Глава 8

Оба мужчины зашли в кабинет, просторный и дивно обставленный. Дубовые шкафы со множеством раритетных томов размещались вдоль стен, и старинный стол красного дерева располагался в середине. Перед ним стояло несколько диванов и кресел самых современных, но под старину. И резной камин у стены с искусно оклеенным дымоходом.

Дмитрий небрежно сел в кресло, закинув ногу на ногу. Рядом стоял изумрудный торшер, назойливо светящий ему в глаз. Молодой человек от этого нетерпеливо поморщился.

Генерал-лейтенант Кардов встал к огромному столу, оперся на него и стряхнул с белого своего наряда несуществующие пылинки. После молчания он строго молвил:

— Вы поступили дурно... Будучи в гостях, в высшем свете вести себя...

И осекся, не зная, что продолжать, — так бешенство залило ему лицо краской.

— Я выговоров не принимаю, а вас нахожу смешным... И что за театр? Что вы там врали гостям? Мы сговорились? — с расстановкой отвечал Дмитрий.

Хозяин сжал зубы и продолжал:

— Думаете, я мог допустить, чтобы в моем доме всерьез велись такие речи. Я предпочел бы позвать охрану и выкинуть вас взашей.

— Так что же? — дерзко отозвался Дмитрий, откинувшись на спинку кресла.

— Только это уже целая история! А в нашем обществе историй не прощают. Молва объяснит это тем, что я сам ввел вас в свой дом, познакомил со всеми. Придумают еще про ваше знакомство с моей женой, и пойдут небылицы...

Последнее слово он произнес неуверенно, как бы самое себя стремясь убедить.

— Пойдут, — улыбнулся Дмитрий.

— Я этого допустить не могу. Министры и все эти чины потребовали бы действий решительных, а я смог бы только избить вас руками охраны.

— Достойное решение, вам не привыкать к таким приказам. Да у вас возникло другое...

Кардов пока говорил, его визави прошелся в дальний угол, рывком вытащил деревянный ящик, обшитый бархатом и с силой бросил его на красный стол.

— Вы опять хвастаете антиквариатом? — заметил Дмитрий искусную обшивку.

Картинно ударил Кардов по серебряным замкам и отворил крышку.

— Однако, — изумился Дмитрий и голос его сделался тише.

— Честь моя задета, и я требую возмездия! — нетерпеливо выпалил Кардов, полным дрожи голосом. — Я требую дуэли, сегодня, тут же в зале, вы и я... На этих самых пистолетах.

В ящике один против другого лежали дуэльные оружия XIX века. С ними были шомпол, порох, восемь круглых пуль в особых отсеках — все в идеальном состоянии.

Дмитрий наклонился, чтобы оценить их. Задумавшись, повторял: «Отлично придумано... Отлично...»

И на несколько секунд как бы замер, затаился. В кабинете свет был приглушенный, загадочный. Два человека друг против друга обсуждали тайный, но вместе с тем общественный ритуал.

— Я в деле... — прервал тишину Дмитрий. — И, как понимаю, стреляться непременно будем при зрителях?

Заместитель министра зловеще ухмыльнулся:

— Угадали. Так как вы при них оскорбили меня! Скажем, что это представление, инсценировка, реконструкция в духе вечера XIX века...

— А если будут ранения, скажем, что это случайность? Что пуль не было? Ловко это вы Алексей, ловко, — замечал Дмитрий, прикидывая варианты. — И уж с вашими связями не будет проблем в случае чего отмазаться. А как же я?

Кардов сглотнул.

— Вы же не пребываете в заблуждении, что я буду работать мишенью? Я убью вас, — медленно с наслаждением произнес Дмитрий, — и что же? Меня тут же бросят в тюрьму...

— В случае увечий мы друг другу ничего не должны, — выразил Кардов надменно. — А претензии со стороны закона, возьмут на себя господа офицеры ФСБ, ваши товарищи детства.

Дмитрий понял расчет. А генерал продолжал.

— Беликов, Василевский и Немов будут секундантами и поверенными в тайну. Я, если вы боитесь, напишу секретное послание и сделаю пару звонков при вас, чтобы заранее обезопасить любой исход. Но я вам говорю не шутя, Дмитрий, это я убью вас сегодня.

Дмитрий задрожал в нетерпении.

— Василий, Андрей и Владислав, отлично... Раз уж моя жизнь зависит не только от вас. Я в деле, повторяю!

