Глава 14. Один шаг вперед, два назад

Кейн Хантер.

Пот медленно скатывался с висков, оставляя липкие следы на щеках. Рубашка давно прилипла к спине, кожа под ней горела, как будто изнутри. Машина подпрыгивала на каждой выбоине. Мы ехали по забытой дороге, среди высохших деревьев и растрескавшейся земли, и с каждой минутой я чувствовал, как под кожей начинает шевелиться тревога. Она двигалась медленно, как чума. Горячо-холодная. Пульсирующая.

Мне было холодно, но и потел я одновременно. Пальцы на коленях побелели от напряжения. Всё казалось ненастоящим — как будто я смотрел на происходящее через мутное стекло. Ни одно движение не ощущалось как моё. Ни одно дыхание не приносило воздуха в лёгкие. Хотя как я потом заметил, я сжался на столько сильно, что забыл дышать.

Я не доверял ситуации. Но больше всего — я не доверял Морелли.

Он сидел рядом, молчал, как всегда. Спокойный, уверенный в себе, довольный. Он знал, куда мы едем. А я — нет. Это бесило и пугало.

Но я не мог свернуть. Было слишком поздно. За спиной — годы, которые нельзя назвать жизнью. Всё, что я когда-то знал, наконец-то перестало существовать. Остался только этот путь. Только эта дорога, ведущая в новую жизнь.

Может быть, я должен был просто откинуться на спинку сиденья и расслабиться?

Сделать глубокий вдох. Сказать себе, что всё закончилось.

Что пытки — позади.

Что голод, электричество, изломанные кости, голоса в голове — всё это осталось в прошлом.

Я ведь всегда думал, что умру где-то в сыром подвале, с руками, вывернутыми назад. Я был к этому готов. Я даже перестал этого бояться.

Так почему страх снова здесь?

Почему я всё ещё жду, что за следующим поворотом меня высадят — и выстрелят в спину?

Почему мне не даёт покоя мысль, что всё это — ловушка? Что Морелли не отпускает меня, а ведёт туда, где всё начнётся сначала?

Может быть, дело не в нём.

Может быть, дело во мне.

Потому что когда ты живёшь в аду достаточно долго, ты не веришь в рай.

Ты не веришь в свободу.

Ты боишься, когда становится тихо.

Потому что тишина — это всегда перед бурей.

Помощь, нежные слова, это внезапное внимание всё это воняло манипуляцией. Но я уже был в ловушке. Пил воду, которую он мне протянул, как будто мог ею запить сомнения.

— Куда мы едем? — спросил я хрипло, не отрывая взгляда от черноты впереди.

Я пытался скрыть свою нервозность, хотя был уверен, что это невозможно. Морелли развалился на сиденье, словно мы направлялись на пикник, а не в черт пойми куда, поздно ночью.

— Хочу тебя кое с кем познакомить, — сказал он спокойно. Без спешки, без напряжения. Будто это обычная деловая встреча. Ну да, для него это оказалось именно этим.

Мы подъехали к массивным металлическим воротам. Фары выхватили из темноты буквы: К.B. — выгравированы чётко, будто предупреждение.

Из тени вышли двое мужчин в костюмах. Они открыли ворота, и машина въехала на территорию.

Я пробормотал себе под нос:

— У этого места... своя аура.

Морелли усмехнулся:

— Картер любит уединение. Терпеть не может лишние глаза, лишние уши.

— Картер? Как того мужика из парламента?

Сказал я, вспоминая, что эти инициалы уже видел.

Он посмотрел на меня в зеркало и прищурился:

— Это и есть он.

Я фыркнул, не сразу веря.

— Ты хочешь сказать, он там — и тут?

Морелли улыбнулся шире, почти с гордостью:

— Он не там. Он везде. Парламент это так, простой фасад. Для публики. А настоящая работа происходит здесь. За стенами. Без протоколов, без камер.

Я не ответил. Холодно стало не от слов, а от того, как спокойно он их произнёс. Без тени сомнения. Без попытки сгладить.

— Зачем я ему? — спросил я.

Морелли не ответил сразу. Только сказал:

— Скажем так... он ищет тех, кто может играть по его правилам. Или писать новые.

Въехав в угрюмое, роскошное, поместье, высокие деревья, нависшие с обеих сторон. Дом больше напоминал крепость, что-то между старинным дворцом и современным пентохаусом.

Внутри было ещё хуже. Пусто, гулко. Стены утыканы книгами, но не давали тепла, всё это было слишком идеально спланировано. Картины на стенах — больше на мольбы походили, чем на искусство. И где-то далеко слышался гул генераторов. А можем чего-то другого.

Мы шли по коридору, и каждый мой шаг отдавался эхом. Стены были выкрашены в выцветший серый, а на полу скрипел потёртый паркет. Воздух витал какой-то пыльный запах.

Картер.

