Глава 12

27 марта.

Блаженный сон, в объятиях тёплого зла, расплавил тело. С трудом уговорив себя потянуться, я лениво разлепила глаза. Рассвет дребезжал в окнах. Демона больше не было рядом, но кровать всё ещё хранила его тепло и запах. Она пахла полынью, кожей, дымом и, если позволить запахам вести сознание за собой, первыми весенними цветами. Наверное, цветами пахло его ангельское начало. Мне пришлась по вкусу эта странная смесь ароматов. Она была... Как ни странно, земной и понятной. Хотелось сгрести её и взять с собой.

Я поднялась. Проверила, что перстень всё ещё на пальце. Накинула длинный халат. Сперва мне показалось странным, что я проснулась так рано. Игла тревоги врезалась в сердце, пока, спускаясь по лестнице, я не расслышала музыку. Печальная песня клавиш пианино лилась из малой гостиной. Негромкие, но смелые звуки растревожили дом, напугали его тени. Так давно никто не трогал этот инструмент, что я и забыла о его существовании.

Аккуратно прокравшись в комнату, я присела на диван. Николас сидел за пианино, тонкие пальцы двигались безропотно и безошибочно. Казалось, он погрузился в музыку так глубоко, что ничто и не могло бы его отвлечь. Мятая, дешёвая пижама как-то неприятно диссонировала с его видом. Осанкой, расслабленно-идеальной позой, даже растрёпанными завитками шёлковых волос он был похож на благородного графа. Ему бы пошло облачиться в шёлк и меха, быть хозяином этого дома, дворянином, но никак не опальным беженцем из голодного края.

Расстроенное пианино безбожно врало. Но и по одним движениям пальцев, я смогла бы узнать произведение Шопена, так горячо любимого когда-то мамой. Закончив, Николас повернулся.

– Я надеялся, наверху будет не слышно. Прости, что разбудил.

– Ничего. Было даже приятно проснуться с таким то музыкальным сопровождением. Ты очень хорошо играешь.

– Спасибо. Я занимался с преподавателем, пока отец не, – он откашлялся, – Мне приготовить завтрак?

– Нет. Если можно, поиграй ещё, пожалуйста. Я давно не слышала живого звука, – он повернулся к пианино, и гостиная снова до краёв заполнилось тоскливым рассказом клавиш.

– А ты не играешь? – теперь он говорил, поворачивая только голову, через плечо, чтобы не прерывать игры.

– Нет. Мне всегда не хватало усидчивости, чтобы научиться. А это мамино пианино.

– Надеюсь, она не будет против? – я промолчала. Она бы точно не была против. Ей нравилось, когда кто-то разделял её увлечения. Сейчас я сожалею, что мне приходилось проводить большую часть свободного времени с бабушкой, обучаясь этой грязной магии. Столько умений ни разу мне не пригодились. А воспоминания остались бы со мной навсегда, могли бы сделать сильнее, – Можно спросить?

– Попробуй.

– Почему ты живёшь одна? – Он снова предпринял попытку, что-то обо мне узнать. Вообще-то, я могла не отвечать. Мною четко было обозначено, не задавать вопросов о личном. Но, что же, наверное я ничего не теряю.

– Потому что никого не осталось. Я единственный член своей семьи, – я смогла сказать это совершенно спокойно. Сил хватило, чтобы справиться с тупой болью оставшейся половины души. Но Николас, казалось, не поверил, что уже ничего не болит.

– Прости, – было видно, как он хотел задать новый вопрос, но передумал и отвернулся обратно к инструменту и, толи печально, толи стыдливо склонил свою светлую голову. Прошла не одна минута прежде, чем он заговорил снова, – Я тоже. У меня всегда была малочисленная семья, ну а как я вырос, так совсем никого не стало. Наверное, я тебя понимаю, – едва ли, подумала я, но тут же себя одёрнула. Разве можно мериться горем? К тому же, я и есть причина всех его бед. Совесть, покинувшая, как я думала, моё тело вместе с половиной души, снова точила мои тонкие нервы напильником. «Это ты лишила его самого дорогого», «Ты даже не задумалась, что кто-то может любить этого мужчину прежде, чем его убить», «Тебе просто хотелось использовать свою силу», – она кричит мне в ухо и делает это так громко, что я уже не слышу музыки. «Твоими руками было отнято больше жизней, чем возможно когда-либо простить», – непрошенные и неожиданные слёзы навернулись на глаза. Конечно, я всегда знала, что мне нет прощения. Что неважно, по своему ли желанию я это делаю, главное – итог. Отнятые жизни.

