Глава 13

27 марта.

У края парка, нависая, точно облако, над небольшим озером стоит белая церковь. Совсем скромную, её построили здесь для нужд жителей дома престарелых, расположенного неподалёку. Многим постояльцам «богадельни» порою очень нужно, чтобы кто-то разделил с ними радость и горе прожитой жизни, выслушал и отпустил грехи, пусть даже этим кем-то будет священник или немая икона, а не настоящий друг. Они заслуживают успокоения, прощения и надежды, за которыми приходят, и мне хочется верить, что здесь они всё это обретают, вне зависимости от того, как сложилась их жизнь.

Я часто приходила сюда раньше. В первый раз набрела случайно, зашла только из любопытства, а потом устроила шоу, свалившись на пороге от головокружения. Тогда я не знала, что этого стоит ожидать, бабушка и папа в церковь никогда не ходили. Местный пастор помог мне, напоил густым сладким чаем, чтобы я немного пришла в себя, и успокоил. Необъяснимо, но я, даже будучи затравленным волчонком, сразу поняла, что ему можно и нужно довериться. Уж слишком тёплый и яркий свет таили его ореховые глаза.

Мне было всего восемнадцать лет, я по-прежнему нуждалась в родительском тепле, в добрых советах и поддержке. Отец Анри  стал уделять мне часы своего свободного времени, обсуждал со мной парней, учил управляться по хозяйству, помог мне подготовиться к поступлению в университет, когда я заявила, что хочу изучать теологию. Он стал единственным, кому я когда-либо доверяла свою исповедь, и, наверное, именно он привёл меня к Богу. Подарил надежду, в которой я нуждалась, и я благодарна за неё, даже если она оказалась ложной.

Столько исповедей ему довелось услышать за долгую жизнь, наверняка, даже проклятые или меченые встречались ему, однако, мой первый, мучительно долгий, рассказ его удивил. Он сказал мне тогда: «Моя вера в Бога всегда была крепка, но ты окончательно уверила меня, что существует и дьявол».

Я перестала навещать его, наверное, потому что не хотела расстраивать, что снова утратила, врученную им, надежду. Как ребёнок, проваливший экзамен, стыдиться добрых родительских глаз, так и я боялась. Не хотела показываться, зная, что он сразу поймёт, в каком отчаянии я нахожусь.

– Давай зайдем? – я показываю Николасу в сторону церкви, – Сегодня как раз воскресенье.

Мы огибаем озеро по узкой тропинке, проходим, чуть наклоняюсь, под низкой аркой. У входа я чуть сильнее сжимаю руку Николаса, опираюсь на него, готовясь пережить первый, самый тяжёлый приступ боли. Отец Анри всегда тщательно проветривает свою обитель, хоть это и не принято, он таким образом заботится обо мне и тех, кому дурнеет от духоты. Однако, приятный, хоть и ненавистный, запах ладана и свечного воска впитался в стены так, что избавиться от него невозможно, а теперь кружит мне голову. Подаренный перстень холодеет на пальце. Людей совсем немного. Служба только кончилась, и небольшое число прихожан, преимущественно пожилых леди, стоит в очереди на исповедь. Я встаю последней.

– Хочу исповедаться, – шёпотом поясняю я Николасу, – Можешь подождать?

– Конечно, я буду на скамье, – он отходит и занимает одну из длинных скамеек, задумчивый взгляд его тут же устремляется к настенной фреске, с изображением Давида. На ней тонко передан просветлевший лик человека, отказавшегося от мести. Кажется, Давид так и не простил своего врага, однако, ничего ему не сделал, поскольку уверовал, что праведная месть подвластна лишь Богу. Меня невольно пробирает дрожь. Интересно, представится ли мне шанс узнать, что выберет он, оказавшись на месте Давида.

Николас бездвижен. Я не в первый раз замечаю, что когда он задумывается, уходит куда-то вглубь себя, то выглядит совсем иначе. Лёгкая улыбка и выражение скромной вежливости сходят с его лица, оставляя только холод пустых глаз и тонкие морщины меж нахмуренных бровей. Так он выглядит старше, мудрее и… До крайности уставшим. Я не могу спокойно наблюдать за этой переменой в лице, не думая, каким бы он мог быть, не вмешайся я в его жизнь. Отворачиваюсь.

Дождавшись своей очереди, я вхожу в исповедальню и сажусь на крохотную лавочку. Вся комнатка выполнена из дерева, аккуратно вырезанные узоры, бортики и стены покрыты тонким слоем лака, но, кажется, всё ещё сохранили древесный аромат. Тишина, полумрак и уединение, царящие здесь, располагают к откровенности, нашёптывают клятвенное обещание сохранить все тайны, которые ты им откроешь. Я бы ни за что не поверила, если бы не знала человека, которому они подвластны. За узорчатой перегородкой я вижу знакомого пастора. Отец Анри выглядит чуть старше, чем раньше: упорные морщины глубже врезались в кожу, брови совсем поседели, левый глаз почти полностью заволокло серой дымкой, – уж слишком долго я не заходила. Однако, его тонкая аура по-прежнему светится добротой и задором, ничуть не потускнев.