Повисло молчание неловкое. Они уж сказали, что готовы убить друг друга. Теперь им болтать было не о чем.

Кавалергардов хотел притронуться к пистолетам, но одернул себя: по кодексу нельзя дуэлянту касаться оружия соперника. Старый французский документ и теперь прочитывают в нашем отечестве. Хотя и редко.

Но некая остро́та пришла вдруг на ум Дмитрию:

— Скажите, — одернул он Кардова от ступора, — а ведь если вы меня убьете, то непременно станете хвалиться перед министрами и прочими?

Генерал-лейтенант задумался:

— Даже если раню, то непременно. А разве я не достоин похвалы за то, что отстаиваю честь свою, президента, государства, наконец! Ведь глупец бы не углядел политический мотив вашей речи.

Дмитрий без улыбки отвечал:

— Признаюсь, достойны. Но только за изобретательность. Чтоб не беспокоить дам, вы так извернулись, и теперь на глазах у всех два человека рискуют жизнью, а толпа будет умильно на это глядеть, и дамы, пожалуй, восхитятся. Что за забава! Что за обман...

Кардов глядел на стену, на старинные иконы и пожелтевшие оригиналы Петровских документов, но не они влекли его. Ему все казалось, что за ними наблюдают. И это чувство разливалось по его телу, выражаясь прежде остального неловкостью в интонациях и выражениях, как у человека, которого снимает камера. Но камер в кабинете быть не могло, так как конфиденциальность для подобных лиц важнее всего. Никто не мог бы их видеть. И генерал-лейтенант успокаивал себя, что этой оскорбительной речи Кавалергардова никто, кроме него, не слышит.

— Раз уж нам придется прогуляться под дулом пистолета, Алексей, то послушайте... — тихим, но грозным басом повторил Дмитрий. — Вы мизерный человечек и друзья ваши не лучше. Все важное для вас непонятно. И оттого вы желаете присвоить его себе, чтоб обладать, чтоб у других не было права даже говорить об этом. Вы тщеславитесь своими чинами и богатствами, готовые весь мир презреть ради них. А притом толстеете за чужой счет и ровно ничего не хотите сделать. Ваши пышные фразы и лозунги — пыль в глаза. Ваша правда — пустой шифр, которым вы отделяете своих от чужих. И вы обращаете все свои способности на то, чтобы подмечать чужие ошибки и слабости, имея в себе одно или два добрых чувства за всю жизнь.

Кардов покачнулся у стола, и в глазах у него потемнело. Он отвернулся, как бы ища что-то в комнате. И так же тихо отвечал...

— Знаете, почему я все это придумал?.. Министры и прочие попросят вас размазать. И я бы сделал это с величайшим удовольствием! Но Елена... она мне не простит... Я имел несчастье влюбиться.

— Понимаю, — в задумчивости отвечал Дмитрий. «Так вы заложник положения, удобно», — мысленно заключил он, посмотрев в окно, но Кардов не дал ему долго думать, гнев скривил лицо, и он неистово закричал:

— Я вас также разгадал! Вы сказали свое, а теперь дайте мне. Вас много в России и вам вечно не нравится. Вечно вы думаете, что кто-то хуже и глупее занял ваше место...

Дмитрий дрогнул.

— И вечно вы будете готовиться отнять его. Отобрать эту власть! Но в решающий момент, Дмитрий, все вы неизменно выбираете бездействие. Вместо хода к цели вы бросаете, потому что жертвы кажутся вам преступлением. Потому что такие, как вы, не хотят пачкать совесть... Ответьте, Дмитрий, даже самый страшный и противный поступок не будет ли благом, если вы считаете себя правыми, а нас нет? Не будет ли преступление за истину долгом чести? Не нужно ли сражаться за убеждения?

Кардов теперь прогуливался взад и вперед и волком смотрел на собеседника. Он пытался что-то отгадать в глазах Дмитрия и втайне надеялся увидеть там понимание или страх.

— Ведь такие, как вы, только на словах за истину и справедливость, — продолжал он громом. — А на деле... приходите в чужой дом да пытаетесь навязать собственные порядки, потому что своего дома нет у вас. Бандитская ваша сущность, Кавалергардов! Вам непременно надо отобрать и поделить.

Белый лунный свет вдруг упал на стол и мундир Алексея Юрьевича. От эполет его точно побежали искры. И он стоял в левой части кабинета, как рыцарь в жемчужном плаще, а справа в кресле, ежась и противясь, восседал Дмитрий в своем черном как смоль смокинге.

