Глава 3

Было уже около восьми вечера. Одинокий «Солярис» гнал по заснеженным, опустевшим дорогам. Едкий ветер подвывал на Рублевском шоссе. На улицах почти никого не было. К тому же праздник, и кому было где его встречать, там и находились. С неба еще падал почти незаметный снежок. Короткий зимний день быстро улетучился.

Уличные фонари напоминали маленькие островки, редкие прохожие — призраков. Машина замедлилась и пропищала таким звуком, каким стонет скрипка, когда на ней играет неумеха ученик.

«Кажется сюда», — проговорил таксист Петька, глядя в навигатор.

— Как думаешь, Петр, будут ли хозяева злы на мое опоздание? — спросил голос с заднего сиденья.

— Смотря как вам хочется, — строго заметил Петька.

— Прости, я опять задумался, у тебя волшебная кибитка. Под эти колыбельные можно хоть на край света, —молодой мужчина глядел в окно, как бы стремясь говорить, чтобы очнутся от размышлений.

Машина свернула к кованым воротам в пять метров, где охрана, услышав заветные слова, разблокировала проезд. Зачарованный таксист любовался горящим во тьме бриллиантом особняка.

— Вот это да! Смотрите, там «теслы» стоят, штук десять, не меньше! — с восторгом указывал он на обочину, где от самого дома тянулись транспорты гостей.

«Карета» остановилась возле парадного.

— Прибыли! — сказал «ямщик», но дверь не открывалась. — Эй, Дмитрий Евгеньевич, прибыли... — повторил он. Наверху забегала пара швейцаров. Приосанившийся лакей подошел к машине и с ухмылкой посмотрел на белый дряхлый «Солярис» с надписями небезызвестной корпорации «Я».

Из дома уже слышались звуки давно начавшегося бала.

Мужчина на заднем сиденье казалось, не торопился выходить и мягко ответил:

— Я же говорил, перестань называть меня по отчеству. Называй Дмитрий, Дима, да хоть Димон.

Петька повернулся в кресле своей огромной фигурой и улыбнулся:

— Я ж так воспитан! Бывает, ужасный человек, а сквозь зубы по отчеству. Да вы человек отлишный...

Они познакомились полгода назад, и теперь Петька втихую, то есть без приложения и заказов, возит его туда-сюда, получая за это наличными честную плату.

Признаюсь, сначала я хотел установить интригу с появлением этого Дмитрия Евгеньевича, но, право, она оказалась лишней. Потому — карты на стол. Герой наш — Дмитрий Евгеньевич Кавалерга́рдов, молодой человек двадцати восьми лет. Лишенный чувства пунктуальности шатен невысокого роста, с голубыми глазами, высоким челом и несколько глубокой морщиной, что делало его старше своих лет.

Видя его перед собой, вы бы непременно сказали, что его внешность неблагородна. Но спешить не стоит, и обрисуем характер; он был своеобразен: иногда простодушен и доверчив, как дитя, а иногда высокомерен и подозрителен. Нельзя сказать, чтобы он любил людей, однако также нельзя сказать, чтобы он их презирал. Сам он твердил: «Отношусь к людям так, как они того заслуживают». А способен ли человек на справедливость или его всегда ограничивают собственные убеждения, обиды, симпатии — этого я не знаю, поэтому давайте просто ему поверим.

В любом случае Кавалергардов был неплохим бизнесменом, держал небольшую IT-компанию и еще пару «бизнесов», что несколько украсит его облик в глазах читательниц. По отзывам товарищей, он бывал чрезмерно честен, и даже враги у него имелись, что для нашего толерантного времени звучит как полнейшая дикость.

Надобно осведомиться, откуда вообще взялась фамилия Кавалерга́рдов — бьюсь об заклад, весьма редкая. Предок Дмитрия Евгеньевича — Тарас — был безродным казаком, но за свою недюжинную удаль и ратное мастерство зачислен в кавалергарды — личную охрану Екатерины Первой, которая, по свидетельствам, была сформирована в 1726 году и состояла в основном из дворян. За долгую службу Тарасу присвоили титул и фамилию Кавалергардов, а также одарили поместьем и прочим.

Потомки Тараса поставили себе цель растратить фамильные богатства. Весь XVIII век Кавалергардовы жили на широкую ногу, давали балы, занимали денег, и цепь расточительства прервалась на Александре Семеновиче Кавалергардове, который окончательно промотал состояние и был еще замечательным наездником. Так род их обеднел, но не утратил силы и продолжился в разночинстве, литераторстве и даже политике. Кто-то из тех многих даже стал промышленником и перед революцией улучшил финансовое положение семьи. А когда «окаянные дни» раскинулись за окнами, Кавалергардовы и тут отличились. Сначала поддержали революцию, а затем, в ней разочаровавшись, прямо в лицо обругали, за что выехали на некоторое время в изгнание, но не за границу, как иные, а вглубь нашей необъятной родины с полным изъятием имущества. Тем не менее всегда кто-то из широкого семейства оставался в столицах. Иные часто возвращались. И предания эти рассказывались чопорными аристократичными бабушками с гордостью и благоговением. Так что всякий сын заучивал длинную родовую цепь наизусть. Я вам вкратце ее передал, чтобы лучше понять этого человека.

А мы постепенно подойдем к нашему времени, где в 90-е годы Евгений Егорович Кавалергардов решил стать великим бизнесменом. Также он не жалел денег за карточным столом, и дела его не шли. Теперь Евгения Егоровича не стало, обширное, но запущенное предприятие было распродано за бесценок и разделено между наследниками, большинство из которых имело разных матерей. Дмитрию Евгеньевичу в восемнадцать лет достались несколько миллионов рублей, квартира в Москве и парадный костюм отца, в котором оный любил щеголять.

После наш герой учился и отдал несколько лет научному институту при министерстве. Быстро разочаровался, увидев науку нашу со всех сторон. И далее с приятелями устроил IT-проекты, разработку, хоть и мало в этом, в сущности, смыслил, но имел стартовый капитал и знакомства с института. Деньги пошли. Далее потихоньку инвестировал в вещи простые и полезные, вроде кофеен да барбершопов.

Это пока вся его биография. Итак, он сидел на заднем сиденье и говорил:

— Что это на тебе такая шинель дырявая? — будто отчитывая Петьку напоследок.