Когда я впервые услышал это имя, я не придал значения. Джексон любил смотреть футбол, и во время рекламы я несколько раз видел лицо Картера в рекламе «Ecologic & Strategic Group», его компания по «глобальной безопасности, логистике и гуманитарной стабилизации». На экране он выглядел как человек, которому можно доверять: в светлой рубашке, сдержанной улыбкой, рядом с детьми и радостными гражданами. Камера всегда ловила его в моменте действия — рукопожатие, спасение, помощь. Миротворец. Алтруист.

Он пытался выглядеть мирно. Привлекательно. Безопасно. Особенно для тех, кто не знал, что за ним стоит.

Сейчас передо мной сидел совсем другой человек.

Высокий, резкий силуэт за массивным дубовым столом. Простая комната. Одна лампа с тёплым, почти уютным светом, но тени, которые она отбрасывала, были слишком длинными. Эти тени будто жили своей жизнью. Они шевелились, ползли, цеплялись за углы комнаты. Они словно ползли по стенам, жили собственной жизнью.

Картер сидел, сложив руки перед собой, будто отец, собирающийся отчитать сына. Его лицо было гладким, ухоженным, слишком спокойным. Я посмотрел на его руки. На его ладони. Чистые. Без единой дрожи. В отличии от рекламы, их сжимать не хотелось.

Он смотрел на меня.

Не глазами, а прямым взглядом. Острым, как нож, холодным, как зеркало. Я не знал, сколько времени я так стоял.

Картер встал со своего места. Стул под ним скрипнул глухо и тяжело. Он подошёл не торопясь. Плечи прямые, движения точные, шаги глухие на ковре.

— Кейн, — сказал он, остановившись в двух шагах.

Его голос звучал ровно, чуть глуховато, с лёгкой бархатной тенью. Приятный, но не тёплый. Такой голос могли бы озвучить документальный фильм — спокойно, отстранённо, авторитетно.

Я не ответил сразу. Взял со стола салфетку и вытер лоб. Не от жары. Просто, чтобы занять руки. Что-то внутри дрогнуло, едва ощутимо, как звук натянутой струны.

— Картер, — произнёс я.

Он кивнул, чуть приподняв подбородок. Улыбнулся, точнее, изобразил подобие улыбки. Никаких морщинок у глаз, никакого тепла. Просто движение губ. Всё под контролем.

— Присаживайся. Нам нужно поговорить.

Я остался стоять. Медленно перевёл взгляд на Морелли. Он кивнул одобрительно и спокойно. Этот кивок я уже знал. Он всегда приходил перед чем-то неприятным. Перед предательством, перед болью, перед тем, как земля уходит из-под ног.

Я не двинулся.

— Я постою, — сказал я, скрестив руки.

Картер посмотрел на меня внимательно. В глазах ни раздражение, ни интереса. Как будто примерял. Потом медленно кивнул, чуть заметно, как будто самому себе.

— Стоя думается быстрее, — тихо сказал он. — Но я ценю тех, кто умеет думать глубже, а не быстрее.

То, что происходило в тот момент, я помнил с пугающей точностью. Это был тот самый момент, когда я, лично, отдал свою волю Картеру.

Он молча отвернулся, вернулся к креслу. Медленно опустился в него. Обивка натянулась с сухим, неприятным скрипом, кожа чуть скользнула по дереву. Всё происходило медленно. Очень медленно. Как будто у него было всё время мира.

Я остался стоять, . Плечи напряглись, ноги не двигались. Воздух был тяжёлый. Я мимолетно осматрелся. Ни одного окна.

И всё, что происходило — уже не имело значения. Потому что мы оба знали: разговор будет не равный.

Он сцепил пальцы на столе. Без колец. Без часов. Ничего лишнего, только холодные руки, которые явно больше приказывали, чем работали.

— Я изучил твоё досье, — сказал он, не поднимая голоса. — Про Джексона тоже знаю. То, что ты сделал. И то, на что способен.

Я сдержал себя, хотя внутри всё уже было на взводе. Лицо спокойное, руки расслаблены, но каждое слово этого ублюдка скребло по нервам.

— И почему вы мне это говорите? — спросил я, голос ровный, почти ленивый. Я знал, как эти люди думают. Надо казаться спокойным. Хищники любят, когда жертва дрожит.

Он склонил голову чуть набок, как будто изучал под микроскопом нечто забавное. Его голос стал тише.

— Потому что ты — единственный, кто может сделать то, что другим не по зубам, — сказал он спокойно, без спешки. — Ты в нашем мире особенный не из-за имени или связей. А потому что знаешь, как работать без жалости. Ты прошёл то, что сломало бы любого другого. И, самое главное, ты понимаешь, что цена всегда выше, чем кажется.

Он сделал паузу, будто выбирал слова.