Кавалергардов забылся, соскочил и, в один прыжок оказавшись перед носом Кардова, уперся ему в плечо.

— Нотации в сторону! Мы будем стреляться?.. Или вам хватит моего кулака?

И герой уперся ногами, тесня соперника к столу, но Кардов, физически одаренный, также уперся и оттеснил Дмитрия. Так они с минуту стояли без возможности пересилить один другого.

И далее разошлись опять по разным углам.

Дмитрий запальчиво произнес:

— Я пытался найти хоть одну причину уважать вас и не отыскал...

— Тем лучше...

— Не оттого ли, что уважения вам недостаточно? И того, кто вас уважает, вы, верно, хотите заставить служить себе... служить так или иначе...

— Я вас не пойму!

— Тем хуже...

Молчание.

— Хочется, знаете ли, чтобы перед таким делом тебя поняли, а особенно враг... — закончил Дмитрий и упал в кресло.

Кардов призадумался и взял айфон. Вызвал офицеров; через минуту явились они с лицами мрачными, но делано равнодушно.

Кардов выстроил их в линию перед столом и начал с отвлеченного. Произнес диссертацию про офицерскую честь и перешел наконец к абстрактным конфликтам.

— Мне нужна будет ваша помощь, господа, в охранении тайны. В ней я могу рассчитывать только на вас. На ваши благоразумие и профессионализм.

Офицеры решительно кивнули

— Отлично. Без предисловий. Дмитрий нанес мне, да и всем нам, смертельное оскорбление...

Три друга посмотрели назад, где в кресле за ними молча сидел Кавалергардов.

— За это его следует наказать, — героически продолжал заместитель министра. — Моя честь нашла решение. Я займусь этим лично! У нас с Дмитрием сегодня будет дуэль. В зале. На пистолетах, — он неловко указал на стол. Друзья взглянули на ящик. — И вы должны мне помочь все устроить...

Офицеры ничего не понимали. Немов даже протер глаза, думая, что во сне.

Кавалергардов в углу комнаты поддержал:

— Да, парни, дуэль самая настоящая! Это не шутка. По кодексу право выбора условий у оскорбленной стороны.

Кардов кивнул.

— Благодарю... — произнес он и замялся, не зная, что продолжать.

— Двадцати шагов хватит? — интересовался Дмитрий.

— Вполне...

— Правила классические?

— Я настаиваю.

— Прелестно... — встал Дмитрий из кресла и подошел к офицерам. — Стрелять будем на двадцати шагах. При слове «раз» — целимся, по сигналу «сходитесь» — будем сходиться. Идти можно хоть до барьера. Стреляем в любой момент, когда сами захотим. Барьер на середине, в десяти шагах от каждого. Если будет осечка — стрелять разрешается.

Лицо его выражало спокойный расчет, и оттого выглядело неестественно, как у манекена.

— Вы зарядите при нас здесь, господа, в кабинете, — деловито добавлял Кардов, торопясь не отстать от врага, — и положите в ящик, а уж у барьера мы проверим пули в стволе и вслух подтвердим готовность. Вы будете нашими секундантами. Проследите законность требований в случае ранений или смерти, — обратился он почему-то к Беликову. — Службе безопасности несложно будет уладить формальности. Я же со своей стороны также сделаю пару распоряжений. Позвоню и разошлю друзьям из МВД просьбу. И клянусь, что всем участникам этой схватки ничего не будет.

Беликов и Василевский разом кивнули и хотели что-то спрашивать. Но Кардов предупредил их:

— Господа, я доверяю вам теперь как себе. Никто не должен знать. Мы всем скажем, что это представление, реконструкция XIX века и обычая дуэлей. Что пистолеты не боевые и не заряжены. А порох будет вхолостую. В крайнем случае можно будет провести экспертизу и указать, что часть ствола по старости орудий... например, вылетела и ранила кого-то.

— Вы так все продумываете, — прервал Дмитрий. — Раз уж на карте моя жизнь, то к делу.

Офицеры переглянулись. И согласившись, начали заряжать пистолеты. После все пожали руки. И что-то мельком обсуждали.

— А перенести не худо. Хотя бы в сад... рикошет... — размышлял Василевский.

Немов покрутил ус:

— Пуля старая, круглая, пожалуй, по баллистике застрянет в любой стене и можно не бояться.