Я лишь временно смогла убедить себя, что достаточно творить зло не от своего имени, чувствовать раскаяние, нехотя следовать лишь тем условиям контракта, от которых зависит моё выживание. Ведь желание жить не грех, совсем наоборот. Однако, видимо, не в том случае, если твоё выживание зависит от того, обрек ли ты пару падших душ. Моё выживание невозможно сделать безгрешным.

Глубоко погрузившись во тьму, я не заметила, как музыка стихла. Кто-то взял мою ладонь и потянул её, словно вытаскивая меня наружу. Николас стоял передо мной, руки его растирали мои костяшки пальцев, а глаза выражали горькое сочувствие и такое понимание, от которого бросало в дрожь. Он будто изучал меня, искал не ответы, а опровержения тому, что уже знал. «Я вижу тебя насквозь», – говорили эти глаза. Не желая терпеть их прожигающего взгляда, я встала, с намерением куда-нибудь уйти. Но, оказавшись ещё ближе к ним, точно таким же, светло голубым, как у его отца, я обрушилась горьким рыданием. Точно ребёнок, я стояла перед ним и плакала, почти кричала, не отворачиваясь, даже не закрывая руками искривлённого лица. Внутри мне, на самом деле, всё это было почти безразлично, а снаружи я ничего не могла поделать. Если бы в тот момент я смеялась, то делала бы это точно также истерично и безудержно.

На минуту растерявшись, Николас всё-таки сделал полшага вперёд и крепко обнял меня за плечи. Из-за разницы в росте я снова уткнулась ему в грудь, действительно, как ребёнок, а он положил подбородок на мою голову. Какая жестокость: принять утешения от того, кто не знает, что должен тебя ненавидеть. «Прости», – говорят Божьи заповеди, «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», – говорят они, однако, люди не умеют прощать даже самих себя. Он просто ничего не знает.

Я же, нагло пользуюсь этим незнанием. Прячу мокрое лицо в его футболке, обнимаю его за шею, глажу волосы. Простое человеческое тепло, так давно мною забытое.

– Пошли сварим чай, – я хлюпаю носом, – с можжевельником.

***

В руках, дрожащих после истерики, я держала горячую чашку. Пар, исходящий от чая пах можжевельником и мятой, найденной мною на кухне. Лучше не задаваться вопросом, сколько лет она там пролежала. Николас предложил устроить пикник, и мы, захватив чай и печенье, расположились с внутренней стороны дома, под тенью оживающих деревьев. Я сидела прямо на земле, уже покрывшейся первой травой, гладила её пальцами, заплетала в колоски. Николас щурился, подставляя лицо солнцу. Оно выбеливало его кудри и наверняка уже рисовало новые веснушки.

Как бы глубоко я не запускала руки в его ауру, не могу найти там надлома, присущего человеку тяжёлой судьбы. Только тупая далёкая боль, светлая тоска по усопшим и, неясные для меня, сомнения. В любом раскладе, сделанном мною по его душу красной нитью протянуто обещание. Восьмёрка Кубков, Солнце Ленорман, руна Ансуз. Непреложный договор, обещание, исполнение которого сулит новое начало, успех и удачу. Не знаю, связано ли это со мной, но не хочу смотреть свои карты, потому что мне всегда выпадает дьявол.

Последняя пятница марта радовала погодой. Не было не привычной мороси, не хмурого неба, даже лужи на асфальте высохли. Я не смогла отказать Ники в прогулке. Ветер приносил далёкие, еле слышные здесь запахи города. Распаренная земля, прошлогодняя листва и печной дым легко перебиваются с каждым шагом в его сторону. Мы шли, взявшись за руки, сперва, чтобы не потерять друг друга в толпе людей, спешащих с работы, потом, просто забыв расцепиться. Когда-то мы с мамой гуляли тем же маршрутом, также держались за руки и говорили обо всём на свете. У этого прикосновения был простой смысл, оно значило лишь: я здесь, я тебя слушаю, и я тебя понимаю. - Ты никогда не пытался узнать о своей маме? Быть может, она смогла бы тебе помочь?