— Какая есть, вроде не жалуюсь, — гордо, но без злобы отвечал тот.

— Вот, держи, ты меня славно возишь, поэтому поощряю, — протянул таксисту двадцать тысяч рублей.

Петька, смущаясь, отклонился и затараторил:

— Да что вы... не стану... много... — Но вдруг слова отца зазвучали у Петьки в голове: «Знакомься! Обрастай связями» — и он взял.

Они познакомились полгода назад, как уже сказано. Петька только осваивался, а Дмитрий ехал куда-то и удивился, что такой молодой, здоровенный русский парень таксует, хотя он привык видеть на месте водителя в «Экономе» мигранта из Азии. Не то чтобы он имел какие-то предубеждения против мигрантов, но, знаете, внимательность вечно подскажет неудобные, непечатные истины, которые можно толковать двояко. А словом, Дмитрий разговорился с Петькой и, узнав, что парень после армии пытает счастья здесь, решил ему помочь. Уговорились, что Дмитрий, если ему куда-то нужно, не станет вызывать в приложении, а позвонит Петьке, и тот, если будет свободен, подберет его. Уговорились хитростью, как нередко бывает в наших широтах. С тех пор Дмитрий подкидывал ему работу; у него был младший брат, ровесник Петьки, и как бы невольная склонность к нему заставляла его помогать молодцу.

Петьке же это было странно; тот поначалу не верил и подозревал его. Но сойдясь ближе, юный таксист понял своего товарища. Дмитрий жил детство и юность в столице. И как человек, рано изведавший все возможные наслаждения, быстро усвоил их истинную ценность, а именно то, что к ним совершенно не стоит стремиться. Счастливый урок, недоступный нам, милым провинциалам России. Урок, который мы учим много позже — уже во взрослой жизни. И оттого на первых ступенях обыкновенно встречаются наивные «деревенщины» и пресыщенные «мажоры».

Однако если разум не покидает юношу, то он и в богатстве, и в надменности московской не сделается плох. А разум у Дмитрия был. Потому он избежал многих легких заблуждений его соплеменников. И Петька его полюбил.

Пожав ему руку, Кавалергардов проговорил: «Ладно, давай удачи!» — и побежал к дому.

Таксист еще с полминуты постоял, смотря вслед убегающему. Да ощутив на себе недобрые взгляды трех охранников, ударил по газам, и «Солярис» скрылся во тьме.

Дмитрий, подбежав к крыльцу, поправил наряд, и навстречу ему выступил напудренный швейцар. «Прошу, господин», — поклонился он, отворив тяжелые двери.

Мужчина прошел в приемную, где стояло несколько диванов, шкафы и прочее. Шептались два дворецких, их речь была больше похожа на ругань. Один из них церемонно полюбопытствовал: «Кто вы?» Дмитрий назвался и легким движением достал приглашение, после у него приняли пальто и открыли дверь в зал торжества.

Он был одет в смокинг, по которому нельзя угадать эпоху и время, но простой и со вкусом. Ни галстука, ни бабочки не было; элегантно расстегнутая рубаха открывала его шею. Перед ним предстал белоснежный зал с колоннами и дальней лестницей. Музыка беспечно лилась, а посередине вальсировали несколько пар. Осмотревшись, Кавалергардов прошел в зал, пытаясь не привлекать внимания, и оттого сутулясь.

«А народу! Все самодовольны и явственно уверены в своей нужности. Не терплю эти светскости, а тут еще опоздал. Беда, беда...» — думал он. Вообще Кавалергардов боялся незнакомцев и даже просто не умел сходиться, поэтому в чуждом обществе предпочитал не заявлять о себе. Хоть и жил в Москве менее полугода после своих недавних путешествий, это был его первый выход. Да какой! На этот бал некоторых министров не позвали, а Кавалергардов здесь. Знакомства, заведенные сегодня, могли помочь в дальнейшей карьере, бизнесе, могли сделать имя и укрепить славу; однако Дмитрий думал об этом в последнюю очередь. Его светлые голубые глаза без устали бегали по лицам. Люди, стоящие у дверей, все-таки обратили на него внимание, повернув головы, а притом продолжая говорить.

«Роскошь, конечно, необоснованная, драгоценные камни в колоннах; я надеялся, такие приметы исчезли из современной архитектуры. Может, хозяева кичились своим достатком? Гостевой этаж с балконом? Нет, это не в ЕЕ стиле. Наверное, дом был построен до свадьбы... — отмечал Кавалергардов, осматриваясь, — а так, один из многих домов на Рублевке».

Зал, заполненный нескончаемой болтовней, сливавшейся с музыкой и топотом бегающих официантов, чрезмерно освещенный, путал его. Дмитрий встал подальше и начал всматриваться в толпу. Как-то неожиданно преодолев порог бдительности, он провалился в задумчивость, совершенно забыв обо всем. О чем он думал? О девушке, разумеется.

Но вдруг мысли его прервала рука, которая фамильярно и мощно хлопнула его по плечу. Кавалергардов вздрогнул и, внезапно смутившись, выдернул плечо силой. Повернувшись, он скривил физиономию: перед ним стоял Немов, а позади Василевский и Беликов показывали на него пальцем.

— Дима, ты что ли? Здоров! Ты как здесь? Неожиданно рад, — отзывался Немов, слегка потрясая его сильными своими ручищами.

Дмитрий сразу узнал в нем старого знакомого, но не ободрился, а наоборот.

— Здравствуй, Влад, — неуверенно проговорил он, сделав шаг назад. Через секунду, окончательно придя в себя, наконец состряпал приветливую мину и с чувством пожал руку Немова. Без лишних слов они прошли к Василевскому и Беликову.

Здороваясь с ними, Кавалергардов также был немногословен, а в мыслях соображал: «После этого и говори, что мир огромный. Мы ведь с ними в гимназии учились и, как ни странно, я помню многое из тех времен. Вот, например, Василевский Андрей: умен, считался лучшим в классе учеником, ходил в любимчиках. Как только понял свое положение, тут же стал с учителями на «ты», хоть и редкостный подлиза. Васька Беликов самый хитрый из троих, все время пакостил, но почти никогда не попадался, да и в учебе был не из глупых. А вот язык у него был острее бритвы. Немов же был местным забиякой, и все шишки летели на него. Ведь Василевский отличник, а Беликов умел выкрутиться. Он всегда стойко принимал наказания, и этим мне нравился. А я-то был тем еще... родителей в школу, «хвалебные грамоты», угрозы — чего только не было, сейчас и вспомнить смешно. Но это мои однокашники, и когда-то я был с ними дружен».