— Точно... — заметил Кардов, отойдя теперь к окну и глядя в темный двор. — А все же соберем гостей на втором этаже. Оттуда чудный вид на залу... и все в безопасности.

— Кто будет чьим секундантом? — хладно вопросил Беликов. — Я предлагаю вам себя, Алексей Юрьевич!

— Почту за честь... — был ответ.

— У меня? — безучастно вопрошал Дмитрий, и воцарилась глубокая тишина.

Расчет Беликова был точен. Такие предприятия сближают дуэлянтов с поверенными, и после они могли бы стать друзьями из признательности, что помогло бы ему в чинах. Но стоять на стороне Дмитрия, в сущности, значило быть врагом заместителя министра внутренних дел. А потому выглядело для офицеров странно. Василевский начал дрожать в своем зеленом и тонком мундире, напоминая листок дуба. И Немов сильным голосом произнес:

— Давайте я... — сам не зная, отчего. Только тянущая мысль несправедливости к Дмитрию развеялась после этого сразу.

— Спасибо... — с чувством сказал Дмитрий, прекрасно понимая весь этот расчет.

— Тогда я буду третьим, — быстро вступил Василевский, — и буду у барьера кричать «сходитесь».

Все кивнули.

Вот, наконец, секунданты шомполом тщательно прочистили стволы, и две пули помещены были в них. Пять мужчин склонились над ящиком. И Немов, подобно ребенку, занятому новой игрушкой, вслух повторял:

— Изрядные вещицы. Вот сюда на полку сыпется порох, а далее на крючок — и «паф»!

— Мне их дарил главнокомандующий... — в трансе объяснялся Кардов, глядя на чарующий блеск смертоносного металла.

Опомнившись, он прошел к столу, написал пару бумаг, при всех подписывая. Затем позвонил кому-то на громкой связи, объяснив дело и взяв туманные обещания помочь.

— Что ж, нам уже пора идти в залу и готовиться, — объявил Дмитрий, очевидно устав от этих полудружеских посиделок.

— Да, когда все будет сделано, выходите с ящиком и стойте у стены. Я дам вам знак... — скомандовал Кардов офицерам, и оба соперника вышли из комнаты.

Дверь закрылась.

Василевский склонился над ящиком и шепотом произнес:

— Что же, они с ума сошли? Это розыгрыш?

— Видимо, нет... — соображая, отвечал Беликов. — Дмитрий был дерзок, но больше того у них с Еленой...

— Да уж, — прожевал Немов в усы.

— А что, если мы вынем пули и заменим их муляжом или бумагой... или...

Василевский запнулся, и Беликов сделал ему палец к губам.

— Кардов серьезно настроен... — возражал Василий Робертович, — ты сам видел, он в бешенстве, и он нам не простит такой шутки...

— Но что, если вынуть пулю только у Дмитрия, — как бы невзначай, понижая голос и отмахиваясь, предложил Андрей Максимович.

Беликов глянул ему в глаза с невольным согласием, и оба они устремились к Немову. Но тот сжал челюсть, и на плоском его лбу проступило отвращение:

— Тогда это будет убийство, а не дуэль, — с силой возразил офицер. И оба товарища его опомнились.

— Значит, делать нечего, — с досадой оскалился Василевский.

— Будь что будет, — ободрительно ударил его по плечу Немов.

— В любом случае мы будем в выигрыше... — произнес Беликов, соображая что-то свое.

А тем временем Дмитрий и Алексей Юрьевич вернулись в залу. Наш герой встал у стены; окружающие не сводили с него глаз. Свет и ослепительный мрамор бесили его. Но главное, он горел нетерпением наконец преподать урок этому заместителю. Все гости старательно делали вид, что беседуют, и были равнодушны. Только Елена среди них тяжело дышала, будто запыхалась, и смертельная бледность покрывала ее кожу.

Алексей Юрьевич, не обращая внимания ни на жену, ни на прочих, встал вновь в центре и огласил, точно заядлый шоумен:

— Прошу внимания!.. Дамы и господа! Сегодня у нас вечер XIX века, и мы решили продемонстрировать вам еще один обычай того времени. То была пора не только балов и карет, но еще и дуэлей. Завязку этой «придуманной» и отрежиссированной истории вы видели десять минут назад. Двое мужчин имеют разногласия. И теперь их судьбу решит постановочная битва на пистолетах, разумеется, в духе XIX века. Будет инсценировка. Дмитрий Евгеньевич любезно согласился в ней поучаствовать. Мы заранее условились дать вам представление! Некую пищу!