— Я вижу то, что другие упускают. Я строю большие планы. Гораздо больше, чем твой папаша когда-либо мечтал. А ты — ты часть этой конструкции. Ты — тот винт, что держит всё вместе. Только ты пока об этом не знаешь.

Он говорил так, будто уже всё решил за меня. Будто я — не человек, а инструмент, им же вырезанный из стали.

Его глаза такие тёмные, холодные, как нефть в подземелье, не отрывались от моего лица. Смотрел прямо в мозг. Мне стало мерзко.

Тогда я всего этого не осозновал так четко. Будучи юношей, была часть меня, которая чуть ли не повелась на эти уловки.

Я сделал шаг назад и прокашлялся.

— Похоже, вы не поняли, — произнес я холодно. — Я не хочу быть частью ваших планов. Ни сейчас, ни потом. — Сказал я поворачиваясь к Морелли.

Картер не ответил сразу. Просто смотрел. А потом... улыбнулся. И эта улыбка... Я до сих пор её помню. Не злая. Не злобная. Просто... пустая. Как у человека, которому плевать, умрешь ли ты сегодня, или завтра. Или через пять минут.

Он слегка откинулся назад в кресле, будто давая мне шанс. Последний шанс.

— Жаль, — сказал Картер почти ласково. — Но ты, Кейн, не выбираешь.

Он медленно поднялся с места и подошёл ближе. Я не шелохнулся, по крайней мере попытался.

— Думаешь, ты особенный? — продолжил он. — Думаешь, у тебя есть выход? Что ты можешь послать меня к чёрту и остаться в живых?

Он тихо засмеялся. Коротко и резко.

— Хорошо. Значит, послушай, как именно всё может закончиться.

Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовал запах его кожи, дорогой лосьон и сброденный запах алкоголя под ним.

— Ты ведь предал своего отца, не так ли? — прошептал он. — Взял его грязь. Его связи. А потом — плюнул. Думаешь, на улицах простят такое?

Я ничего не ответил. Но сердце стучало быстрее. Он видел.

— Я передам тебя полиции, — продолжил он спокойно. — С доказательствами. Деньги, офшоры, счета, твоя подпись на каждом. Папаня умер, так что ты будешь идеальным козлом отпущения. Им нужно хоть кого-то показать на камеру. Чтобы отвлечь публику от настоящего дерьма.

Он выпрямился.

— И когда ты окажешься в изоляторе — один, без имени, без адвоката, — тогда начнётся веселье.

Он обернулся к одному из своих охранников:

— Расскажи ему, как долго живут предатели в СИЗО.

Охранник хмыкнул, не без удовольствия.

— В камере на восемь человек? Если повезёт максимум сутки. Если нет, найдут в туалете, с пакетом на голове. Официально самоубийство. Неофициально — привет от старых друзей из мафии. Ты же знаешь, как они не любят крыс.

— Особенно тех, кто когда-то был «своим», — добавил Картер, снова глядя на меня.

Он наклонился ближе, прижал пальцы к моему плечу. Его хватка была крепкой, как у человека, привыкшего ломать чужие кости.

— Понимаешь, Кейн? Ты не просто отказываешься. Ты сам подписываешь себе приговор.

Он выпрямился. Гладко поправил рукав.

— Ты или со мной. Или в пакете. Или в петле, в камере, на полу, с разорванной глоткой или хрен пойми как, а возможно всё вместе, но точно под землей.

Он встал и пошел направляясь к двери, но потом резко развернулся и показал быстрый жест своим охранникам.

— И да, попробуй попрекать мне, уличный ты щенок.

Выстрел раздался внезапно, как щелчок плети. Боль вспыхнула в боку резкая, горячая, как будто мне в живот вогнали раскалённое железо. Я пошатнулся, схватился за рану. Горячая кровь залила пальцы, впитываясь в рубашку.

Но я стоял.

Стиснул зубы. Дышал коротко, хрипло. Грудь горела, ноги подкашивались, но я не упал. Не дал ему этого.

— Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, — сказал он спокойно, глядя мне в глаза. — Это момент, когда твоя старая жизнь закончилась. С этого дня ты принадлежишь мне. Не по доброй воле. По факту.

Я ничего не сказал. Только продолжал смотреть. Сквозь боль. Сквозь кровь. Сквозь его голос.

— Ты можешь уйти, — добавил он. — Но только после того, как поймёшь: выхода нет. Работаешь на меня. Или умираешь, пытаясь сбежать.

Он махнул одному из своих людей. Тот шагнул вперёд, в руке — шприц. Толстая игла блестела в тусклом свете лампы.

— Ты не первый, кто сопротивляется, — продолжал Картер, подходя ближе. — Но ты станешь первым, кого я переломаю до основания. Не убивая. Ты слишком ценен для пули. Я тебя переделаю, Кейн.

Рана жгла, как будто под кожу залили кислоту. Меня обдало холодом. И в то же время жар, удары сердца в висках, всё слилось в сплошной гул.

