Глава 4

Дмитрий рассказывал...

Когда я посмотрел все буддистские храмы и шаманов, то решил найти нечто диковинное, нетуристическое. Поплыли в Тоджу. Паром назывался «Заря». У них все паромы так называются.

Мы в шесть утра приехали на условленное место, к берегу бурной речки. В те края добираются только по воде. Уже стояло несколько машин с семьями, а посудины еще не было.

Тут видим, несется по степи всадник во весь опор. И знаете, так что пыль столбом. А степь плоская, как блюдце, и все видно на километры. Чуть менее получаса ему понадобилось на дорогу двухчасовую, и он подъехал. Вообразите, азиат лет пятидесяти в кирзовых сапогах, дырявых спортивных штанах и армейском зимнем тулупе цвета камуфляжа с воротом. Это был июнь месяц, и жара стояла приличная. Утреннее солнце жгло нас, как в пустыне.

Он подъехал к месту посадки на паром, но стал поворачиваться и гарцевать. Седла у него считай что не было. Поводья гнилые. Но сам скакун, видимо, был породистый: черный и в яблоках, с такой же темной гривой.

Мой провожатый, которого звали Ай-Херел, подтвердил это. Он был местный тувинец.

— Смотри, — сказал он, — как этот чабан (то есть пастух) гордится. Сейчас к нам подъедет.

И точно, он проскакал мимо семей в машинах и пристроился к нам. Что-то спросил у Ай-Херела на тувинском. Потом обратился ко мне на русском очень плохом, видимо, из вежливости. Я отвечал, и всадник спешился, встав рядом. Заметил, что зимний тулуп был у него на голое тело, и для своих лет он был в прекрасной форме. Похоже, кочевая жизнь имеет свою пользу.

Пока мы ожидали, медленно пошел меж Ай-Херелом и им разговор, конечно на тувинском. Я не стал вмешиваться. Чабан стремился похвастаться скакуном и рассказывал, что едет со свадьбы дочери, где новый зять неожиданно сделал ему такой вот подарок. Мне потом это сказал Ай-Херел, добавив, что русский язык чабан знал неплохо, но если районовского попросить говорить на нем, он ответит: «Тува земля, Тува язык», — и озлобится. Поэтому я хорошо сделал, что не стал докучать, а молча любовался огромным жилистым скакуном с живыми и умными глазами.

«Чараш аыт, чараш, — повторял чабан, нахваливая жеребца и теребя его гриву. — Только мало учили, мало дрессировали! Ну ничего. Я тебя вышколю, я тебе дам науку...» И много подобного чабан говорил на наречии, лаская коня, как ребенка.

Тут подплыл паром ветхий, на моторе. Из рубки показался капитан — русский мужик с загорелым лицом и глубокими морщинами. Помощники навели доски к причалу, и первые машины начали проезжать. Мы с Ай-Херелом запрыгнули на палубу, составлявшую место на пять или шесть машин, капитанский мостик из кривых досок у самого носа и, пожалуй, все.

Наконец все поместились в хрупкую посудину. Енисей глубок и течение резвое. Я слегка не доверял этой конструкции, но Ай-Херел успокоил, что местные плавают по два раза в неделю и ничего.

Настала очередь всадника подниматься. Он вскочил в седло, дал круга и хотел заскочить по трапу, но конь резко встал в дыбы прямо перед ним и врос в землю. Как ни сжимал ему бока чабан, как ни ругался, а скотина не шла.

— Смотри, — сказал Ай-Херел, — сейчас чабан будет его обуздать.

И точно. Старик слез на землю и потянул жеребца, но тот не поддался. Затем он завязал ему глаза тряпкой. Погладил. Поводил по кругу. Опять неудача. Скакун не шел. Тогда он снял тряпку, схватил плеть и принялся стегать его нещадно. Конь заржал, а все-таки вперед не двинулся. Град ударов налетел со всех сторон, так что они сделались громкие, как сигналы машин. Уже эхом раздавались эти хлопки над нашими головами. И все, кто был на пароме, невольно подошли к борту — посмотреть. Дети с мамами встали тут и там и спрашивали, что же происходит. Матери отвечали, что конек не хочет плыть. И дети простодушно просили отпустить его в поле.

А чабан все тянул сбрую да со всего размаху бил прямо в зубы и морду, так что конь фыркал и слезы стояли у него в глазах. Так длилось минут пять. Уже матери начали отворачивать детей, но малыши не поддавались, им было любопытно. Кто-то из них давай плакать; матери возмутились. Мужья их занервничали. Тут чабан в последний раз замахнулся, как Ай-Херел не выдержал и с гневом крикнул ему:

«Не пойдет!» — и много еще на тувинском, чего не следует переводить.