Все обернулись к Дмитрию. Он стоял равнодушно.

— И теперь в этом самом зале мы для вас устроим дуэль «понарошку». Нам также помогут наши друзья, офицеры.

Вышли три друга и внесли пистолеты в ящике. Раскрыли крышку и показали всем, пройдя по рядам. Дивные одноствольные орудия мерцали, и дамы охали, показывая пальчиками. Только Елена отшатнулась от ящика.

— Разумеется, — Кардов продолжал с лицом честнейшим, — используем бутафорский порох. Дамы, не пугайтесь, будет громкий выстрел. Но пули нет, а сам порох холостой. Мы с офицерами люди военные, и все тщательно проверили. Можете взглянуть, если не верите, но у нас все рассчитано и безопасно! Поэтому прошу через десять минут всех собраться на втором этаже на балконе. Мы с Дмитрием останемся здесь, и в центре зала в двадцати шагах от барьера сойдемся!

Восторги и трепет прошли по зрителям. Бизнесмены зааплодировали экзотической выдумке хозяина. Министры переглянулись довольно.

— Осталась последняя формальность, — после громких восторгов высказал Кардов — Я вызываю вас, Дмитрий! Мы будем драться на дуэли, сегодня, по озвученным правилам! Вы согласны?

И Дмитрий взглянул, как он, будто актер на сцене, жеманится, поглощенный своей ролью.

— Согласен... — грянул ответ.

И толпа в экстазе повалилась к Кардову, выражая и тут ему всякие выгоды и хваля его дарования. Эти бесконечные люди вокруг точно подхватили его на руки, как рок-звезду. Такое счастье было на их лицах. Вся скука и беспокойство развеялись без следа. Теперь все было просто и ясно, шло по плану, заранее придуманному и исполненному умным заместителем министра. А главное, Дмитрий, по их соображению, в своих речах был не серьезен, а просто играл заранее отведенную роль. И он был принужден мириться с этим ярлыком за шанс убить ненавистного ему соперника. План и впрямь показался теперь удивительно коварным.

— Да, верно, — во весь голос высказал Дмитрий, и толпа в секунду затихла. Кажется, из-за своей роли он теперь получил такие же права над толпой, как и Кардов... — Однако вы, Алексей Юрьевич, не упомянули другую формальность традиции! Вы же помните дуэльный кодекс?

Кардов от неожиданности посинел. Его красивое лицо разъехалось в разные стороны, будто стремясь со всех ракурсов выглядеть пристойно и от этого сделавшись неестественным, уродливым... — Конечно-с. Конечно-с. А к чему это вы? — осторожно звучал ответ.

— К тому, что раз мы инсценируем, то нужно быть точными! На дуэлях могли драться лишь равные, а крепостным давали плетей... — протяжно и строго повторял Дмитрий, и его голос сильным эхом облетал колонны. — Я могу предъявить вам родовую книгу и дворянские записи моей семьи от императрицы Екатерины. И жду от вас того же! — закончил он, мысленно благодаря свою чопорную бабку и ее бесконечные рассказы о семье; вытащил телефон из кармана, приготовившись. Кардов вскипел. Жвалы его заострились и вена на лбу взорвалась.

Молния молчания. Секунда, две, три, четыре... Кажется, заместитель министра проклинал худое происхождение свое; отвечать ему было нечего.

Наконец, Кавалергардов щелкнул каблуками туфель.

— Ладно! Я принимаю ваш вызов! Мы будем драться без предрассудков!

И облик молодого человека был страшен, когда в следующее мгновение смех стал сотрясать его грудь.

И весь этот огромный дворянский дом с мрамором, залами, люстрой, нависшей под потолком. Вся роскошь и картины, вся эта бутафория задавила Алексею Юрьевичу дыхание, так что он чуть не задохнулся в припадке астмы или злобы...

Зрители смущенно отворотились от Кардова, так что генерал-лейтенант вытянулся, прошел к министрам на цыпочках и шепотом пригласил их отойти куда-то.

Дмитрий остался на месте. На него не смотрели. «И не смешно ли, — воображал он, — я, враг всяческих традиций, инсценирую традицию». И в следующий миг к нему подошла одна Алиса. Негромко помимо речей вокруг она начала его спрашивать о чем-то, будто отгадывая.

