Глава 16. Даджжаль

От лица Картера Блока

Я ненавидел грязь.

Не только физическую, но и человеческую. Грязь, которая накапливается в головах людей: беспорядок чувств, истеричные крики, соленый пот усилий в пустоту, отвратительная и деформирующая жалость. Всё это лишние и неконтролируемые переменные в формуле власти. Настоящая сила не в том, чтобы приказывать, не в грохоте орудий или ослепительном блеске золота. Настоящая сила — в том, чтобы не прикасаться руками к последствиям. Это искусство дистанции, управление через невидимое, через сам принцип существования.

Я всегда презирал Морелли и таких, как он. Они пачкали руки кровью, чтобы доказать своё право на страх. Они — инструменты. Грубые, шумные, неэффективные. Какие вещи как страх, это оружие слабых. Я работал с материалом глубже, чем плоть, глубже, чем кости. Я строил систему, в которой человек является кирпичом. Нечто идеальное, способное выполнять свою функцию без колебаний.

Когда-то я был политиком. Я и им являюсь, просто тогда я думал как один. Не тем, кого выбирают, кого выносят на щите толпы, а тем, кто пишет речи тем, кого выбирают. Архитектором, что закладывает фундамент, пока другие играют с черепицей. Меня называли архитектором национальной программы по безопасности, и именно тогда, в глубинах Вашингтонских архивов, я впервые понял фундаментальную истину: человек не имеет своей воли. Он — просто резонирующая полость, заполненная голосами.

Они считают, что их жизнь это результат личного выбора: религия, которую они приняли; политическая партия, за которую они проголосовали; философия, которую они выбрали, чтобы «освободить» себя. Это фундаментальная, самая изысканная ложь. Человек выбирает только ту программу, которую ему уже позволили увидеть.

Любая система, будь то демократия, тоталитаризм или монашеский орден, работает только через промывание мозгов.

Религия обещает вечное счастье за подчинение правилам, стирая страх смерти.

Политика обещает порядок и безопасность, стирая индивидуальную ответственность.

Философия обещает самопознание, стирая осознание того, что Я — это просто продукт среды, а не независимый субъект.

Человек всегда следует программе. Он — робот, который настолько усложнен, что верит в свою свободу. Моя задача как хирурга, просто заменить старую, хаотичную программу (семья, мораль, любовь) на новую, идеально симметричную, а главное контролируемую.

Я понял: народом можно управлять не законами, а восприятием закона. Люди не боятся репрессий, они боятся потерять смысл. Дай им смысл, да хоть фальшивый, искаженный, но убедительный и они сами выстроятся в строй. Они будут с жаром следовать приказу, даже если он уничтожает их самих, потому что в их сознании этот приказ станет долгом.

Так родилась идея психогенного оружия. Не армии, а целой нации, которая подчиняется одной воле не потому, что её заставили, а потому что ей так кажется правильным. Я хотел стереть хаос. Убрать индивидуальные отклонения, сделать из людей идеальную симфонию. Каждый из них просто мой инструмент.

Проект «ХААСТА» стал моим политическим манифестом. Я назвал его в честь древнего слова, означающего «чистое начало», предваряющего создание мира. На поверхности просто программа по восстановлению боевых кадров, финансируемая сомнительными правительственными структурами. В реальности — моя личная лаборатория для создания управляемого сознания.

Если можно переписать одного человека, если можно перепрограммировать его боль и его любовь, значит, можно переписать нацию. И если нация будет чувствовать боль, я просто изменю значение слова «боль». Она станет «долгом», «жертвой», «неизбежностью на пути к совершенству».

Моя философия была проста:

Государство — это тело.

Люди — клетки.

Инфекция — это свобода, хаотичная, непредсказуемая, генерирующая грязь.

Я — глава, восстанавливающий идеальную симметрию.

Кейн Хантер был лишь паразитом, который пытался разрушить мою политическую симметрию.

При рождении он был идеальным сырьём для разрушения. Сломанная Генетика — высокомерный, властный отец, злоупотреблявший как властью, так и наркотиками. Осколочная Психика — травмы, глубоко въевшиеся в подсознание, создавшие у него проблемы с приверженностью. Он не мог доверять, не мог любить. Он мог только брать и разрушать. Я создал фальшивую мафию, чтобы сожрать настоящую.

Я использовал эту гниль.Я профинансировал его, дал ему ресурсы и вложил в него все свои стратегии, чтобы он уничтожил Морелли и весь старый мир. Я думал, что создал идеальную хищную машину, которая уничтожит старый мир, оставив мне новый, чистый лист. Но именно его грязь, его неспособность к приверженности и контролю и стала моей ошибкой. Я думал, что его потребность в власти будет доминировать. Но его истинной потребностью, как и у любого сломанного человека, была жертва. Он должен был уничтожить ту часть себя, которую оставил ему отец, но вместо этого он спроецировал эту ярость на Алекс, невольно освободив её.

Создание Алекс

Я откинулся на спинку кресла, глядя на трехмерную карту. На ней пульсировала единственная активная точка. Алекс Романо. Сегодня она должна была завершить работу.

Её мать. Ах, Её мать. Она была первой попыткой системы. Она думала, что вырвалась. Что обманула меня, исчезнув с «незаконнорожденным наследником». Я позволил ей поверить. Свобода — самый изысканный вид наказания. Дай человеку надежду, и он будет жить достаточно долго, чтобы увидеть, как она превратится в пепел.

