Глава 17. Старое новое

Алекс Романо

Я поднималась по сервисной лестнице, как по старому знакомому маршруту.

Ступенька, выдох, ступенька, пауза.

Металл отдавал дрожью под ноги, но моё движение было выверено до миллиметра. Я шла в мёртвых зонах между датчиками и камерами, словно пробиралась по нотам давно выученной мелодии. Морелли всегда любил демонстрировать силу, но никогда толком не понимал, как её защищают. Его система безопасности была как он сам: громкая, дорогая, но до смешного предсказуемая.

На втором этаже воздух был другим: суше, холоднее. Сектор архивов дышал старыми бумагами и запертой информацией. Я сделала шаг в коридор и сразу увидела двоих у поста. Крупные, широкоплечие, лениво уткнувшиеся в монитор. Высокая зарплата за низкую внимательность.

Эти двое были не препятствием.

Я плавно сместилась в тень стены, позволяя освещению играть за меня. Тишина здесь была хрупкой; любое неверное движение как треск по стеклу. Сняв закулки на волосах, я закинула её как можно дальше от себя. Один из них пошел проверить что же это за шум.

Я подошла вплотную к другому охраннику. Левая рука стояла на блокировку головы, фиксируя её. Правая же была поставлена на боковую часть шеи. Я чувствовала, как напряжение в его мышцах мгновенно гаснет, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Без звука. Он опускается на ковер, как падает занавес в пустом театре.

Едва уловимый шорох и он разворачивается. Его глаза расширяются, но тело всё ещё думает. Рука тянется к кобуре, медленно, слишком медленно. 0.7 секунды отставания — это вечность. Я сокращаю дистанцию одним шагом и вбиваю основание ладони под его челюсть. Щелчок и темнота накрывает его быстрее, чем он успевает понять, чем обязан.

Два тела. Четыре секунды. Моё дыхание всё ещё ровное, как у человека, только что закончившего разминку.

Я разворачиваюсь и слышу звук. Что-то лёгкое и плотное ударяется о паркет. Документы. Бумага. Он звучит по-другому, чем всё остальное в этой стерильной зоне.

Ближайшая дверь приоткрыта.

Библиотека.

Там всегда пахло дорогим деревом и чужой показной культурой. Стеллажи, набитые книгами, которыми Морелли никогда не пользовался кроме как декорациями для собственного эго.

Комната пуста. Но на полу у массивного стола лежали разбросанные документы. Кожаный фолиант лежит раскрытым, рядом толстая папка, соскользнувшая со столешницы. Я поднимаю её и в долю секунды понимаю, что зря надеялась не увидеть именно этого.

Документ.

Грубая, небрежная подпись Морелли. Точно такая же стоит и от Картера Блока. Акт владения.

И моё имя вписано там через мою мать.

Я чувствую, как всё внутри будто проваливается. Но это не страх. Это математическая пустота, стерильная и ледяная.

В обмен на гарантию лояльности и устранение угрозы, связанной с будущим наследником.

Моё обучение. Мои раны. Моя преданная служба, которую я считала выбором.

Всё это было лишь частью сделки. Отданная дочь будто как строка в бюджете.

Это не предательство, кричащее и горячее. Это предательство, оформленное через канцелярию. Самое тихое. Самое смертельное.

Под папкой лежит тонкий CD-R, старый, царапаный. Его поверхность поблескивает, как застывшая рябь на воде. Я держу его на ладони, и он словно холодный ключ от двери, в которую я точно не готова входить.

Но любопытство... или нет. Это было не любопытство.

Это некий инстинкт. Привычка идти туда, куда меня, по идее, не должно тянуть.

И ещё кое-что.

кто-то явно хотел, чтобы я это увидела.

Я вставила диск в старый привод на столе Морелли. Экран ожил, мерцнул. Я тут же выключила звук не потому, что боялась услышать что-то, а потому что тишина делает вещи куда яснее.

Из темноты проступили силуэты. Я сначала не понимала, что смотрю камеры были старые, с зернистой картинкой, будто это записи прошлого века. Но фигуры были узнаваемы.

И меня ударило.

Мужчина.

Морелли.

И рядом — подросток.

Слишком худой.

Слишком напряжённый.

Слишком... знакомый.

Кейн.

Молодой Кейн.

Я не дышала. Вообще.

По их телам было видно всё: Морелли двигался как человек, который давно принял решение.

А вот Кейн — как тот, кого загнали в угол. Его плечи сжаты, взгляд мечется, дыхание тяжелое. Пот блестит на лбу, блестит так отчётливо, что даже плохая камера не может это скрыть.

Они куда-то идут. Скорее всего его ведут.

Никаких криков, никакого сопротивления. Кейн слишком молод, слишком потерян. Он тогда ещё верил людям. Ему.

Картинка дёрнулась и погасла.

