонки в газетах, влияние. Но как-то не к месту бунтовать. Ремонт делать, новую машину только взял, родителей на море свозил. Да и власть теперь уж показалась совершенно обычной, бытовой такой штукой, что без нее уж никак, а по-иному вряд ли выйдет. И тут раз. В один миг все рухнуло. Без меня. Без моей правды. И со всех сторон обличительные тирады, которые я в юности репетировал. И я побежал за паровозом. И сам громче всех стал хаять и блажить. Сам, понимаете ли, разжег внутри ненависть, которой уж больше не было. И десять лет кряду с пеной у рта помоил прошлое и восхвалял настоящее. Эти десять лет принесли мне деньги необычайные. Но знаете, надломилось внутри. От себя-то не скроешь. Ведь смирился, понял, а потом делаешь вид, что боролся всю жизнь. А притом вокруг дефолты, разруха, бандюки — вся каловая грязь на поверхности. Может, лучше оставить как было? С кем я тогда сражался?

Словом, ностальгия началась и сомнение... А на беду, к власти пожаловали другие и начали потихоньку выкручивать мнения о прошлом сначала в нейтральную, а затем и в положительную сторону.

Редакторы и издания, вы сами знаете, за государственный счет кормятся. И быстро все переменилось. Лет за пять. Кто-то ушел в частники. Кого-то смяли. Я вынужден был печатать оды по советской нашей силе. А самое главное, что и сам при этом чувствовал почти тоже.

И теперь вовсе я не знаю, были ли у меня убеждения, да какие они... Я просто стал делать то, что велят. Ругать, что велят. Хвалить, что велят. А кто велит? Публика. Партия. Бизнес. Администрация или бандиты, не одно, так другое. И теперь я сломанный сустав: выверни меня в одну сторону — покорюсь, выверни в другую — хрустну да вывернусь. И в этом смысле все я про себя понял...

Поэтому, Дмитрий, не ищите моей поддержки. Я, может, и понимаю, о чем вы, может, даже согласен, да только если мне скажут... то все газеты, все телеграмм-каналы, боты, агенты и, словом, все, все, все это обрушится на вас. И я равнодушно посмотрю, как вас пожирают. Вам это говорю, как человеку умному.

И Пальцев с умилением глядел на картину с Мадонной и Христом, что стояла в отдалении. Не так он был и близорук.

— Спасибо за предупреждение... — иронически заметил Дмитрий и отошел.

«Только не надо умывать руки! Ты не Пилат, а обычный старик...» — шептал он, опять глядя на Елену, которая, казалось, была всем довольна, жила просто и легко и от этого выглядела еще прекраснее. Разве нет счастья в принятии? Разве покой не лучше? «Пора уходить, — решил Дмитрий, — здесь все потеряно... видимо, так и хотел».

И взгляд его был замечен мужем. Толпа загустилась. Был круг единый. Дмитрий пробирался к выходу и был уж возле передней, минуя строй гостей. Кардов следил за женой исподтишка, и Елена вдруг вышла из роли, со вздохом оглянулась к дверям, локон ее черный отделился, и жемчужная ручка схватила воздух, стремясь задержать друга.

Тогда Кардов постучал вновь по бокалу, а официанты, как лепестки одуванчика, налетели со всех сторон, разливая Шампань.

— Дмитрий, куда же вы? Мне нужно произнести тост! — громко обратился заместитель министра внутренних дел и хозяин бала с видом полной и необычайной победы.

Молодой человек замер, обернулся, и уже в дверях к нему подпрыгнул официант с полным бокалом. Он взял. И вопросительно взглянул на хозяина дома.

— Дамы и господа, — прошелся тот по кругу вальяжно, — мне хотелось бы поднять бокал за наше единство. За нашу родину. За наше богатство. За нашу славу. За Россию! Ведь много есть мнений в мире, что мы не нужны. Уже на Западе хотят внедрять свои радужные ценности. Уже хотят все купить за деньги. Хотят уменьшить личность политика и его роль. Но наше Отечество этого не позволит! Ведь мы сильны прежде всего нашим лидером! Поэтому пьем сейчас за нашего, не побоюсь, государя правителя! Человека великого... во всех отношениях. И за правду, которую мы будем защищать всеми силами. За Владимира Владимировича...

И шепот согласия пробежал по толпе, и радость пошла по лицам, как хмельной туман.

Заблестели все эти старые самодовольные физиономии, которые хотели придать себе некое одухотворенное свойство. Нельзя их зрить без желчи — первые лица России: рассыпающиеся старики и их молодые лакеи. Хозяева жизни — рассуждают о свободе и правде, а все сводят к себе. Как кривое зеркало, которое хочется разбить.