— Я не беру приказы от таких, как ты, — прошипел я сквозь зубы. Но голос уже дрожал.

— Вот именно, — прошептал он. — Уже не берёшь. Ты просто выполняешь.

Меня схватили. Всё внутри кричало: бей, беги, сопротивляйся, но тело не слушалось. Меня что-то воткнули в шею и всё покатилось.

Последнее, что я услышал его голос. Чёртов голос, будто ворвался мне в голову.

— Запомни это, Кейн. Теперь ты — мой.

Я проснулся от того, что меня будто бы выбросили. Я рухнул на колени. Воздуха не было, как будто лёгкие налились бетоном. Горло сжалось, дыхание рвалось.

Картер стоял неподвижно. Будто ни крови, ни боли, ни вони вокруг не существовало. Руки у него были в карманах. Он ничего не делал сам, у него на это были люди.

— Уберите с него всю гордость, — сказал он лениво, с лёгкой насмешкой в голосе. — Хочу видеть, как всё дерьмо буквально стекает с него. Сделайте его чистым.

Первый удар прилетел внезапно, без предупреждения.

Сапог с мерзким, хрустящим звуком врезался в бок. Я рухнул на пол, кашлянул, и вместе с воздухом из меня хлынула кровь. Не закричал — только сжал глаза. Зубы стиснулись так сильно, что казалось, сейчас сломаются. Тело дрожало от боли, как будто внутри меня зажгли огонь.

— Ещё, — спокойно бросил Картер, словно это была команда, а не приказ.

Второй удар пришёлся в живот — резкий, под дых. Дыхание вырвалось из лёгких с болезненным свистом.

Третий — в грудь. Удар расколол воздух, заставил меня согнуться вдвое.

Четвёртый прилетел в лицо. Я почувствовал, как трескается кожа на губах, и тёплая жидкость потекла вниз по подбородку, размывая воротник рубашки.

Кто-то схватил меня за волосы, резко дернул голову назад. Хотели, чтобы я не успел отвернуться, чтобы видел каждый следующий удар.

Пятый удар разбил скулу. Хрустнуло, и свет будто взорвался перед глазами. Всё покрылось тёмно-красным туманом боли.

Я лежал на полу, горло горело от удушья, тело горело от каждого синяка, но в голове было только одно: не показать слабость. Не дать им увидеть, что я сдался.

Я не защищался. Просто... не мог.

— Какое зрелище, — сказал Картер где-то сбоку. — Столько шума, столько имени... А внутри ублюдок-мальчишка.

Один из них отступил, тяжело дыша, руки по локоть в моей крови. Второй продолжал. Бил без ненависти, без эмоций.

Я попытался подняться. Ухватился ладонью за пол. Вцепился ногтями. Но один из его охранников ударил ногой сильно по моей руке со всей злостью. Я снова упал, грудью об бетон, лицом в лужу. В лужу собственной крови.

— Не убивать, — напомнил Картер спокойно. — Он мне нужен. Целым. Но как зомби.

— Есть, сэр, — раздалось рядом. Ещё один удар. Глухой. Яросный.

Я застонал — коротко, низко, как зверь. Сам не хотел. Не должен был. Рёбра трещали. Я дышал рвано, пытался не вырубиться. Только бы не сломаться. Только бы не дать им это увидеть.

Но тело уже не слушалось.

Меня снова дёрнули за волосы. Голову подняли. Лицо было в крови. Глаза почти не видели. Губы разбиты. Картер присел рядом. Его костюм был идеально чист. Его пальцы имели никаких следов.

— Смотри на меня, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты смотрел, когда поймёшь, что умер. Но остался жить.

Я попытался плюнуть. Хотел плюнуть. Но изо рта вышел только сгусток крови и тишины.

Он вздохнул.

— Упрямый. Ну что ж. Тогда ломать будем больше. Парням это и так как развлечение.

Удар в висок. Глухой. Чёткий. Всё размывается. Звуки уходят.

Виски пульсируют.

Ещё один удар. Последний.

Сухой треск — будто что-то внутри черепа лопнуло.

Глаза закатываются. Тело дёргается, как от разряда.

И всё.

Тишина.

Темнота.

***

Я ещё дышал. Хрипло и рвано. Грудная клетка сжималась судорогой, каждое движение словно приносило невероятное количество боли. Рёбра ныли, но неясно, от побоев или от напряжения.

Значит, был жив.

Значит, ещё не сломался.

Но Картер знал, как это изменить.

Он не собирался позволить упрямству, гордости или чувству собственного достоинства встать у него на пути. Для него это были просто симптомы. Болезнью была моя свобода воли. И он собирался медленно и последовательно выжечь её дотла.

Я думал, что смогу пережить его.

Но время не лечит.

Четыре года я принадлежал Картеру. Кукла на нитке. Груша для битья.

Я больше не был тем наивным идиотом, что зашёл в его кабинет с холодным взглядом и горячей головой.