- Честно говоря, нет. Я об этом даже не задумывался… Папа рассказал мне о ней всего один раз, но так, что у меня навсегда отпали все вопросы.  Она просто была очень молодой женщиной, только начавшей свою карьеру. Когда пришлось выбирать, материнство или новый модельный контракт, она выбрала второе. И я её не сужу. Отец всё равно не собирался на ней жениться, а жить на что-то нужно. Не могу даже предположить, где она сейчас и кем стала.

- Если ты знаешь её имя, мы могли бы попытаться её найти.

- Я подумаю об этом… А что твои родители? Я имею в виду, кем они были?

- Мама занималась моим воспитанием, домом и бабушкиным здоровьем. Она меня рано родила, так что толком не успела получить образование и найти дело по душе, но… У неё получилось стать самой замечательной матерью. А папа занимался семейными активами. Так скажем, сохранением и преумножением богатств. Ему нравилось копаться в бумажках. Может, это был его способ избегать реальности.

- А что бабушка? – я посмотрела на небо, изрезанное ветками, пытаясь придумать, как лучше извратить правду. Как объяснить её причудливые обряды, суеверия, цыганские юбки, сувенирные броши и самодельный гренадин. Её жизнь, извращённую проклятием.

- Она была фаталисткой и немного сошла с ума на закате жизни. Ну, зато обладала потрясающим чувством юмора и стиля, как прирождённая аристократка.

- Кажется, я понял, на кого ты похожа, - шутливо ударяю его в плечо, смеюсь, хотя это замечание меня только расстроило. Она, безусловно, была потрясающей, человеком невероятной силы, сумевшим не растерять радость жизни, несмотря ни на что. Но последнее, чего бы я хотела, это быть на неё похожей.

13 марта.

Мне было даже смешно от того, что я занимался этим всерьёз. Бегал по городу, всюду разыскивая её следы: искал места, где она бывала или могла побывать, людей, которые могли её знать, упоминания о ней в газетных статьях, списках выпускников, отзывы работодателей. Я перерыл весь интернет в поисках её странички. Даже заплатил паре чудаков, возомнивших себя информаторами, за несколько, вероятно, выдуманных фактов. Она точно смеялась надо мной, каждый раз ускользая, когда я думал, что наступил на её тень. Агнес. Агнес Сиверс. Я засыпал и просыпался с её именем, пытался представить лицо. Черты его менялись в зависимости от моего настроения: то насмешливые, когда меня распирало от злости, то печальные, то безразличные.

Стены моей комнаты постепенно обрастали паутиной малозначимых фактов. Я знал, какую школу и какой факультет института она окончила, знал, в каком баре раньше работала и, что характер у неё, судя по отзывам редких знакомых, не сахарный. Она скрывалась от меня играючи, будто всю жизнь прожила со знанием, что однажды её будут искать, но она не хочет быть найденной.

Я быстро понял, что не смогу ничего понять и доказать издалека. Мне нужно было познакомиться с ней лично и как можно ближе. Первым встречным люди не рассказывают, что совершили убийство. Если конечно, она действительно его совершила, а не просто была сделана крайней, за неимением других подозреваемых. Я почти не верил, что это действительно могла быть она, просто решил убедиться, обелить её и свою совесть прежде, чем смогу спокойно сдаться и забрать деньги, не выполнив просьбы отца.

Таинственность, правда, не играла в её пользу. Те, кому скрывать нечего, обычно оставляют за собой огромный след: друзья, коллеги, родственники, список любимых магазинов и кафе, странички в социальных сетях, бывшие любовники, злопыхатели, - и так до бесконечности. Людям нравится оставлять этот след, занимать какое-то место в жизни окружающих. Но точно не ей. И мне нужно узнать почему.

Сперва, я не поверил своим глазам, но, кажется, удача наконец повернулась ко мне лицом. Пролистывая сайт с объявлениями в поиске работы, поскольку мои сбережения были на исходе, я наткнулся на объявление о поиске сотрудника на полставки. Её имя, её адрес, - всё сходилось. Дрожащими пальцами я нажал «откликнуться» и отправил своё скромное резюме. Оставалось только ждать и молиться.