Я автоматически выдохнула думала, запись закончилась.

Но нет.

Экран снова вспыхнул.

И то, что я увидела, заставило меня окаменеть.

Тот же подросток.

Те же глаза полные не страха, а отчаяния, которое он пытается скрыть.

Тот же пот на висках.

Но теперь он был привязан.

К металлическому каркасу.

Головой вниз, как животное перед разделкой.

Слишком много слишком белого, больничного света.

Слишком много рук вокруг него.

Слишком много тени от тех, кто работал по очереди, словно отрабатывая учебный норматив.

Я видела его лицо, и этого было достаточно.

Кейн. Пытающийся не кричать.

Преданный.

Сломанный.

Я чувствовала, как мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Не потому что я не знала на что способен Морелли. А потому что это была правда, которую я пыталась не видеть. Правда, которая касалась меня куда ближе, чем я позволяла себе думать.

И если он сделал это с ним...

То что он сделал со мной?

Мне не пришлось долго гадать.

Проигрыватель дёрнулся, как будто его перехватил кто-то другой. Картинка рванула, дрогнула и вспыхнула белым.

И за долю секунды до того, как изображение снова обрело форму, я услышала крик.

Раздирающий, звериный, вывернутый наизнанку болью.

Мой.

Я застыла. Грудь дернулась, как будто меня ударили током.

Это была запись, но тело реагировало так, словно в меня закричали вживую.

Экран вернулся и тут мир начал рассыпаться.

Острый укол иглы всё ещё звенел в моём предплечье, даже сейчас. Тело помнило боль лучше, чем я сама. Я прислонилась спиной к холодной стене, шершавый бетон впивался в кожу, единственная точка реальности, за которую я могла держаться. Всё остальное дрожало, скручивалось, ломалось.

«Дыши, Алекс», — голос мужчины звучал спокойно, но это спокойствие было фальшивкой. Я тогда не видела его лица, но чувствовала его присутствие такое густое, тяжёлое, как яд в воздухе.

На экране мелькали кадры лаборатория, коридор, кресло с ремнями и они смешивались с тем, что творилось у меня в голове. Я уже не различала, что было записано, а что я пережила.

Моё отражение на металлическом шкафу в углу дрогнуло.

Один миг — я.

Следующий — не-я: чёрные пустые глаза, оскал, который не мог принадлежать человеку. Я моргнула — и чудовище исчезло.

Но крик остался.

Женский. Разорванный.

Мой.

Я тогда царапала кожу руки, бедра, лицо, пытаясь удалить что-то, что, казалось, шевелилось под кожей. Но это было не внутри тела. Это было внутри разума.

Экран мигнул и показал то, что я не могла видеть тогда: моё собственное тело, скрюченное на полу, руки дрожат, на шее свежие следы от ремней.

Голос мужчины возвращался снова и снова:

Дыши, Алекс. Что ты видишь?

Я видела то, чего не хотела.

На записи — яркий свет лаборатории.

В моей голове — некий лес.

Тёмный, безлунный, вязкий.

Я бегу.

Трава под ногами превращается в песок.

Песок в битое стекло.

Каждый шаг словно оставлял след крови.

На экране я привязанная к креслу, глаза закатываются.

В реальности я словно падаю в лесу и слышу рык того, что за мной гонится.

Потом удар.

Реальный или нет неизвестно. Пока не могу понять.

Экран дернулся и вдруг показал меня. Точнее нечто, похожее на меня.

Более длинное, худое, слабое.

Мой двойник стоял в белой комнате, руки по локоть в крови, и улыбался своей хищной, тонкой улыбкой.

— Что ты натворила, Алекс?

Ты чудовище. — Раздалось из экрана.

Я видела это одновременно на экране и внутри себя.

Границы исчезли.

Картинка стабилизировалась, будто кто-то взял управление в свои руки.

Теперь там была лаборатория. Камера фиксировала всё сверху:

я лежу на металлическом полу, кожа в ожогах, дыхание рваное.

Из тени выходит мужчина.

Тот самый.

Картер Блок.

Молодой, уверенный, холодный.

Он что-то говорит, без звука, но я помню каждое слово, потому что слышала его тогда.

Страх — это инструмент. Он заостряет разум.

Он опустился передо мной на корточки, как будто я была образцом для исследования. Он держал планшет, отмечал реакции.

На записи видно, как он тянется за вторым шприцем.

Как я пытаюсь отвернуться, но не могу.

Как игла касается моей кожи.

И я на записи не кричу.

Я просто замолкаю.

Полностью.

И от этого хуже всего.

Дальше видео демонстрировало то, что я пережила, но никогда не видела со стороны.

Комната льда.

Я дрожу, зубы стучат, кожа синеет.

Комната жара.

Я ползу, обгораю, задыхаюсь.

Блок наблюдает.