Я стал другим. Жёстче. Холоднее. Сильнее.

Но какой ценой?

Он ломал меня не ради мести. Не ради удовольствия.

Он лепил меня, как пластилин, по своему образу — без страха, без сомнений, без воли. Только функция служение ему.

Боль была не только физической. Она была в звуках — в капающей из трубы воде, в скрипе собственного дыхания.

В тишине, которая звенела.

Во времени, которое не шло.

Меня закрывали в бетонной коробке, где не гас свет.

Он бил в глаза, разъедал зрачки, сводил с ума.

Я не знал, сколько прошло дней. Не было ни часов, ни смены света. Тело перестало различать утро и ночь. Время было стерто. Стерто как память.

Тело покрывалось ранами.

Синяки — жёлтые, синие, фиолетовые, бурые.

Порезы — неровные, как будто ржавым лезвием.

Ожоги — пузыри, кожа лопалась, отлипала пластами.

Кровь засыхала на коже, сливаясь в коросту.

Он мучал пока от кожы ничего не оставалось, пока кости не виднелись. Затем он ждал пока это всё не заживет и не начиниал снова.

Физические пытки были... варварскими.

Сначала — ожоги.

Сначала — ладони. Потом — грудь. Потом — живот.

Кожа трещала, покрывалась волдырями, гноилась. Запах палёного мяса въедался в нос. Я зажимал челюсти, чтобы не закричать, но скулы сводило судорогой.

Потом — подвешивание.

За запястья. На сутки. Двое. Трое.

Руки выламывало. Суставы хрустели.

Сначала болело, потом немело. Кровь застаивалась в ладонях, пальцы опухали, кожа лопалась.

Я терял сознание. Меня били по щекам, лили воду — и вешали снова.

Каждую ночь — холодный душ. Лёд.

Кожа синеет. Губы дрожат. Зубы стучат друг о друга, пока не ломается эмаль.

Потом — на бетон. Мокрый, ледяной, шершавый.

Спина покрыта ссадинами, шея болит от постоянного напряжения.

Если сон и приходил — он был рваным, искажённым.

Всё превращалось в кошмар.

И снова, снова я слышал его голос:

«Я — твой бог, Кейн. И ты не воскреснешь без меня.»

Но самое страшное — не раны.

А тишина.

Изоляция.

Голый бетонный пол.

Металлическая дверь с ржавыми петлями.

Запах сырости и гнили. Плесень пряталась в углу. Иногда воняло тухлым мясом. То ли крыса, то ли человек.

И... шёпот.

Шепот, которого не было.

«Он создал тебя...»

«Ты — ничто без него...»

«Сопротивление делает тебя слабым...»

Я не знал, говорил ли это кто-то. Или это уже я сам.

Последняя стадия — это клеймо.

Он выжег свои инициалы у меня на боку.

Я чувствовал, как кожа трещит, как огонь входит вглубь, под плоти, до кости.

Я не кричал.

Просто перестал дышать.

***

Но в очередное утро, если это можно так назвать, за мной пришли.

Тяжёлые ботинки гулко ударяли по полу. Железо, бетон, цепи. Звук, который я узнал бы во сне.

Они вошли. Меня подняли. Заломали руки. Я не сопротивлялся. Это было бессмысленно.

— Картер хочет поговорить, — бросил охранник.

Голос как у палача. Безразличный.

Меня повели по коридору, в его логово. Офис. Просторный. Темный. Воняет дорогими сигарами и старой кожей. Там всё кричало о контроле.

Я надеялся, что он решил отправить меня на тот свет.

— Садись, — сказал он спокойно.

Я сел. Руки дрожали от усталости. Но взгляд был всё ещё острый.

— Хочешь свободы, Кейн? — начал он. Его голос был ровным, глубоким, липким, как ядовитый мёд. — У меня есть для тебя сделка.

Я молчал.

— Сделай кое-что для меня — и ты свободен. Уйдёшь. Больше никаких камер, никаких пыток.

Слово «свобода» повисло в воздухе, как яд. Оно было фальшивым, как и всё, что он говорил.

— И что ты называешь свободой? — спросил я наконец.

Он улыбнулся.

— Ты уйдёшь. С паспортом, деньгами, даже с именем. Никто не будет искать. Ты будешь сам себе хозяин. Я не буду за тобой следить.

— И чего ты хочешь?

— Маленькую услугу. Незаметную. Без лишних следов. Ты убьешь жену и дочь Морелли.

Я не вздрогнул. Но внутри всё оборвалось.

— Это всё? — тихо спросил я.

— Это всё. Ни следа. Ни обвинения. Он даже не поймёт, что это был ты. Но ты уйдёшь. Ты будешь свободен, Кейн.

Я смотрел на него.

Тишина между нами так и стояла.

Он сидел, не двигаясь.

Ждал.