Такое он имел соображение и, пожав руки, молвил:

— Вы, как я вижу, времени даром не теряли. Еще со школы говорили про военку.

Василевский, потирая старинные эполеты отвечал:

— Да, смотри, какие костюмчики выдают. А ты давно в городе?

— Полгода примерно...

— Удивительное дело, и ни слуху ни духу.

— Так что же. Не люблю светиться. Особенно перед вашим братом.

Беликов улыбнулся:

— Что тебя сюда привело в таком случае?

— Тут засветишься хоть куда, — смеялся Немов.

— Меня? — задумавшись, проговорил Кавалергардов. — Пожалуй, любопытство.

— А что после гимназии делал, карьера как? — достаточно развязно вопрошал Беликов.

— Помаленьку, работал в науке, потом где придется. Сейчас вот бизнес мучу по компам.

— А что сразу в коммерсы не подался? Голова у тебя всегда варила!

— Да... — отвечал Кавалергардов. — Карьера, карьера, а сами-то вы как? Женились? — продолжил он, стараясь разбавить разговор и не зная, что спрашивать.

— Только я, — отвечал Немов. — Эти два «Дон Жуана» так и умрут в безбрачии.

— Просто ты у нас слишком романтик, — ехидно заметил Беликов.

— Старая песня, — произнес Василевский, указывая Кавалергардову на этих двух.

Они стояли, городя вздор, пока воспоминания их неминуемо уходили к детству. Так люди, давно позабывшиеся, затрагивают друг в друге старые струны. А после Кавалергардов учтиво произнес:

— Ладно, парни, мне нужно сначала поприветствовать хозяев. Вы не знаете где они?

— А ты их не приветствовал? — удивленно спросил Василевский.

— Нет, я опоздал. Вы первые, кого я сегодня вижу, — спокойно как удав ответил Кавалергардов. Офицеры удивились: «Как же опаздывать к таким хозяевам!». Это ему польстило. «Вот франты, поди, за час приехали», — думал он.

Немного погодя, все четверо отправились по залу сквозь бесконечные женские платья и мужские фраки. Кавалергардов шел аккуратно, стараясь никого не задеть. Чем дальше они отходили, тем больше в чертах Дмитрия начинало показываться волнение. Во взгляде таилась неуверенность, он это чувствовал и пытался бороться.

Четверка подошла к колонне в левой части зала. Кавалергардов наблюдал малый кружок из шести мужчин и женщины. Три офицера уж хотели подойти, но все не решались. Дмитрий быстрым шагом двинулся в сторону колонны, они растерянно последовали за ним, считая своим долгом представить его хозяевам.

Кавалергардов прошел в круг и громовым голосом произнёс: «Извините, позвольте прервать вашу беседу. Я бы хотел поприветствовать хозяев вечера». Три офицера, идущие за ним, оцепенели, будто вблизи летал огромный шмель. К Кавалергардову повернулись все участники круга, а Кардов с легким недоумением попытался продолжить беседу. Однако общее внимание уже было у Дмитрия, и он вынужден был снисходительно обратиться к нему.

На этом, пожалуй, надобно отдышаться. Перед тем как продолжить, я обязан рассказать вам одну историю. Пять лет тому назад, то есть в 2017, Кавалергардов гостил в доме у неких Абрамовых; он не любил гостить, но обстоятельства принудили. Валерьян Павлович Абрамов — друг отца его, Евгения Егоровича, — так живо настаивал, что вежливость торжествовала. Валерьян Павлович был главой регионального отделения Единой России и покровителем нынешнего губернатора. В 90-е ему удалось отлично «подняться», и теперь он жил на широкую ногу. Они с отцом Дмитрия были друзьями детства, и по коренному закону жизни один прогорел, а другой сделался богат; но также они, помня былое, остались неразлучны. И даже после смерти друга Валерьян Павлович принимал участие в его сыновьях, почитая долгом «поднять» их.

Словом, Дмитрий гостил. Там познакомился он с только вернувшейся из Парижа Еленой Валерьяновной Абрамовой, фамилия которой теперь Кардова, — дочерью Валерьяна Павловича.

Дмитрий неожиданно для себя влюбился и остался на срок гораздо больший, чем планировал. Елене было семнадцать, она обладала философским умом, неплохо пела и при этом была чертовски хороша. Сам Кавалергардов писал о ней так: «В ней поразительно сочетаются кокетство и искренность, коварство и простодушие; это единственная женщина, чувства которой я не могу распознать». Кстати, это была его первая настоящая любовь, ему было уже двадцать три.

Они гуляли в садах ее отца, катались на лошадях, вели беседы, иногда молчали, но только потому, что надо было молчать. Дмитрий действовал обдуманно. Но все это было не сразу.

Когда Дмитрий приехал погостить по личной просьбе Валерьяна Павловича, в имении уже находилось четыре так называемых «кавалера» и несколько подруг, которых она привезла с собой из Парижа и Москвы, чтобы было веселее «в русской деревне». Казалось, все это были дети богатых родителей: свободные, обаятельные, одетые по последней моде и скучающие в своих айфонах.

Знакомство Елены и Дмитрия прошло весьма холодно, единственное, что было примечательного, — это его неудачная шутка. Также выделялась подруга Елены, Алиса, которая приехала максимум на недельку. Первые дни Кавалергардов сторонился общества; изредка заговаривал сам, но чаще молчал. Откушивал с семьей обед и ужин и никогда не завтракал. Проводил время либо в саду, либо у себя в комнате; один раз долго беседовал с Валерьяном Павловичем, который принимал в нем живое участие и все приговаривал: «Вылитый Женя».