Чабан уже стоял взъерошенный. Пот катился у него из-под бушлата, волосы на лбу слиплись — так он запыхался бить беззащитное животное. Тяжело дыша, он твердил всем нам: «Пойдет! Пойдет! Молодой еще... слабо учили... пойдет!» — и слова его отзывались злобой обещания.

Мы с Ай-Херелом спрыгнули с парома, с нами несколько мужиков. Обступили коня. Этот могучий, мускулистый жеребец весь дрожал как лист, когда я дотронулся. Он не встал на дыбы, не ударил никого из нас копытом как незнакомых. Он был смирен. И все мы могли его гладить. А тем не менее он не шел. Так мы со всех сил уперлись и начали толкать его вперед, как легковой автомобиль. Пробовали обвязать веревкой. Тщетно.

Минут сорок мы упирались. Знаете, и так и этак... И даже Ай-Херел, очевидно, сведущий в этом деле, не смог ничего придумать.

Капитан «Зари» крикнул, что сейчас отправляемся. «Больше нельзя?» — с акцентом спросил чабан на русском. «Нет», — был ответ. И мужики потихоньку стали возвращаться на борт. «Ладно», — отвечал Чабан спокойно и деловито. Он снял с коня стремена и седло, похожее на пыльный коврик. Достал из сумки длинную веревку, по виду обычную серую, накинул на шею животному и сделал три странных, но очень крепких узла. Тут ловкий чабан прыгнул к капитану, что-то ему шепнул, что-то дал и привязал другой конец этой веревки к парому, где была крепкая арматурина.

Спустился опять, взял коня под морду, прошептал ему что-то на тувинском и свел по берегу в воду. Мы с провожатым взошли на палубу, наблюдая. И чабан с улыбкой запрыгнул на паром.

— Поехали, — выразился он. — Пусть плывет, непокорный!

— Как же аыт? — забеспокоился Ай-Херел и принялся на тувинском убеждать чабана. Но тот в свою очередь не соглашался и отвечал, что конь молодой, сильный, что нынче Енисей неглубок и доплывет нормально (я перевод узнал после). Нам было жаль, и мы отправились к капитану, но тот только пожал плечами да сморщил загорелую свою физиономию. «Все будет нормально, Дмитрий, — равнодушно отвечал он мне, — с этими лошадьми в юртах живут. Они их знают, как себя, этот народ! Раз он сказал, что его конь доплывет! Значит, доплывет! Это ведь ЕГО конь!» Ай-Херел нахмурился, но промолчал. Я смирился. И впрямь, что за дело? Прошли да сели к себе в носовой части. Паром поплыл.

Скоро мы были уже далеко от берега, на средине бурного потока. Я любовался красотой степи. Вдали синели Саяны. Делал пометки. Смотрю, компаньон мой исчез. Конечно, я пошел в конец парома. Там вижу стоит Ай-Херел над прозрачной волной.

«Ну как? — говорю. — Все хорошо, Херел?»

«Да, плывет», — отвечает.

Подошел я к борту. И впрямь, на конце веревки деловито болтался наш знакомый. Он перебирал копытами, и привязь, казалось, не слишком тащила его. Она была не натянута; судно шло не быстро. Рядом у борта прилег на тулуп свой чабан; натянув шапку на лицо, он спал беззаботно.

Мальчишки прознали, что конь поплыл и привязан в конце баржи. Ребятня бегала туда-сюда и с интересом глазела, как животное гребет позади и фыркает. Я вдыхал свежий зной степи. По берегу иногда встречались деревья густые, но в основе своей только каменистый солончак.

Мы начали было о чем-то говорить. Я расспрашивал про местные обычаи. До деревни плыть два часа, времени много. Гуляли по барже. Везде люди греются на солнышке. Так прошло больше часа, и мы забылись. Тут слышим, какой-то всхлип. Гулкий, громкий и вместе с тем ни на что не похожий. Азиатское небо просторное, бирюзовое, и ни облачка на целый свод. Опять всхлип. И ржание. Мы посмотрели друг на друга, угадав мысль.

Глядим, чабан проснулся — ходит из стороны в сторону и курит. Опять всхлип. Смотрим, а конь плывет к косе, стремясь к берегу, но веревка его не пускает; и он вскрикивает, ржет, но не может перегрызть веревки, потому что все силы уходят на то, чтобы не потонуть. Теперь его морда не торчала из воды на полметра и была почти под волной.