Он знал, что эта тишина меня сломает.

Но я научился её слушать.

— А если я откажусь?

Он откинулся в кресле, выдохнул, сложил руки.

— Тогда ты остаёшься. Больше никаких передышек, никаких тестов.Ты больше не будешь выживать — ты начнёшь умирать. Медленно. По кускам.

Я закрыл глаза.

И увидел себя — прежнего. Глупого. Самоуверенного. Свободного.

Я больше не был им.

Но я был жив.

Но теперь я знал этого ублюдка, и пока я жив я никогда не свободен.

— Хочешь, я расскажу с того, как ты выйдешь из кабинета и впервые после четырёх лет почувствуешь солнечный свет? — Спросил он.

На миг я задумался о той жизни, что прожил за последние четыре года.

Боль. Пытки. Бесконечная манипуляция.

Стоило ли продолжать держаться за свою гордость и оставаться в этом аду? Или, может, заключить сделку, убить Морелли и сбежать?

Но я знал: что бы я ни выбрал, цена будет всегда.

— Не надо. Я подумаю, — сказал я, поднимаясь медленно. — Но не надейся.

Картер только мягко усмехнулся, откинувшись в кресле.

— У тебя похоже ещё достаточно терпения, Кейн. Возьми время. Но помни вечности у тебя нету.

Я вышел. Его слова по-прежнему висели в воздухе.

Но одно было ясно: что бы я ни решил, назад дороги уже не будет.

Запомни, Кейн. Это Морелли посадил тебя сюда. Даже не дрогнул. Теперь он заплатит.

Я шёл по узкому, стерильному коридору. Стены казались ближе, воздух плотнее, почти вязким. Здесь не существовало свободы.

Но выбор я уже сделал. И плевать, доверяю ли я ему. Обратного пути всё равно нет.

Меня накрыло сильнее, чем я ожидал.

Картер был прав. Он действительно посадил меня в эту жизнь, в этот ад. Он закручивал гайки до тех пор, пока от меня не осталось ничего, кроме функции.

Инструмент. Орудие.

И теперь — спустя всё это время — он предлагал мне то, чего я хотел больше всего: свободу.

Но какой ценой?

Меня тренировало, ломало, перекраивало чьё-то чужое видение.

Я уже не был тем, кем был когда-то.

А то, чего он от меня хотел сейчас, даже не казалось выбором. Это было скорее следствием. Неизбежным итогом всего, что было.

Запомни, Кейн. Это он тебя сюда привёл. Не дрогнул. Пора платить.

Эти слова повторялись в голове, как заезженная пластинка.

Они были правдой.

Морелли сделал это. Он довёл меня до этой точки. Он лепил из меня оружие без жалости, без чести, без голоса. Использовал, а потом выбросил.

А теперь у меня впервые за четыре года появился шанс изменить ситуаци.

Я остановился подумать. Вокруг тишина. Охранник позади меня схватил меня за руку. Я продолжил идти.

Выбор лежал передо мной:

Принять сделку. Убить Морелли. И наконец вырваться из кошмара, который назывался моей жизнью.

Или отказаться. И остаться здесь — в аду, в котором меня уже не осталось. Тогда я думал, что имел выбор. Но это всё опять оказалось игрой Картера.

Злость вспыхнула резко, холодно, как лезвие.

Морелли.

Он разрушил всё. Превратил меня в тень. В сущность без души.

Пора было заставить его платить.

Мне больше не нужно было думать. Картер дал мне ключ и я не собирался возвращаться назад. Это был мой единственный шанс, единственный выстрел, чтобы заставить Морелли почувствовать хоть каплю того, что пережил я. Пускай не на своей шкуре, но в глазах. В страхе. В бессилии.

Я глубоко вдохнул, почувствовал, как холод сжимает лёгкие. Я попросил человека Картера, чтобы мы поменяли направление и направился обратно к офису Картера. Туда, где всё началось, и, возможно, должно было закончиться. Каждый шаг отдавался эхом в моей голове будто я шел по краю пропасти.

Пора было закончить всё это.

***

Долгие годы я жил в тени, заточённый в клетке, где каждый день был похож на предыдущий, а мир за стенами казался мне лишь призрачной легендой. И вот впервые за много лет и пару месяцев подготовки плана, я вышел на улицу на холодный ночной воздух, полный запахов, которые казались одновременно знакомыми и чужими. Легкий ветер тронул лицо, и я ощутил, как внутри что-то дрогнуло. Это было давно забытое ощущение жизни.

Я шел осторожно, будто боялся, что всё это лишь сон, который может развеяться в любой момент. Сердце билось неровно, и в глазах застыл одинокий блеск, капля, которая медленно покатилась по щеке, оставив после себя теплый след. Это была слеза, такая редкая и неуловимая, что я едва успел осознать, что плачу.

В этот миг в памяти всплыла она, жена Джексона. Она была для меня больше, чем просто женой отца.