Фиксирует.

Рассчитывает.

Пределы тела.

Пределы разума.

Пределы покорности.

На экране всё выглядело ещё хуже, чем в памяти.

Потому что теперь это было не субъективное ощущение.

Это была фактическая реальность.

Дверь на записи открывается.

Моё дрожащее тело встаёт.

Я бегу.

Это был его эксперимент, я знала.

Он называл это «ловушка свободы»: проверить, будет ли субъект бежать или вернётся за указанием.

Но тогда я не знала.

Я просто бежала.

На экране темнота.

Гравий.

Мои босые ноги в крови.

Фигура появляется из-за угла: высокий мужчина, оперативник Блока.

В руке нож.

Он догоняет меня.

Схватывает за волосы.

Режет ладонь, чтобы «обозначить».

На записи видно, как кровь течёт по моим пальцам.

Он наклоняется и говорит что-то.

Звука нет.

Но я помню.

От него нет спасения. Никогда.

Экран гаснет.

Я стою в библиотеке Морелли.

Руки дрожат.

Грудь сжимало так сильно, будто рёбра пытались вывернуться наружу и пробить кожу. Волна реальности накрыла меня резко, оглушительно как холодная вода, разбивающаяся о скалы. Я всё ещё была под гипнозом, в этом тусклом полусне, но сознание отчаянно пыталось прорваться, вырвать меня обратно, вернуть контроль.

Дезориентированная, но странно твёрдая в своём решении, я пошатнулась по коридору к главной комнате Морелли. Там он должен быть. Там всё должно закончиться.

Я вошла. Пистолет дрожал в моей руке или это дрожала я. Дуло было направлено прямо ему в грудь.

— Алекс... что ты делаешь? — его голос прозвучал почти ласково, почти привычно.

— Ты... — воздух в груди обжигал. — Ты кусок дерьма. Ты разрушил мою жизнь. Ты убил мою мать. Ты ответишь за всё.

Я не могла удержать себя. Гнев переполнял, расплёскивался как кипящая жидкость — неуправляемый, живой.

— Подожди, Алекс, дай мне объяснить...

Я рассмеялась. Горько, коротко. Его объяснения были всего лишь попыткой выиграть пару секунд, чтобы позвать охрану, нажать скрытую кнопку, снова обмануть.

— Нет. Теперь я объясню. Ты знаешь, что я не могу тебя убить, да?

— Да, дорогая, — он поднял руки, словно успокаивая дикое животное. — Я знаю, ты просто... давай поговорим. Я дам тебе все ответы. Всю империю. Ты же знаешь у меня, кроме тебя, никого...

— Неправда, Морелли. — Я чувствовала, как слова сами выползают наружу, отравленные, ледяные. — Ты всегда заботился только о своём образе. О том, как на тебя смотрят. Так вот, слушай внимательно: все узнают, что твоя драгоценная дочь Аурора погибла в аварии. Все узнают, что ты по уши в долгах. Что у тебя нет власти. Ничего нет. Ты — пустое место.

Он открыл рот, может быть, чтобы снова что-то вымолвить, может быть, чтобы попытаться дотянуться до меня голосом.

Я не дала ему шанса.

Выстрел разорвал воздух.

А затем ещё один. И ещё.

Пули вонзились в его руки и ноги ровно туда, куда я целилась.

Он рухнул на пол, ошеломлённый, а я стояла над ним, тяжело дыша, во власти той самой ярости, которая наконец-то перестала меня сдерживать.

Кровь мгновенно расплескалась по мраморному полу. Морелли закричал — хрипло, некак красиво, а по-настоящему, по-человечески, как кричат те, кто впервые ощутил боль, которую они обычно причиняют другим.

Я шагнула ближе. Руки дрожали так сильно, что мне пришлось перехватить пистолет обеими. Внутри всё тряслось — не от страха, а от того, что гипноз норовил снова затянуть меня в вязкую, липкую пустоту. Сознание металось, как сломанная стрелка компаса.

— Алекс... ч-чёрт, стой... — он пытался приподняться, но левая рука окровавленной тряпкой висела вдоль тела.

Я прицелилась ниже.

— Ты не умрёшь, — прошептала. — Тебе просто придётся жить со всем, что ты сделал.

Выстрел. Пуля вошла в бедро. Он завыл.

Ещё один в плечо. Я почувствовала, как отдача откинула мне руку, будто пытаясь выбить оружие.

Мир поплыл. Потемнел. На секунду я снова услышала голос того, кто меня загипнотизировал — мягкий, успокаивающий, обволакивающий... Сделай это. Не думай. Продолжай.

Я мотнула головой, вцепившись зубами в губу так сильно, что почувствовала кровь.

— Это мой выбор... — выдохнула я.

Последний выстрел. По ноге. Морелли рухнул окончательно, как сломанная кукла.