Бальные платья всех цветов и костюмы смешались, закружились, застыли. И в этой благозвучной тишине раздался громкий звук выплеснутого на пол шампанского. Кто-то из последних рядов, из тех самых провинциальных чиновников в синих пиджаках, вдруг закричал. И звон разбившегося бокала прошил залу.

Ряды вмиг расступились. Дмитрий стоял над разбитым бокалом и лужей шампанского.

— Ваше отечество! — закричал он так мощно и яростно, что толпа содрогнулась. — Во-первых, почему же оно все-таки ваше?! Я не понимаю! Объясните мне серьезно! Что вы сделали?! Что создали?! Конкретно вы, Кардов?!

Он кричал и указующе тыкал пальцами в воздух.

— Правопорядок? Знаем мы эти взятки! И гидра, и наркотики, и пытки! Вам не смешно ли, Кардов?

И Дмитрий глядел на Комкина.

— Нравственность? Дети слушают реперов и блогеров, и «Тик-Ток» интереснее, чем политика, экономика, чем вы сами! Это вы защищали? Так я задаю вопрос: что вы сделали за свою жизнь, Кардов? Кроме кумовства и молчания, что вы вспомните?

И Кардов отшатнулся, оглядываясь вокруг, и как бы ища поддержки:

— Как смеете вы! Меня вы не знаете! И мало того, оскорбляете всех этих людей! Да в былые времена...— бледнея и сжимая губы, хрипел он, отмахиваясь.

— Так скажите же! Перед всеми, кто пил вместе с вами. Перед будущим России!

Заместитель министра МВД заметался, не зная, что предпринять. Шум прокатился по зале.

— Или, может быть, кто-то из вас хочет ответить на эти вопросы за хозяина? Что вы сделали в своей жизни? — голос Дмитрия оглушал и ранил. — Не то, что купили! Не сколько продали! Не карьера! Не ваша благотворительность в чеках! Не слова! А лично вы! Вы!

И он устремился к министрам, из которых только Ковров смотрел прямо и со злобою; а остальные отворотились. Дмитрий отвечал ему тем же. Будто бешеная собака, глядел он на гостей, готовый или бежать, или драться.

Минута была решающая Алена Павленкова испуганно жалась к Василевскому. Анетта Степановна густо моргала, молясь, чтоб юнец не сказал лишнего. Алиса, прижав правую руку к груди, шагнула навстречу Дмитрию, отделяясь от толпы в зеленом платье своем. И Беликов уж засучивал рукава, поглядывая на Алексея Юрьевича и ожидая его сигнала. А Елена была смущена, зная, что всему этому причиной, и стараясь забыть собственное знание. Она походила на божество, обращенное в обе стороны мироздания, и, стремясь помочь другу, хотела сохранить собственные статус и репутацию.

Тут медленные единичные хлопки послышались наконец в центре зала.

— Браво! Браво! Вы великолепно сыграли свою роль, — смеялся Кардов без тени злобы, переменившись в лице и пройдя до конца, после чего приятельски обнял Дмитрия за плечо.

Тот не отстранился.

Зрители ничего не понимали. Всеобщее замешательство, шепот.

— Чудесная обличительная речь, и сколько чувства! Вам бы, право, в кино... — Кардов был приветлив необычайно и заговорщицкие его фразы действовали успокаивающе. — Мы заранее с Дмитрием решили разыграть эту шутку в духе Тургенева. Как вам господа? И впрямь отцы и дети, чудесный спектакль, чудесный!

Публика приободрилась в секунду, и кто-то в углу захлопал. Как по волшебству вдруг целые аплодисменты пронеслись под белыми сводами.

Только министры теперь смотрели недоверчиво.

Дмитрий молчал; по лицу его нельзя было отгадать дальнейшего. Елена глядела на него с восторгом, но и с вопросом. И Кардов отгадал этот женский взгляд. Оттеснив Дмитрия, он прошелся по зале...

— А теперь, перед вторым актом этого спектакля, нам с Дмитрием нужно переговорить у меня в кабинете. А вы пока развлекаетесь!

И громкая музыка вступила по тайному знаку. Кавалергардов с Алексеем Юрьевичем уверенными широкими шагами взошли по лестнице в боковой коридор и исчезли.

Офицеры иминистры заговорили о чем-то произвольном. А Анетта Степановна, подойдя к Алисеи Елене, только произнесла: «Что же это? Ничего не понимаю». Алисапроницательно посмотрела на Елену: «Не вы одна».