Я вспомнил тот день, когда она украла меня и взяла с собой на пикник, далеко от жуткого мира, в котором мы оба устали прибывать. Мы сидели в тени деревьев, и она показала мне небо, которое казалость таким бескрайним, усыпанным большими, пушистыми облаками. Она рассказывала о том, что есть жизнь за пределами мира Джексона, что я могу выбрать свой путь, если только осмелюсь.

В тот момент я впервые почувствовал, что где-то внутри меня есть искра. Искра надежды и желания стать кем-то большим, чем просто марионеткой в чужих руках. Я пообещал ей тогда взять её с собой.

Теперь, стоя на улице, я знал: этот путь будет тяжёлым, но он — мой. И я больше не позволю никому управлять моей судьбой.

Долгие годы ломали меня, превращали в пустую оболочку, а теперь я шел на последний бой. Я не колебался, я согласился.

План был прост, но каждый его шаг весил тонной. Я проверял детали снова и снова, будто пытался убедить себя, что могу контролировать неизбежное. Где и когда всё было рассчитано до секунды. Я запомнил каждый звук, каждое движение охраны, каждую дыру в системе безопасности.

Я видел машину Морелли, сверкающую в темноте. Она должна была стать моим спасением, моей точкой отсчёта новой жизни.

Внутри меня плескалась смесь тревоги и спокойствия. Страх, что всё может пойти не так, и решимость, что другого пути нет. Изнутри я словно был готов к разорваться сам, но леденый разум остовался соредаточенный на целе.

Я медленно подошёл к месту, где спрятал бомбу. Закрепил устройство, проверил соединения, убедился, что сигнал сработает мгновенно.

В нужный момент взрыв прорезал тьму, словно дикий вопль боли, но не тот, что рождает огонь. Это был пронзительный, расчётливый удар. Я стоял неподвижно, наблюдая, как чёрная машина Морелли взрывается, превращаясь в пепел своих иллюзий. Бомба молчала, но внутри нее бурлила смерть, готовая вырваться наружу.

Взрыв прорезал тьму, словно дикий вопль боли, но не тот, что рождает огонь.

Минуты тянулись бесконечно, дыхание сбивалось, сердце билось ровно и тяжело, словно барабан смерти. Линия между необходимостью и уничтожением стерлась, растворилась в ночи.

Сердце стучало так громко, что казалось, весь мир замер.

И вдруг сирены. Мерцающие огни. Суета. Хаос.

Я растворился в тенях и тумане, скрываясь от глаз людей. Работа была сделана, но в голове крутились сотни мыслей. Что делать дальше, когда рушишь всё, что знаешь? Что делать, когда уничтожаешь старый мир, а новый ещё не построен?

Машина Морелли — теперь просто искорёженный кусок металла, но люди внутри... живы. Невозможно поверить. Логика ломалась на части, но с Картером всегда так у него свои правила, свои ходы.

***

Дочь Морелли осталась жива. Сука.

Это была катастрофа. Безумие. Картер сдерживал свой гнев, но я видел его глаза, которые горели диким огнём, яростью, какой я никогда прежде не встречал.

— Как такое возможно? — прорычал он, голос дрожал от бешенства. Картер был на грани безумия, и это было пугающе. Его планы рушились, одна за другой его фигуры падали, но эта девочка, она выжила. Она была доказательством того, что он не всесилен.

Я знал, что делать. Всё это время пока он работал над концом Морелли, я работал над его концом и собирал доказательства, я копал глубже, чем кто-либо мог себе представить. Картер именно он стоял за планом этой ловушки. Его холодное, беспощадное лицо скрывало страх и отчаяние под маской абсолютной власти.

— Ты думал, что сможешь меня контролировать, Картер? — я прошипел, протягивая ему толстую папку с документами, записями и файлами, которые разоблачили его замыслы. — У меня есть копии, можешь взять это себе.

Я знал, что просто так не выбьюсь из-под контроля Картера, он слишком умен, слишком осторожен. Его надзор был почти круглосуточным, а любые подозрительные действия мгновенно вызывали внимание. Но у каждого тирана есть слабые места, и я нашёл их.

Я тщательно собирал информацию. Не через прямое шпионаж, а через мелкие детали, которые Картер считал незначительными. Его люди переписывались на разных устройствах, но иногда забывали удалялись старые сообщения через каждые 5 часов. Я внедрил несколько скрытых программ в корпоративную сеть, они не собирали всё подряд, только узконаправленные данные: переписку, финансовые отчёты, фотографии, записи разговоров, вещи которым я начился благодаря Морелли.

Всё это я аккуратно хранил на зашифрованных носителях, которые прятал в местах, куда не мог добраться ни один из его людей. Часто использовал старые физические хранилища, коробки в заброшенных складах, тайники в машинах, а цифровые копии в зашифрованных облачных хранилищах, которые казались мёртвыми зонами для его систем. Чем мы были ближе к исполнению плаан Картера, тем меньше внимания он обращал на меня.