Он был жив. Сознание держалось за тонкую нить, но он не умирал и не умрёт, если помощь придёт быстро. И она придёт. Я это знала.

Я опустилась на колени почти рухнула и одной рукой вытащила флешку. Другая дрожала до онемения.

— Чёрт... черт, быстрее... — я шептала сама себе.

С трудом встала, пошатнулась, упёрлась рукой в стену. Пол под ногами будто двигался, как палуба корабля. Гипноз отходил, но оставлял за собой пустоты, дыры в сознании, которые угрожали поглотить меня.

На компьютере Морелли я открыла скрытый диск. Вставила флешку. Копировала всё: его схемы, откаты, подставные счета, торговлю людьми под видом «логистики».

Файлы грузились медленно, мучительно. Казалось, что секунды растягиваются, как резина.

Давай... быстрее... полиция может быть в пути... он мог нажать тревожную кнопку...

Когда копирование завершилось, я еле удержалась, чтобы не упасть лицом на клавиатуру. Закрыла всё. Стерла следы. Телефон бросила на пол, экраном вниз. Перчатки засунула в карман. Дверь захлопнула аккуратно и не громко.

В коридоре уже слышались далёкие голоса.

Чёрт.

Они здесь.

Я заставила себя идти ровно, почти на автомате, хотя каждый шаг отдавался болью где-то под рёбрами. Мир был мутным, звуки как будто сквозь воду.

На улице холодный воздух ударил в лицо, заставив мозг вспыхнуть ясностью хотя бы на секунду.

Я сделала вдох. Потом ещё один.

И пошла — не оглядываясь.

Но стоило мне свернуть за угол, как резкий окрик разорвал воздух:

— Эй! Стой! Полиция!

Сердце ухнуло вниз, но ноги уже сами перешли на бег. Воздух жёг горло. Голова кружилась так сильно, что мир прыгал кусками, но я знала если остановлюсь, всё кончено.

Тяжёлые шаги за спиной становились ближе.

— Немедленно остановиться!

Да чтоб вы все подавились своим приказами...

Он догнал меня у низкой ограды. Схватил за локоть, резко дёрнул назад — боль пронзила руку.

— Я сказал что—

Я ударила его локтем в солнечное сплетение, вложив всю отчаянную злость. Воздух вырвался из его груди сиплым стоном. Он согнулся и я воспользовалась моментом и ударила коленом по колену, заставляя его провалиться набок.

Но он был сильный. Он перехватил мою руку, скрутил запястье.

Боль ослепляла.

— Успокойтесь! Вы ранены! — он пытался удержать, не понимая, что в моём состоянии слово успокойся звучало как издевательство.

Я извернулась, ударила ладонью в горло не сильно, но достаточно, чтобы он захрипел и разжал пальцы. Выпавшая свобода ударила мне в голову эйфорией.

Я метнулась вперёд, перепрыгнула через ограду и побежала к лесу.

Кроны деревьев манили темнотой укрытие, хоть какое-то.

Под ногами хрустели ветки. Дыхание рвалось наружу. Каждый шаг давался труднее, будто земля тянула меня обратно.

Почти... ещё немного, Алекс...

Туман клубился между деревьями. Луна резала тьму серебряными полосами.

И вдруг движение.

Силуэт возник прямо передо мной, как будто из воздуха. Мужчина. Высокий, плечистый. Он стоял слишком спокойно для того, кто случайно оказался в лесу ночью.

Я не думала. Я бросилась первой вытащила нож, который успела украсть со стола Морелли. Полоса металла блеснула в темноте.

Он отшатнулся, но ловко поймал моё запястье. Пальцы его были холодными, как сталь.

— Не надо, Алекс, — сказал он удивительно тихим голосом.

Слишком тихим. Слишком уверенным.

Он знал моё имя.

Я рванулась. Раз. Ещё. Пыталась вырвать руку, ударить, закричать — но он двигался быстрее. Слишком быстро для обычного человека.

Он перехватил мою вторую руку. Скрутил. Прижал к себе, лишая опоры. Его колено зашло мне за бедро, лишая баланса. Тело не слушалось, силы таяли.

— Постой... — прошипела я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Тише, — произнёс он мягко, почти сочувственно. — У тебя и так слишком много крови ушло.

Он подхватил меня под руки, но не как враг — как человек, который не даст упасть. Но именно это и было страшно — это спокойствие. Эта заранее продуманная мягкость.

Я попыталась ударить головой — но мир вдруг растворился под ногами. Лес завертелся, свет померк. Звук собственного дыхания стал приглушённым.

— Спокойно, — услышала я будто издалека. — Всё уже решено.

Колени подогнулись. Я ещё раз попыталась вдохнуть — но воздух был густым, как вода.

Руки ослабли.

Мир провалился в полной тьме.

И я потеряла сознание.