Но как это бывает после случайности и некоторой неловкости, Дмитрий и Елена нашли беседу интересной. А тем временем друзья и кавалеры предпринимали отчаянные попытки добиться ее расположения. Таскались за ней всюду, ребячились; кстати, Алису, подругу, также не обделяли вниманием. Хоть ее дарования выглядели скромнее по всем пунктам, но она тоже была хороша. В целом Елена предпочитала Кавалергардова, и он, видя это, не мог не воспрянуть. Все же как только Дмитрий сам в себе решил, что влюблен, она как-то кокетливо охладела к нему. Но вместо того чтобы бегать за ней, он вспомнил наставление Пушкина и тут же перестал выказывать ей хоть малейшее внимание. Через два дня она сдалась.

Всякий вечер проходили они вместе в беззаботной неге, однако Кавалергардов боялся открыто признаваться в своих чувствах. Тому было несколько причин. Первая: Валерьян Павлович неоднократно упоминал в личной беседе, что хочет заполучить себе в зятья «кошелек», богача, а зная о долгах его отца и неустроенности его самого, он не позволил бы свадьбе состояться. Вторая: Дмитрий, по натуре человек осторожный, будучи неуверенным в ответных чувствах Елены, не хотел «попасть в ситуацию». Некоторые мужчины бывают слишком осторожны в амурных делах.

На третью неделю к Елене приехал друг из Парижа, который забрал на себя все ее внимание. Кавалеры потеряли надежду и переключились на Алису, которая, как и Дмитрий, задержалась в имении на срок больший, чем планировала. В то время как Елена проводила часы с парижским другом, Кавалергардов вел свой прежний меланхоличный образ жизни или беседовал с Алисой.

И вот настал день, Елена сообщила, что в скором времени отбывает в Москву. Нетрудно представить, как девушке богатой и почти совершеннолетней ей было многое позволено. Он не стал уговаривать ее остаться или беспокоить признанием. Разве что объяснял себе: «Зачем предавать Валерьяна Петровича! Он так мне помогал и как бы меня ни любил, а дочь не отдаст. Бедность для него порок страшный».

В итоге он вернулся и продолжил работать. Однако Дмитрий не мог и не хотел упускать шанса на счастье, поэтому, выдержав месяц паузы, стал писать ей в «Инсте». Получив ответ, он обнаружил в себе детскую, даже младенческую радость. Странно, как люди, имея самую маленькую надежду, сразу предвосхищают счастливый финал. Следующие два месяца для Дмитрия прошли в состоянии сродни лихорадке, началась его упорная переписка с Еленой. Он понял, что уважение к ее отцу не способно его сдержать и было лишь оправданием бездействию.

Вот, наконец, он решился. Раз уж нужны деньги, так будут! И со страшной силой принялся регистрировать предприятия, брать кредиты, искать инвесторов, собирать и организовывать друзей программистов. И в этой буре провел около года. Наверняка он тайно винил Валерьяна Павловича. Вот и решил доказать, что сам может всего достичь.

Открыв офис в Питере, он так много отдавал работе, что их переписка с Еленой сошла на нет. Она поступила в МГУ, вступила в столичную жизнь. И лишь иногда он видел новые оповещения в «Инсте».

Еще через год Дмитрий как бы случайно заехал к Абрамовым и после радушного приема рассказал о своих успехах Валерьяну Павловичу.

«Теперь я богат», — не мог не думать Дмитрий, хоть и считал себя врагом всяческих предрассудков (и был не богат, а всего лишь состоятелен). Приехав в столицу, он возобновил общение с Еленой, и произошла желанная встреча. Она рассказала, что выходит замуж за генерал-лейтенанта Кардова. Крайне удачная партия; заместитель министра еще вполне молод. Дмитрий из несчастной гордости не посмел вмешаться и уехал путешествовать по России. Только недавно возвратился, менее полугода назад.

И вот он здесь. История миновала, и, кажется, забыли о ней и Валерьян Абрамов, и Алиса, и даже сама Елена, но был один человек, который все помнил.

Вернемся на бал. Гости обернулись к Дмитрию; он, стараясь не смотреть на Елену, подал руку Кардову. Алексей Юрьевич отвечал, пристально глядя ему в глаза.

— Здравствуйте, — заговорил Дмитрий неуверенно, — я опоздал, и, право, мне очень неловко.

Алексей Юрьевич странно посмотрел на Елену, будто упрекая ее в манерах Дмитрия, и равнодушно отвечал:

— Полагаю, у вас была веская причина и не стану о ней уточнять.

— Безусловно, — бросил Дмитрий и осторожно взглянул на неё. «Нет, нужно сделать непринужденную мину...» — подумалось; он тут же встрепенулся и поцеловал ей ручку. Хотел что-то сказать, да не придумал. Она улыбнулась. Всего на секунду, но он забылся.

— Ты все еще пренебрегаешь манерами, — добродушно укоряла Елена. Звук ее голоса будто разбудил Дмитрия. Он не нашел лучшего ответа, чем «Как можно». При этом улыбнулся, а лицо у него было такое, что каждая улыбка на нем выглядела насмешливо или ехидно. Поэтому выражение имело для всех привкус иронии. Она негромко хихикнула, а Кардов нахмурился.

— Рада, что пришел. Ты такой нелюдимый, — продолжила Елена с резким равнодушием в лице.

— Нужно выбираться почаще, а то совсем дикий стану. Того и гляди, укушу министра за ягодицу, — услышав это стоящие рядом мужчины переглянулись.

Елена с воздушностью пара обратилась к мужчинам, стоявшим сзади: «В таком случае вам придется поберечься моего друга», — а после рассмеялась.

Дмитрий сначала не понял. Но потом, смекнув, что надо познакомиться, подал руку высокому старику во фраке. В ответ он услышал имя Аркадий Сергеевич Ковров. «Теперь понятно, над чем потешается Лена». Не растерявшись, он подал руку второму мужчине, полному и приземистому, и услышал: Николай Германович Золотарев. Третьим был, естественно, Борвинский. Елена и Алексей Юрьевич с интересом наблюдали за неловким приветствием Кавалергардова, хотя Кардов и делал равнодушный вид. Затем были Комкин с женой и Пальцев.

Естественно, Дмитрий знал кто они, и в мыслях благодарил судьбу, что не изволил изъясниться покрепче.