– Здравствуйте, Анри.

– Агнес? Это правда ты? Как чувствуешь себя, голова не кружится? – ему хорошо известно, как церковь влияет на проклятых.

– Всё хорошо, – я немного дрожу, но вполне справляюсь с недомоганием, – Простите, что так долго не заходила.

– Ничего, милая, я всё понимаю. Сперва переживал за тебя, мало ли что случилось, а я даже не знаю, как связаться. Но потом Нестер рассказал, что у него появилась странная прихожанка. По описанию сразу понял, что это ты, – он тихо смеётся, – Ты на него такого страху напустила, еле успокоил.

– А, так вот откуда он знает моё имя.

– Да, я рассказал, что мы с тобой друзья. Ну, милая, как твои дела? – в его голосе не заученная заинтересованность, а искренняя обеспокоенность и ласка. Я почти забыла ту радость, что испытывала, встретив родственную душу. Но как-же мне её не хватало.

– Не знаю, Анри, кажется, я опять запуталась. Понимаю, вы очень старались мне помочь, – стыдливо смотрю в глаза, боясь увидеть в них разочарование, – Но, боюсь, что нет пути, который ведёт меня к Богу. Молитва за каждую душу не избавляет меня от ответственности, – делаю паузу, подбирая слова, пытаюсь дышать медленно и говорить спокойно, – Недавно я встретила человека, чья жизнь испорчена моими руками, боюсь, что вины перед ним уже никогда не искупить.

– Что ты сделала, милая?

– Десть лет назад я убила его отца, – мой голос дрожит в ритм сердцу, больно пульсирующему в висках, – Я не знала, что у того человека была семья. Он был первым, на ком я поставила печать, он даже заслуживал этого, но… Его маленький сын в нём нуждался.

– Мне очень жаль, – произносит Анри после мучительно долгой паузы, – Я не хотел зря тебя обнадёживать, Агнес, но мне казалось, что дорога есть для всех. Неужели жизнь этого человека была с ним так жестока, что у него не осталось сил на прощение?

– Не знаю, отец, – я не впервые думаю об этом. Последнее время, почти каждую ночь просыпаюсь от кошмаров, в которых Николас убивает меня, и, не в силах противостоять страху, я прокрадываюсь в его спальню. Вид доброго лица, такого наивного во сне, каждый раз успокаивает меня. Невозможно всерьёз поверить, что этот человек способен на убийство. Тем-более, такое жестокое, как в моих кошмарах. Думаю, самое ужасное, чего мне стоит ожидать, если он узнает, его презрение, – Он добрый человек, но едва ли я когда-нибудь найду в себе силы признаться ему.

– Тебе стоит попробовать. Ты всегда так терзаешься виной, мало кто способен ненавидеть с той же силой.

– А как же иначе, отец? Я обрекла столько душ, вместо того, чтобы воспротивиться своей участи. Давно нужно было сдаться, ещё в самом начале.

– Но ведь это самоубийство.

– Вот видите, для меня нет дороги, – отодвинув перегородку, он протягивает руку, чтобы погладить моё плечо. Это ласковое прикосновение и глаза, полные сожаления, говорят куда лучше слов. Дорогой Анри очень зря выбрал в любимицы столь безнадёжную прихожанку. Мне не хотелось, чтобы моя судьба стала для него поводом усомниться в милосердии своей веры.

– Мне очень жаль, милая, я действительно не знаю, как помочь. Кажется, у тебя свой, совершенно отличный путь. Мои знания Божьих законов никак не подсказывают мне, куда он ведёт.

– Ничего, Анри, вы не виноваты. И я пришла не за помощью, мне просто хотелось вас увидеть. Спасибо за всё, – напоследок сжимаю его сухую тёплую руку. Надеюсь, он надолго переживёт меня, а я, где бы не оказалась, сумею подать знак, чтобы он не расстраивался. Смахиваю слёзы и выхожу из исповедальни. Чувствую себя совсем пустой. Наша встреча ощущается как прощание перед казнью, как последняя исповедь приговорённого.

Стоит мне выйти, чей-то острый взгляд обжигает спину. Резко оглядываюсь и вижу, как ненавистный священник, Нестер, выходит из ризницы, расположенной за исповедальней. Скорее даже, делает вид, что выходит. По недоброму блеску глаз, по чёрным всполохам ауры и лицу, искаженному презрением, я понимаю, что он подслушивал. Он крестится, глядя на меня, кривит губы в злой улыбке. Надеюсь, хотя бы не все слова донеслись до его острых ушей, но, на всякий случай, разворачиваюсь, подскакиваю к Николасу, хватаю его за руку и как можно скорее веду к выходу. Прочь. Сгинь, думаю я и шепчу про себя заклинание. Точно не знаю какое, от злого глаза, от порчи, от злого рока. Этот молодой мужчина точно зря решил стать священником. От его взгляда кровь стынет в жилах. Уж не стоит надеяться ни на тайну исповеди, ни на отпущение грехов, ни на понимание. «Праведный» ветхозаветный грех во плоти. Прирождённый инквизитор.