Я наблюдал за ней. Они жили в старом доме за городом. Она думала, что её самоотверженная любовь к дочери спасёт её. Думала, что обхитрит меня если спрячет дочь и мать.

Когда я пришёл, она не закричала. Она только сказала: «Мы больше не будем частью этого». Я ответил: «Вы уже не часть. Вы — есть и оно».

Я не убил её быстро. Я позволил дому загореться. Это было логичное завершение. Пепел — лучший символ порядка. Позволил поверить, что её дочь умирает с ней и из-за неё. Хотя морально она и умерла.

В этом доме сгорела настоящая, светлая девочка, которая любила смех и запах хлеба, дочь Морелли, которая умерла в огне.

Я вернул Алекс в лабораторию. Она не плакала. Даже когда тело матери положили в мешок. Программа уже начала работать. Боль, запахи, ложные опекуны, стирание памяти. Я не стирал память полностью, я переназначал её. Я создал образ «Главного» и «Клетки», чтобы дать её травме форму, которой она могла управлять. Её мать была первой стадией, Морелли — второй. Он служил ложным опекуном, подпитывающим её ненависть к миру и её лояльность к «семье».

Он думал, что получил обученную убийцу. Он получил сосуд, наполненный моими командами. Каждая её реакция, каждый страх, каждое «воспоминание» — это не жизнь. Это код.

[ПРОЗВУЧАЛ СИГНАЛ]

На экране загорелось красное уведомление: «Взлом. Обнаружена попытка доступа к файлу ARCHIVE-M-MATER. Утечка данных: 0.1%. Извлеченный фрагмент: «Транзакция/Блок. Протокол передачи»».

Я улыбнулся. Момент настал.

Алекс сейчас смотрит на акт владения, документ, подписанный Морелли, по которому её мать была «передана» в мое распоряжение. Она увидела сноску: «В обмен на гарантию лояльности и устранение угрозы, связанной с будущим наследником».

Она верит, что узнала правду: её отец — предатель, продавший её мать, чтобы устранить угрозу со стороны Алекс, незаконнорожденной дочери, которая могла претендовать на его место. Она чувствует холодную, обжигающую пустоту, потому что понимает: вся её жизнь — это платеж и гарантия сделки.

Именно это я и хотел, чтобы она почувствовала. Этот файл — это тщательно заложенная мина замедленного действия. Я позволил ей найти его, чтобы обеспечить необходимый эмоциональный сбой. Она думает, что бунтует против Морелли.

Её бунт — это величайшее проявление моего контроля.

Она думает: «Я сделала выбор. Я свободна». Вот она, Ложь Выбора, в её чистейшей форме! Её ненависть к Морелли теперь является топливом. Я не просто перенаправил её лояльность; я канализировал её гнев, как энергию. Устранение Морелли — всего лишь приятный бонус, потому что его хаотичные методы мешали симметрии моего проекта. Моя цель не в этом грязном криминале, а в идеологии будущего.

Кейн Хантер, этот высокомерный «антигерой», был ключевым элементом в плане, хотя он об этом и не знал. Я позволил ему подойти близко, позволил ему стать для неё тем самым «смыслом», которого она так боялась лишиться, и о котором она не смела просить у Морелли. Это идеальный эмоциональный капкан. Чем сильнее он ее «спасает», тем глубже в ней активируется моя программа. Она должна его убить в момент его наибольшего доверия. Это не только уничтожит мою самую большую политическую угрозу, но и станет психологическим доказательством моей теории.

Я нажал кнопку, активируя финальный триггер в её сознании. Программа должна дать ей последний, самый разрушительный импульс, прежде чем она выполнит команду.

Протокол Самоубийства.

Протокол Самоубийства — это не убийство себя. Это убийство той последней, хрупкой частицы, которую она считала собой. Я знал, что Кейн, сказав ей: «Я убил тебя, Аврора», невольно запустил Финальную Фазу. Он не просто раскрыл, что она не Аврора. Он заставил её вспомнить, что Аврора умерла.

Когда эта правда накроет её, Протокол завершится. Она будет знать, что ни одна из них — ни Алекс, ни Аврора — не существует.

Она вернётся ко мне, не как человек, а как концепция. Без грязи. Без памяти. Без свободы.

Это и есть моя политика будущего. Политика идеальной структуры. Нации будут говорить моими словами, любить моих героев и бояться моих врагов, потому что их эмоции будут управляемыми ресурсами. Я — строитель. Я очищаю человечество от лишнего.

Существую только я. И мой идеальный порядок.

— Марк, — мой голос был ровным, лишенным эмоций. — Установи канал. Прямая трансляция из офиса Морелли. Мне нужен полный обзор.

Аналитик, Марк, нервно кивнул и вставил в консоль тонкую флеш-карту. На главном экране мой рабочий стол мгновенно сменился на сетку из девяти камер Морелли.

Девять Гридов: Камера 1 — холл, Камера 4 — главный коридор, Камера 7 — вход в кабинет. Идеальная, геометрическая симметрия. Я мог видеть каждый потенциальный путь для Алекс.

— Проверь частоту. Мне нужна абсолютная чистота звука, когда она войдёт, — приказал я.