Как-то неожиданно подошли офицеры, на них не обратил внимания никто, кроме жены Комкина — Анетты Степановны. Престарелым женщинам бывает свойственно чрезмерное внимание к молодым. Возможно, так они хотят воскресить прошедшее, но вернемся.

Василевский робко, с наигранным донельзя весельем вопрошал:

— Господа, вы уже знакомы с Дмитрием?

— Его пригласила моя супруга, до этого никто с ним знакомства не имел. Вот буквально секунду назад посчастливилось, — раздраженно произнёс Кардов, уставший от всеобщего внимания к персоне Дмитрия.

Все напряглись, будто ворон крикнул над могилой; один из гостей одернул Алексея Юрьевича за мундир и что-то прошептал ему на ухо.

— Простите, Дмитрий Евгеньевич...— смущенно проговорила Елена.

— За что вы извиняетесь? — резко прервал Дмитрий. «Ишь, чего вздумала, за этого осла! Слышал, что высокомерья многовато. Уж что-что, а трио Министров вполне пристойно ведет. А этот...» — такие мысли блуждали у него.

Елена в ответ посмотрела умилительно, будто поняла, и обратилась к офицерам:

— А вы как знакомы с Дмитрием?

Василевский было начал говорить и даже успел произнести пару звуков, но Беликов по обыкновению перехватил инициативу:

— Да учились вместе в гимназии...

— Ну ты и франт, Василий! Заведение, где мы учились, даже школой-то назвать тяжело, а ты — гимназия...» — шутя перебил Беликова уже Кавалергардов.

Елена и Анетта Степановна непринужденно переглянулись, даже кто-то из министров улыбнулся, а Василий Робертович растерялся.

Ковров, повернувшись вполоборота, молвил: «О чем, господа, мы говорили?»

И далее министры начали повторяться о «важных» предметах. Офицеры с участием внимали и иногда даже что-то добавляли. Редактор Пальцев молча стоял рядом и уточнял, только когда его спрашивали.

Елена и Анетта Степановна спокойно кивали, но явно не слушали, а у Дмитрия все плыло мимо ушей. Эта беседа оказывала на него убаюкивающее воздействие, к тому же классическая музыка. Он был убежден, что Моцарта надо слушать в одиночестве, сосредоточившись, только тогда он пробудит воображение, а в сочетании с беседой, тем более скучной, классика способна привести лишь в объятья Морфея.

Неудивительно, что Кавалергардов, как ни старался, но все же начал разглядывать Елену Валерьяновну.

«И опять, я не могу ее понять. Что для нее этот брак? — сонно размышлял Дмитрий. — В один момент она к нему льнет, а в другой будто несчастнее всех на свете. Любит она его или нет? В любом случае Я любил бы ее гораздо больше, гораздо лучше, чем Кардов... Хотя нет, сам себя обманываю... Невозможно любить больше. Я бы любил по-другому, как все люди разные».

Пока он находился в раздумьях весьма прозаических, прошло несколько минут. Вечер выходил скучный, несмотря на все старания музыкантов и прислуги, впрочем, в свете скучные вечера, увы, не редкость.

Мероприятие было декларировано как бал, но мало кто танцевал. Ушли времена мазурки и вальсов. Гости или не умели, или стеснялись.

Многие уже начали скучать. Барышни доставали телефоны и принимались запечатлевать друг друга в чудесных декорациях и затем выкладывать. Ах, свободный «Инстаграм»! Как давно это было...

Тут же хотелось гостям поговорить о чем-нибудь блестящем, но о чем? И принялись обсуждать службы да новости.

К нашему кругу порхнула девушка. Вся изящная, быстрая. Она притворно обняла Елену, и та представила ее Дмитрию. Это Алена Павленкова в открытом черном платье с декольте. Лицо ее было гладко, как у фарфоровой куклы, и черные глаза сияли. Она обольстительно стряхнула темные локоны с плеч, и губы ее увеличенные прошептали приветствие.

Она была помощницей сенатора Совета Федерации. Ей было восемнадцать лет. Ее сопровождали пожилой мужчина — отец ее, крупный бизнесмен, и дама, стянутая корсетом, изрядно омоложенная процедурами, — ее мать. Они немного разбавили общество, но все время молчали, присматриваясь.

Елена видела, что гости либо вкушают закуски, либо смотрят в телефоны, а ее главным правилом на этот вечер было погружение в эпоху — то есть использовать гаджеты не слишком открыто. Потому на правах хозяйки она взяла с собой Анетту Степановну Комкину и отлучилась. Тут и Кардов воротился, присоединяясь к министрам.

Дмитрий прислушался к разговору.

— Современное поколение совсем не знает, как потешиться, — декламировал Ковров с интонацией.

— Уж и романтизм бесполезен, и бога-то нет, много всякого вздора! А на западе-то на западе, оттуда все, — поддерживал Золотарев. — Вот я говорю, в Лондоне у них там жуть, так просто жуть. Ведь я у нас в России, скажем, за пятьсот тысяч рублей скромно живу. Ну а там это только покушать, знаете ли.

Дмитрий задумался: «Иной человек за год такой суммы не заработал, а он... Впрочем, растратчик. Даже Комкин злорадно подмигнул Борвинскому. Думали, не замечу, проказники. А Ковров сам-то тихонько подсмеивается, похоже уж очень Золотарев цифры уменьшил. Привык по долгу службы».

— Да-да, мы поняли вашу мысль, Николай Германович, — прервал Золотарева Борвинский.

Неожиданно музыка сделалась громче и заиграл вальс. Из коридоров и дверей появились чудно одетые пары: стройные девы в прозрачных платьях и высокие юноши в подпоясанных камзолах. Они вышли к центру и начали кружить прямо возле гостей, никого не задевая. То были профессиональные танцовщики, которых наняла Елена для атмосферы. Гости ободрились, кто-то даже снимал сторис. И все невольно замолчали, любуясь пируэтами старинного танца.

Елена и Анетта Степановна вернулись, и с ними была третья дама в скромном, но изящном зеленом платье, которая взглянула на Дмитрия, и он тут же узнал в ней Алису, подругу Елены из тех времен, когда они только познакомились.

— Позвольте представить вам, — обратилась Елена к гостям, — мою лучшую подругу Алису, это она помогает мне с организацией вечера. Ее нужно благодарить и за этот прелестный танец.