Елена стояла в стороне, точно стыдясь и ожидая, когда муж ее вернется. Она по временам только отвечала Марии Антоновне, тетушке жены Немова, держась теперь за нее, как за спасательный круг.

В своем зеленом платье и со светлыми волосами Алиса, точно Афина пред Одиссеем, стояла против Дмитрия, подавая ему руку со словами:

— Все теперь в восторге от вашей идеи. Но... вы заранее это спланировали?

— Конечно. Кажется, это было предрешено... — отвечал Дмитрий, и вдруг нежность отобразилась в его голосе. В такие мгновения нужен друг, душа верная и прямая, чтоб открыть ей все печали. Но нечто большее было в их разговоре, к коему, на счастье, никто не потрудился присоединиться. Все гости опасались теперь молодого человека.

— Чем вы так обеспокоены? — интересовалась Алиса непритворно. И глаза светились так, словно желая слышать правду больше всего на свете.

— Я думаю... — выразил он, замечая, насколько Алиса была все это время прекрасна, — мало кому удается за целую жизнь ощутить то, что ощущаю сейчас я...

Она встряхнула светлыми кудрями:

— Что же, Дмитрий?

— Ощущать себя человеком, о котором никто по правде не будет сожалеть, о котором заплачут лишь из приличия или из страха самому быть застреленному.

— Что вы говорите! — насторожилась Алиса.

Он улыбнулся печально...

— Просто цитирую персонажа...

— И кто же это писал?

— Раз вы не знаете, Алиса, я вам подсказывать не буду...

И он, ложью укрыв тайну, продолжал, стремясь перевести тему...

— Вот и ваша подруга меня избегает. Кажется, я у нее в немилости...

— Она сейчас отлучалась, а вернулась странная. Вся дрожит... — задумалась Алиса и вдруг вспыхнула, — но вам непременно хочется говорить теперь о Елене?

— Я... — спохватился Дмитрий, хотел продолжать, но Алиса вырвала руку и убежала прочь. Дмитрий пожал плечами. Как многие люди в его обстоятельствах, теперь он мог думать только о себе. А жаль.

И он смотрел чинов и богатеев, распивающих алкоголь и пребывающих в довольстве всю свою жизнь. Он думал, что, если б они знали, что в пистолетах пули и один из них умрет, они также бы пили и смеялись. Что им ничего не стоит поставить под пистолет человека или сотню, если того требуют их интересы. И все они найдут оправдания да будут спать спокойно. Но Елена, она с ними заодно! От нее не мог ожидать он такого малодушия. Ведь он представлял ее сердце таким чистым, таким великим в своем милосердии. И будто неудавшийся писатель, он перечитывал пыльные рукописи собственных чувств — своей любви. И сам дивился, как это оказалось теперь далеко. Она даже на него не взглянула!

Министры и Кардов вернулись, переглядываясь. Офицеры также подошли. Все, кроме Немова, который, как часовой, стоял с ящиком в отдалении.

Елена подбежала к Алексею Юрьевичу и шепнула ему нечто. Они отстранились от толпы. Дмитрий увидел это, но не обратил внимания. Он отворотился, не приметив смертельной бледности ее и глаз со слезами в них, будто чистейшие бриллианты. И выразительных движений — сначала ее, потом и мужа. Какая-то буря происходила меж ними.

Но Дмитрий был теперь ненаблюдателен. Ему будто ударили пощечину; и, стараясь понять, за что, он долго припоминал знакомство с Алисой, с той семнадцатилетней девушкой, все время отчего-то ходившей за Еленой; внезапно ему невыносимо захотелось бежать за ней. Сорвался он с места и устремился к лестнице, где она исчезла. В груди что-то больно защемило, точно у сердца надломился удар. Туфли его заскользили по мрамору. Бешено глаза блуждали меж гостей, как вдруг тонкая рука схватила его за локоть со спины, стараясь удержать. Дмитрий поворотился, то была Елена.

Вся воздушная, застывшая, словно фотография, она только и смогла сказать слабым, еле слышным голосом:

— Я все знаю...

И Дмитрий, бежавший разумом за другой, совершенно ничего не понял, силой выхватив руку. Белое платье ее зашуршало и пошло волнами. Она прижала руку свою к груди и повторила с усилием...

— Я знаю, что вы с Алексеем намерены стреляться!

Холодный пот жемчугом выступил на ее атласной коже.

— Это знают все... — отвечал Дмитрий, глядя ей в глаза, и новое щемяще живое чувство в его груди проходило вдруг, уступая место давней привязанности и нерастраченной, нереализованной нежности.