Ай-Херел подошел к веревке и пустился расспрашивать чабана, а тот приметил это, раз, и за нож держится. Иди, говорит, пока жив, это мой конь, и я с ним буду делать то, что пожелаю. А сам я рядом стоял и хоть не понял слов, смысл дошел сразу. Они народ вольный, у них нож в сапоге не просто так. Мой соратник как мог успокоил его и говорит, будто бы мне: «Смотри, волна поднимается и бьет жеребца в грудь. Плохо ему. Вот если б отрезать веревку, отпустить. Он выплыл бы на берег и пошел. Его нетрудно было бы поймать на берегу. Он умный конь, дорогой аыт! Жаль будет... жаль», — повторял Ай-Херел.

Момент и впрямь был решающий. Мы шли против течения; наш паром на моторе, от него по Енисею волны становились выше. И конь, видимо, совсем изнемог от долгих усилий. Он начал кричать, и знаете, прямо выть, так громко, так отчаянно, как человек. В природной тишине любой звук усиливается. И скоро всю округу прошил дикий вопль. Тут же гражданские прибежали смотреть. Опять с детьми. Обступили чабана, охают, пальцем тычут.

И капитан вышел.

Морда коня уже начала пропадать под толщей воды по несколько минут. Потом он выплывал и кричал с новой силой так, что на берегу с деревьев летели птицы. От этого звука сердце сжималось. И поверите ли, все дети лет до пятнадцати зарыдали в секунду. Может, инстинкт, а может, напряжение, не знаю. Но за ними пустились их матери. Все как одна стали упрашивать капитана заглушить мотор, чтобы коня не хлестало волной. Но тот лишь отвечал, что тогда нас снесет течением. Тут конь зарычал так истошно, что все обессилили, упали на палубу, и началась истерика.

Мне от этого казалось, что я и сам тону. Что я вместе с ним привязан к веревке, и нас тащат, тащат куда-то. И вода смыкается над нами. И так жалобно он выл... Есть такие страдания, которые понятны всем существам; выражаются они обыкновенно звуками, а не словами.

Тут уж все стали кричать на чабана, чтобы резал веревку; а он мял в руках новую сигарету да закуривал. «Доплывет, доплывет», — повторял он по-русски, видимо, чтобы поняли все, и закрывал собой арматурину, где была привязь. Его резон был в том, что нам оставалось не более десяти минут. Об этом неоднократно говорил капитан, как бы защищая чабана.

«Да что вы делаете, это же живое существо!» — не выдержала женщина с маленькой девочкой в первом ряду. И конь захрипел, ударился о воду и исчез. Веревка натянулась. А дети как заорут!

Я взглянул на Ай-Херела, губы у него были синие, он бросился на чабана и взял его за грудки. Тот хотел было сопротивляться, но отцы плачущих детей также сбежались к нему и собирались было рвать чабана на куски. Такой себе самосуд. У всех помрачилось в голове. Я, кажется, отстранил нескольких от чабана и крикнул ему: «Режь!»

Он прохрипел: «Чааа», — выхватил нож и бросился к веревке. Ловким ударом разбил он серую змею. Она уползла с палубы в воду. И долго еще мы смотрели на берег, ожидая, что конь выплывет.

Но каменный берег был пуст.

Вода мерно покачивалась, и плеск ее звучал в тишине. Все разошлись. Мы с Ай-Херелом наблюдали, как чабан курил, смотря вдаль. «Эх, немного, совсем немного не дотерпел... Ай, ладно!» — причитал он сам себе.

А я думал, что нам, людям, легче убить, чем даровать свободу. Хотим повелевать... считать себя хозяевами...

Минут через пять «Заря» пришвартовалась. Кинули доски. Уж пара машин проехала. Я сидел как убитый.

Чабан спокойно вышел на берег, размял спину, накинул тулуп и ходил из стороны в сторону, соображая. Тут волна Енисея бросила на камни огромное бездвижное тело. Это был труп скакуна.

Мужики быстро дали по газам, чтоб дети не увидели, и откуда-то донеслись возгласы. На палубе сделалась суматоха, чабан подошел к телу, схватил маленький кнопочный телефон из тулупа и с кем-то разговаривал.

Уж нам было пора, а я не шел. Смотрел на пену реки. Все разъехались. Оставались только я, капитан и Ай-Херел. Он тянул меня, тянул, будто торопился скрыться. Я поддался. Когда мы проходили мимо, чабан закончил говорить, скинул тулуп на землю, достал нож и склонился над черным конем.

Я ничего не понял и спрашивал растерянно: «Что это он?»

«Мясо», — отвечал Ай-Херел, глядя в сторону.

Мы ушли. По дороге я тогда подумал: «Это ведь совершенно чужой край, у них свои порядки». А поймав себя на этой мысли, тут же вспомнил, что был-то я в России. Да уж... мы, русские, удивительно легко миримся со злом. Особенно когда оно нас не касается.

Все стояли завороженные. Дмитрий закончил рассказ.