Гости рассыпались в комплементах. Алиса была невысокая блондинка с голубыми глазами, правильным тонким носом и обольстительной улыбкой, которой тут же воспользовалась.

— Я вас помню, — обратилась она к Дмитрию, и грудь ее под платьем взволновалась.

— Очень рад встретить знакомое личико, особенно ваше, — вступил он, взяв ее руку и поднеся к губам.

Она была не из богатой семьи, скорее, из интеллигенции. У нее не было ни денег, ни красоты Елены, а все же они были подруги. Учась в одной школе, стали неразлучны, вместе поступили в МГУ и теперь, отучившись, Алиса сделалась организатором празднеств и зарабатывала сама, а Елена — женой чиновного миллионера и только тратила. Но ввиду их молодости меж ними еще не разошлась классовая пропасть проблем и возможностей, которая нередко изводит самую чистую женскую дружбу.

Министры чинно поклонились. Офицеры также задали тон приятный, и, кажется, Беликов даже оставил свою привычку перебивать друзей. Комкин опять привлек к себе внимание, и седовласый редактор Пальцев, вторя ему, высказал длинную хвалебную оду талантам Алисы. Так продолжали гости меж собой три вальсовых тура, пока танцоры, на которых мало кто теперь смотрел, отрабатывали сложнейшие движения, отточенные годами тренировок.

Дмитрий был оттеснен, но, не смущаясь, продолжал вариться в общей массе. Елена порхнула к мужу и едва заметно прижалась. Лицо ее было полно удовольствия. Она гордилась тем, как организовала всех этих первых лиц, как воссоздала дивную старину и как смогла вытащить сюда Дмитрия; найдя его глазами, посмотрела она затем на Алису, гордясь кое-чем еще. Но этого объяснить я не в силах.

Тут Леону Соломоновичу пришло на ум обсудить дела сердечные. Яркий вечер, красивые дамы, вальсы, Шампань — все это веселило советника президента, и он был беззаботен, как дитя. Так, старик принялся рассуждать о том, что современная молодежь совершенно не ценит брак как институт общества и морали, да притом расспрашивать всех вокруг на эту тему.

Офицеры отвечали много и искусственно: Беликов отметил божественное происхождение брака, Василевский почерпнул в нем благо для государства российского, а Немов был вовсе не многословен, потому как перед ним уже все сказали. К тому же Владислав крайне робел перед людьми высшего чину. А еще внутри смеялся над резкой переменой друзей своих и уже готовил шутку в эту честь.

— Я женат, — только и смог придумать он. Все ждали продолжения, но его не последовало. Владислав молчал.

Его выручил Беликов, добавив:

— Ничто не подтверждает мнение, как поступок!

— Действительно, — согласилась Анетта Степановна. И все слабо покивали.

Кардов, придумавший уже новую тему, вступил:

— Вот и прекрасно...

Однако Комкин, указав на Кавалергардова, стоявшего слегка отстраненно, перебил его:

— Мы забыли узнать мнение этого... Кавалергардина.

Лицо Алексея Юрьевича едва заметно исказилось, он обратил взор к Дмитрию.

И тот, проглотив досаду, по-ораторски отвечал, что брак играет роль маловажную. Кто-то из присутствующих охнул от неожиданности, но он продолжал, что чувство важнее формальности, и любить важно без предрассудков.

На мгновение повисло молчание, мало того, оркестр предательски закончил играть мелодию.

Ковров прыснул: «Интересное мнение... А если дама замужем, чувства важнее?»

Всех женатых мужчин сразу же передернуло. Мужчинам, как вы знаете, отвратительна даже сама мысль об измене. Кардов поменялся в лице более остальных.

Дмитрий в мыслях отметил: «Старичок-то не промах, если бы это было не у Лены, я бы даже глазом не повел, а теперь надо подумать...»

Вслух он отвечал так:

— Все зависит от многих факторов... Любит ли жена мужа, любит ли любовника, кто из них состоятельнее, есть ли дети и так далее. Мне кажется, в любом случае исходить нужно из принципов женщины, так как в большинстве своем мужчины не против.

— Это несправедливо — все возлагать на женщину, — Анетта Степановна замахала веером, и тон ее был как у дамы в возрасте, которая учит жизни неоперившихся птенцов.

— Как раз наоборот, я возложу все на мужчину, — отвечал Кавалергардов без улыбки.

Дмитрий выставлял суждения напоказ, имея точное намерение поглумиться над Кардовым. Тот вызвал к себе неприязнь высокомерием, хотя, на мой строгий взгляд, вел себя очень сдержанно в сравнении с тем, как умел и мог бы повести. Однако Дмитрий все-таки осудил его. Когда дело касается любви, трудно быть объективным. Да и Кардов питал к Кавалергардову схожие чувства. За внешней его улыбкой сейчас скрывалась следующая мысль: «Так открыто демонстрировать свои мнения. А попробовал бы ты во времена наших отцов, когда была линия партии, а если не в партии, то на обочину! Попробовал бы в нашу молодость, когда ни партий не стало, ни линий... Сопляк! Так гордишься своей независимостью, бизнесом; тем, что не привязан к должности. Знал бы ты, как легко можно это забрать». Но если бы вы смотрели на него, то вряд ли бы угадали подобную мысль. Лицо генерал-лейтенанта было приветливо и спокойно.

— Весьма цинично, — прокашлялся Ковров, желтея.

— Вы же так еще молоды, а уже набрались невесть чего, — поддерживала Анетта Степановна с беспокойством светской маменьки.

Дмитрий, улыбнувшись, сказал:

— Когда же набираться, как не в молодости? В старости мозг усыхает, там теряешь волей не волей...

— Где вы отыскали этого дикаря? — обращался к Елене окончательно пожелтевший Ковров (он был самым старшим, семьдесят лет). У девы перехватило дыхание.

Все-таки она, явив милейшее личико, вымолвила:

— Наши отцы были дружны.

И подруга ее Алиса искусно увела разговор к их детству, ранней юности и нежным женским воспоминаниям. Кавалергардов тем временем стоял с равнодушным лицом.