— Не ври мне, Дима! — схватила она его руку и повела в сторону от лестницы. — Я все сама слышала... И ты должен отказаться.

Приказ и повеление были в ее царственном обращении.

— Я тебе ничего не должен! — сказал он, идя за ней в коридор для прислуги. — Твой муж хотел смеяться надо мной! Хотел запугать меня, а теперь прислал тебя, чтобы я отказался...

— Он не присылал... — покраснела Елена и, как только они отошли, повернулась, вся сияющая, схватила его руку и прижала ее к губам своим. — Я сама все слышала! Я слышала все-все, что вы там говорили... И ты прав, Дима, прав! Но разве так следует? — рыданье вырвалось из ее груди. — Разве эти руки, твои руки, — это руки убийцы?

Она была так нежна, и так честна, что новое щемящее чувство народилось у Дмитрия. В коридоре бегали официанты, но Елене было все равно. Она только смотрела ему в глаза...

— Я поняла твои чувства. Я... рада им. Ты должен ради меня отказаться от всего, — подняла она глаза.

Дмитрий задумался.

— И как ты могла слышать весь наш разговор?

— Я тебе расскажу, расскажу все, только ты обещай... — стремясь задобрить его, с детским простодушием произнесла Елена и начала рассказ.

Полчаса назад, когда Дмитрий и Алексей Юрьевич ушли к нему в кабинет, а Анетта Степановна, подойдя к Алисе и Елене, только произнесла: «Что же это? Ничего не понимаю». Алиса проницательно посмотрела на Елену, сказав: «Не вы одна».

Елена растерянно что-то отвечала, отделалась от подруги и, улучив минутку, прошла в противоположный коридор. За ней увязался Кисли́цын, которого она отвадила одним или двумя любезными ответами, и, взойдя за «стоп» линии, где свет был приглушен, направилась в крыло дома, смежное с кабинетом мужа.

Не доходя нескольких пролетов, она открыла дверь маленькой декоративной комнатки, нужной, кажется, для хранения вещей. Приблизилась, прижалась и начала нащупывать в стене нечто, одной ей известное. Тут часть стены беззвучно отделилась и оказалась тайным проходом. Дева взяла широкий подол платья, приподняла его и вошла в проход. За ней щелкнул замок; двигаясь в темноте, Елена подсвечивала путь экраном айфона. Перед ней возникло два направления, и точно зная, куда идти, она повернула направо, оказавшись в узком пространстве с небольшой защелкой. Девушка двинула защелку и посмотрела в отрытый прорез. Ее глаза находились за книжной полкой в кабинете Кардова, рядом с пожелтевшими Петровскими документами и старинной иконой.

Она зажала рот, чтоб не выдать себя дыханием, видя, как мужчины расположились по комнате: Дмитрий в кресле, а ее муж у стола. Напрягая глаза, слабо различала она их лица в полумраке.

— Вы поступили дурно... Будучи в гостях, в высшем свете вести себя... — сказал ее муж таким голосом, какого никогда за ним не замечала. И дальше отвечал Дмитрий, очень громко и точно, и пошел разговор.

Когда Кардов вытащил на стол пистолеты, этот благородный генерал-лейтенант виделся ей чем-то другим. Но чем? Дева не могла сознаться. Следя за столь яростным спором, она в глубине сердца ощущала причиной саму себя. Но не имея от природы склонности обвинять собственную персону, она боролась с этим чувством, сдавливая в горле громкий невольный крик.

Так она выслушала все противостояние, по временам зажмуриваясь и вздрагивая от мысли, что это правда. Когда она проектировала дом — свадебный подарок Кардова, она заложила несколько тайных ходов из важных комнат. Ей не составило труда вычеркнуть их затем из финальных планов, когда все было готово, спутав следы. Так что теперь только она имела полные сведения о секретных коридорах. Ее молодое воображение соблазняла мысль властвовать над опытным мужем и знать все его великие, даже государственные, тайны. Поэтому, когда к нему приезжали коллеги, собираясь в кабинете или в галереях, Елена пару раз подслушивала их таким образом; и тем оставалась довольна. Но сейчас она очень жалела о своей давней шалости и не знала, что теперь делать. Хоть и была мысль вначале позвать Алису, но ей слишком хотелось одной обладать всеми тайнами и только для себя. Поэтому она отделалась от подруги, решив подслушивать сама. И теперь в одиночку ей предстояло распорядиться секретом.