Когда наступил момент истины, я знал, что у меня в руках не просто доказательства, а цепочка фактов, которая не оставляет Картеру шансов.

Он замер, глядя на кипу бумаг, как будто в них была его смертная казнь. Его губы дрогнули, но слов не было.

— Ты не понимаешь, с кем связался, — попытался он пригрозить, но в его голосе уже не было той уверенности.

— Я знаю всё, Картер. И я сделаю так, чтобы все узнали правду. Ты уничтожил жизни ради своих игр. Но теперь твои ходы раскрыты.

Он был зол. Безумно зол. Но в этом безумии я увидел своё спасение.

Я не мог позволить ему удерживать меня в плену и дальше. Я сделал свой выбор не брать власть Картера, не играть по его правилам, не быть марионеткой в его руках.

— Я сдал себя в полицию за взрыв машины Морелли, и если ты меня сейчас не отпустишь, я возьму тебя с собой вниз.

— Ты правда думаешь, что сможешь уйти, Кейн? Я дал тебе выбор. Отдал бы тебе имерию Джексона. Но ты сделал свой выбор.

Он не успел договорить, как в его офис ворвались полицейские и схватили меня. Наручники холодили кожу, тени сгущались вокруг. Картер наблюдал издали, словно вершитель судеб и мне не нужно было ни криков, ни угроз. Я больше не был в его власти.

— Ты не уйдёшь без последствий, — говорил он, приближаясь. — У меня есть доказательства. Твоих грязных дел для отца. Ты думаешь, что уйдёшь свободным? Нет. Ты либо умрёшь, либо сядешь навсегда. Выбирай.

Я стоял, слушая его слова, чувствуя, как внутренняя буря стихает, уступая место решимости. Он больше не контролировал меня.

— Делай, что хочешь, — ответил я, голос ровный, несмотря на бешенство внутри. — Но империю я не возьму. Ту жизнь — я не верну.

Его глаза сузились, и я ожидал удара. Но вместо этого он лишь улыбнулся — холодной, опасной улыбкой.

— Ладно, — сказал он. — Если ты готов уйти из этого мира — уходи.

Но помни, Кейн, я всегда наблюдаю. И если хоть раз ты подумаешь перейти мне дорогу — пожалеешь.

Я не оглянулся.

***

Иногда я думаю: кем бы я стал, если бы повернул назад?

Но у меня не было выбора. Не в тот день. Не с тем, что я знал. Это не был шанс, это было очищение. Сам подарок бога.

После провала с Морелли я попал в руки людей, которые не задавали вопросов: они и так знали, кто я. И знали, что я могу быть полезен. Меня допрашивали часами. Сначала грубо — как потенциального врага. Затем — внимательно, как хрупкий актив, как тайный ресурс, который поможет со всеми их делами. Они хотели всё: имена, связи, схемы, и главное — мою мотивацию. Я был на грани. Измучен, голоден, весь в шрамах. Я думал, меня добьют. Но потом появился он.

На вид ничем не отличался, обыкновенный агент: усталое лицо, пожатые плечи, без блеска в глазах. Но в голове у него была идея, от которой у других волосы вставали дыбом. Он предложил не просто использовать меня. Он хотел сделать меня частью проекта. Секретного.

— Ты не только свидетель, — сказал он. — Ты ключ. У тебя есть навыки, у тебя есть прошлое, у тебя есть ненависть. Всё это делает тебя идеальным материалом.

Я сперва отказался. Моё нутро, те остатки морали, что ещё дышали где-то внутри, кричали, что это неправильно. Я спорил, кричал, требовал дать мне уйти. Но потом... я понял. Уходить было некуда. Я был пуст. Сломан. Либо это — либо полное исчезновение. И я выбрал. Или, быть может, судьба выбрала за меня.

Меня приняли. Меня собрали заново. Я был не просто частью проекта. Я и был проектом. Параллельно с операциями, с обучением, с внедрением — я сам становился их экспериментом. Пластичным. Опасным. Непредсказуемым.

Это был не просто новый путь. Это был новый мир — мир теней, в котором не было ни добра, ни зла. Только интересы. Только холодный расчёт. ФБР имело свои методы: ломать. Переписывать. Но на удивление... впервые за долгие годы я не чувствовал себя марионеткой.

Я сам выбрал свой путь.

Это не была свобода.

Но это было моё.

Пока этого хватало.

Когда я вернулся, я ждал увидеть империю отца, ту, что держалась страхом, золотом и властью. Но от неё осталась лишь тень. Разрушенная. Прогнившая. Мёртвая. Правила Картера больше не имели для меня значения. Моя кровь больше не давала мне права. Всё, что имело значение — это новая цель.

Я выбрал другой путь. Или, возможно, путь выбрал меня.