Пока девы, не переставая, щебетали, Алексей Кардов улыбнулся и кивнул министрам. Благостно дослушав жену, он выпрямился почти до состояния натянутой струны и огласил:

— Может быть, вам, Дмитрий, стоит пойти и пообщаться с кем-нибудь еще! Мы здесь не одни, к тому же невежливо злоупотреблять нашей добротой. — Каждое слово, каждая пауза намеренно выражала небрежение. Всем на мгновение показалось, что сейчас Дмитрий просто вынужден будет уйти.

Елена наклонилась и помрачнела, но молчала, как бы покоряясь мужу. Ответ со стороны Дмитрия был следующий:

— Злоупотреблять добротой — это, конечно, опасно, но здесь, кроме вас, я никого не знаю. Да и желания знакомиться с кем-либо не имею. Поэтому я останусь. А если мой ум сковывает ваши мысли, я могу помолчать.

Это был достойный ответ, по мнению министров, и они снисходительно отворотились. Кардов состряпал равнодушную мину и сменил тему. Начался продолжительный скучный разговор, в котором Дмитрий не принимал никакого участия. Вместо этого он рисовал у себя в голове карикатуры на гостей:

«Золотарев — растратчик каких мало, все знают. Еще при Советах в Минфине отсиживался, а как развалили, так пошел вверх. Толстый, изнеженный, молчит и молчит, а что сказал — то глупость».

«Ковров — старая закалка, что у бабки скалка. Консерватор и бюрократ от головы до пят. А сам советский дипломат. Высшая, говорят, выучка».

«Борвинский — министр просвещения, сначала бы книгу открыл! Подмазался к старшим и сидит ручки потирает. А сам шестерка! И только за кивки его и держат».

«Уж молчу про Комкина — советник, который ничего делать не умеет и нигде не сведущ. Ни черта не понимает и катится, куда его покатят. Зато уважают как святого».

«И Кардов ничего сам не добился, всю жизнь на подкормке, папа видный коммунист, дачи, институты, потом в МВД пошел — военный! А сейчас хотят биографию издавать! Все сам! Все для России...»

«Еще Пальцев — редактор, да о нем и сказать нечего. Свободы слова у нас отродясь не было. У какой из стран была? Печатает, прославляет таких вот государственных деятелей».

Дмитрий сам с собой обсудил присутствующих и так еще бы стоял и обдумывал пасквили, но две вновь подошедшие женщины лишили его этого удовольствия. Одна из них была в преклонных годах, вторая — значительно моложе и красивее.

Немов, увидав их, подавился; одной была та самая тетушка его жены, Мария Антоновна, строгая надзирательница, что его отчитала. Он хотел уйти, убежать, спрятаться. Женщины — самый большой страх мужчин, в этом-то Немов точно не сомневался.

— Добрый вечер, — заговорила Мария Антоновна.

Послышались ответы со всех сторон.

— Это Мари Карме, известная французская певица, — властно отмечала Мария Антоновна.

Затем заговорила и сама Мари не без труда и с сильным французским акцентом.

Кавалергардов, посмотрев на нее, отбросил несколько пошлых мыслей, которые обыкновенно приходят на ум мужчинам при виде прекрасной женщины. Она была восклицательно красива, хоть и не молода, сорок восемь лет; но что в наше время возраст. Белоснежное лицо, сонно-карие глаза, грациозная кисть руки, держащая бокал. К тому же одежда, подобранная со вкусом XIX века, и жемчужные бусы, и фантазийное белое перо в локонах. Гармония.

Василевский и Беликов были очарованы. Немов специально смотрел в противоположную сторону, не отводя взгляда, дабы не злить Марию Антоновну.

Министры тоже уставились на певицу, но быстро оправились; сказывается возраст. И каждый стал изъясняться с ней кто на английском, кто на французском.

— Сколько вы живете в России? — спросил Ковров, обращаясь к ней непривычно мягким для него тоном французского идеального акцента.

— Я? — кокетливо и мягко произнесла Мари, — чуть более двух лет, — сделав глоток, продолжила, — мне здесь сносно, климат очень тяжел, но сносно... — Отрывистость речи придавала ей шарма.

— А где изволите работать? — поглаживая лацкан пиджака, вступил Золотарев.

— В бо-бол-большой театр. Простите, никогда не могу говорить правильно.

— Это ничего, великий и могучий русский язык, — улыбаясь до ушей, пропел Борвинский.

— А где сейчас ваши жены, господа мои, и почему не здесь? — рыкнула Мария Антоновна на гарцующих министров.

Борвинский раскашлялся, прикрывшись платком. Золотарев непритворно нахмурился, а Ковров посмотрел прямо в глаза Марии Антоновне и сказал:

— Супруги наши на водах вместе, чтобы было веселей. Вы же знаете, как губителен столичный холод.

Мария Антоновна покачала головой осудительно. Ковров продолжил:

— Где же ваш муж, Мария Антоновна? Опять предпочел кого-то другого? — насмешливая его интонация была неоспорима.

Она на секунду изменилась в лице. Высшее общество знало, что ее муж всечасно изменял. Знало о его нестандартных предпочтениях. Но благородная дама мирилась и отдавала всю себя к устройству счастья молодых девушек, за которыми присматривала, считая своим долгом из собственных ошибок преподать урок другим.

Комкин с женой немного поморщились, Елена слегка и очень мило нахмурилась. Офицеры предпочли сделать вид, что не слышали этого, — лучшая тактика. Пальцев, как и следовало, опустил голову и поправил очки. Кавалергардов, не знавший обстоятельств, но почувствовавший неистовую враждебность, ждал. Все они ждали.

— Опять... — равнодушно ответила Мария Антоновна.

Министры разочаровались ее самообладанием. Повисло кислое молчание. Неожиданно подскочил какой-то мужчина, сжимаясь и дергаясь, начал подавать руку всем подряд, бубня и кланяясь. Этим он снизил напряжение. И был это импресарио Мари — Антон Шилов. Невысокого роста, в костюме несколько нелепом и смешном. Он стал подавать руку со словами: «Да, да, это я, Шилов, имею честь», — почитая возможным рекламировать свои услуги так неловко, как умел, может быть, только он один.

Мало-помалу напряжение таяло. Только Мария Антоновна чинно отошла от сборища, чтобы весь вечер игнорировать теперь Коврова за эту пошлую шутку. Кардов посмотрел на часы, а потом по сторонам. Улыбнувшись Мари, он молвил: «Мы очень рады, что вы почтили нас своим визитом. Такая честь...»