После прихода офицеров, убедившись, что они не станут отговаривать безумцев, Елена поспешила выйти из «зазеркалья» и вернуться в залу. Там она подбежала к Марии Антоновне, чья старость и сварливая добродетель отпугивали остальных гостей. Только успела она перевести дыхание от скорых шагов, Дмитрий и муж воротились.

Теперь мы знаем все события, что следовали далее.

Дмитрий выслушал Елену молча. Они шептали друг другу в коридоре.

— Сама проектировала дом... дипломная работа... — повторил он в задумчивости. — И из галереи тогда вышла по тайному ходу?

Елена заплакала и склонила голову ему на плечо:

— Да, видишь, я все знаю!.. И я теперь знаю тебя... Я этого не стою! Не нужно ради меня!.. Если ты откажешься, это будет великодушие, Дима!

И раскрыв красные, вспухшие губки как для поцелуя, она замолчала. Он склонился над ней. С ресниц слетела роса. Женское легкое дыхание прервалось в ожидании. Талия сладострастно качнулась в его сторону. Щеки пылали. И Дмитрий вдруг на секунду вспомнил Алису. Почему теперь? Грудь Кардовой под тонким шелком вздымалась и касалась его. И она положила руки свои ему на плечи, то ли стремясь оттолкнуть, то ли привлекая ближе. Ему предстояло погибнуть. И почему бы не попытать счастье? Ведь она и сама, видно, не против...

— Я вас люблю... — зачем-то словами высказал Дмитрий, хотя для выражения сейчас был бы уместнее другой метод. — Люблю с нашей первой встречи. И вы бы должны знать раньше, но дело не только в вас. Ваш муж — воплощение того, что я презираю! А все общество вокруг него — это жалкие паразиты и падаль. Я не знаю, как вы в силах терпеть их всех. И в то же время сам терплю... Здесь собрались либо хозяева, либо лакеи, которые надеются ими стать. Я — ни то, ни другое... Хоть я бы мог с ними жить рядом, если бы не гордость моя, страдающая, когда меня принимают то за лакея, то за господина... Я бы мог быть счастлив в молчании и притворстве. Я бы мог искать богатства и чинов... ради тебя. Так я думал раньше... И если б до решающей минуты ты, Лена, так посмотрела на меня, как сейчас, я бы убил свою гордость и выпил из того бокала тот самый тост. Но теперь! Я не в силах... я буду драться!

Он прижал ее со всей силы к себе. Но она быстро отвернулась.

— Раз ты не можешь ради меня отказаться, значит, все твои слова о любви ложь! — пламенно отвечала дева. Женщины весьма обижаются, если не жертвовать ради них честью и гордостью. И Дмитрий, поняв это, побледнел и съязвил назло:

— Так что же ты не попросила мужа?

— Просила... — бессильно упала она к стене. — Он не согласен...

И Дмитрий только сейчас вспомнил ее недавний шепот с Кардовым и бурю, что он мельком видал. «Так она сначала пошла к нему!» — взбесился он истинно мужским бешенством.

А Елена хотела что-то сказать и не могла. В ее очах стояла вспышка воспоминаний...

Алексей Юрьевич в зале ораторствовал свою притворную речь о «ненастоящей» дуэли, а Елене хотелось провалиться. Все, что она думала о честности этого человека, было рассыпано в прах. Только странное дело: от этого он становился для нее как будто ближе. Как будто понятнее. До сей поры муж при ней держался всегда высокомерно, он был слишком идеален и этим неясен. А теперь же...

После речи он отвел в сторону министров, а после Елена поймала его. Он будто стеснялся ее взгляда. Седина заблестела на его висках, заметно его состарив.

И Елена так же, как Дмитрию, пересказала все мужу, моля его оставить преступление. Она клялась. Она обещала. Но он только отвечал: «Это моя честь, ты мне жена! И ты не посмеешь мне мешать!.. Пойми, я это делаю для тебя...»

Воспоминание рассеялось.

— Раз так, Лена, — сказал Кавалерга́рдов, отстраняясь, — если ты боишься, можешь рассказать гостям о реальном положении. И тогда, я уверен, твой муж все отменит...

— Алексей приказал молчать, — безотчетно отвечала Кардова, приходя в чувства.

— Он тебе приказывает... — печально заметил Дмитрий и бросился прочь.

Она зарыдала.