Глаза его блестели.

Дмитрий и Елена стояли рядом с Алисой, как будто в стороне; он смотрел на Елену, не упуская возможности как будто остаться с ней наедине. В нем все еще жило чувство, по временам мерцая, как гаснущая свеча. Весь этот вздор, вся эта ситуация были для него лишь шансом просто увидеть ее. Только в тот момент он явственно это понял. Свеча разгоралась.

А вокруг сновали официанты, поднося уже десятое блюдо молекулярной кухни. И музыка звучала, и повсюду раздавался женский смех. Как раз сейчас Дмитрий отступил, и Кардов подошел, с нежностью глядя на жену. Она показалась ему печальной. Он был отходчивый, и отнес это на свою грубую выходку к Дмитрию. Он хотел извиниться, но так, чтобы не отвлекаться на гостей и чтобы это было непременно красиво. Потому он вышел в центр зала и постучал по бокалу. Музыка по волшебству затихла, танцоры, все еще кружащие в середине, замерли, словно статуи.

Высокий и статный Кардов прошел меж ними, повелительно кивнул, и танцоры скрылись. Он распрямился и произнес следующую речь:

— Я хочу поднять бокал за женщин! Они наше достояние. Те, кого мы, защитники Отечества, обязаны чтить и беречь. А особенно хочу поблагодарить бога за Елену Валерьяновну, супругу мою. Она организовала наш вечер. Она так переживала. Поверите ли, сама связывалась с помощниками министров, чтоб предоставить им эскизы костюмов, выбирала, хлопотала. Словом, всем наслаждением этого вечера мы обязаны ей. А самое главное, ведь это первое мероприятие в нашем доме! Его достроили в прошлом году, и Елена лично проектировала здесь каждый сантиметр».

Прозвучали аплодисменты. Елена выпорхнула к мужу, будто на сцену, и, сделав реверанс, подняла бокал.

«Лично проектировала... — мысленно повторил Дмитрий, выпивая шампанское, — а я-то решил, это все он». Молодой человек был в задумчивости, но картинно салютовал с Алисой бокалами. Эта маленькая блондиночка, казалось, не хотела смотреть на него, но все-таки украдкой взглядывала. Ее зеленое платье с воротником под горло обтягивало весь гибкий женский стан и блестело старинной вышивкой. Василий Беликов необычайно оглядывал ее, а после тоста подошел салютовать и улыбнулся, она отвечала тем же.

Полная Анетта Степановна Комкина поправляла просторный свой капот. Ей помогал Пальцев. Мария Антоновна ушла в круг молодых воспитанниц. Комкин и министры радостно вторили хозяину дома и выпивали. Василевский и Немов беседовали с Мари Карме и Шиловым. Все уже разошлись на малые компании, как обыкновенно бывает. Но хозяева вновь вернулись к колонне, будто сбирая всех первых лиц вокруг себя. Пусть это и не самые влиятельные люди России. Но за неимением первых лиц их обыкновенно заменяют вторые. Если нет вторых — третьи. И так далее.

А меж супругами после тоста вновь воцарилась гармония. Они нежно смотрели друг на друга, когда все гости принялись вновь хвалить таланты Елены и удивляться, что она сама спроектировала весь этот огромный особняк.

Хозяйка бойко отвечала, что это было «ее дипломной работой», которую она по выпуску из МГУ защитила с блеском. А после из скромности Елена навязала гостям разговоры об Алисе, которую всячески расхваливала, говоря, что это ее лучшая подруга от самой школы. Алиса принимала комплименты и так же благодарила. А после, как по заранее заготовленному сценарию, Елена начала говорить о Дмитрии, как бы невзначай. Описала его биографию, сколь знала. Он сам дополнил, что да, сейчас с друзьями открыл IT-компанию, они программисты, а он «так». Открыл пару кофеен, где-то проинвестировал, где-то помайнил. «Но сейчас, — заканчивал он вынужденное объяснение, — живу в съемной однушке и езжу на такси».

— А что же? — без иронии вопросил Кардов, стремясь угодить супруге.

— Все в деле.

— Похвально.

Елена расцвела и говорила теперь так просто, так свободно, что всем от этого становилось легче и веселее. И министры, и офицеры, и Комкин с дамами уж готовы были посвятить ей целый вечер.

— Вы же еще недавно путешествовали, Дмитрий! Почему молчите? — смеялась Елена. — С ним вечно случаются необыкновенные истории, — произнесла она, стремясь вызвать у гостей живой интерес и тем ввести его в круг. — Расскажите нам что-нибудь, — попросила она обворожительно.

Кавалергардов стал отнекиваться. Да тут Елена подтолкнула Алису, и она также принялась упрашивать. К ним из женской солидарности присоединились и Алена, помощница сенатора, и Мари Карме. Остальным, пожалуй, было все равно.

Наконец Дмитрий сдался.

— Извольте. Недавно я действительно путешествовал. Есть случай из Республики Тыва, края необычайного.

— Это где-то в Азии? — с интересом вопрошал Леон Соломонович. — Рядом с Узбекистаном?

Дмитрий усмехнулся:

— Рядом с Хакасией.

В глазах чиновника ничего не прояснилось.

— Это Сибирь, Россия. На границе с Монголией.

Леон Соломонович принуждено улыбнулся:

— Вот какая Россия великая. Столько места...

— Родина министра обороны, может быть понятнее?

И все служащие тут же приосанились. А Леон Соломонович добавил:

— Ах да! Сережа рассказывал.

— Край совершенно дикий... — продолжал Дмитрий и глаза его блестели. — Огромная республика, а железной дороги к ней нет. Столица — маленький городишко. А местные тувинцы — азиатской наружности, и все голодранцы. Причем русских на улицах не отыскать. А меж тем географический центр Азии, и поверите ли, чище воздуха и природы...

От этой нелестной рецензии чиновники предпочли сделать вид, что не слушают Дмитрия, а дамы же наоборот прильнули к нему и во всю историю не отрывались.

— Так вот, я приехал в Кызыл и нанял себе провожатого. Мы отправились по бездорожью и вскоре сдружились...»