Глава 2

14 марта.

Осознание, что я давно сижу без движения, приходит только когда лунный луч, приковавший мой взгляд, ползя по стене, достигает часов. Стрелки показывают полночь и не могут врать, хоть я и не заметила, как она наступила. Хотела лишь ненадолго присесть в кресло, выждать, пока отступит боль, но провела в нём больше восьми часов. Иногда воспоминания захватывают меня так сильно, что я будто выпадаю из внешнего мира. Лицо сводит от кривой улыбки, и ногти прокалывают в ладонях маленькие дырочки, но я не замечаю и этого. Душа улетает к любимым людям, и я без конца вижу их лица: поддельно счастливые, искренне любящие, перекошенные от ужаса. Они снятся мне и видятся днём, мучая меня каждым своим явлением. Если бы можно было перечеркнуть своё прошлое, отказаться от него, стереть под чистую, я бы наверняка пошла на это, оставив себя лишь оболочкой, только бы больше не испытывать той боли, что не утихает с годами.

Дрова в камине догорели, так что их заботливый треск теперь не даст мне обмануться на счёт происходящего. Я кожей чувствую, как меняется дом. Непроглядная тьма стала сочиться из всех углов и перебила электрический свет, а сквозняк, неведомо откуда взявшийся, завыл и загудел, напоминая далёкий плач. Бестелесные тени, замелькавшие там и тут, иногда касаются пола, от чего тот жалобно скрипит, и навязчиво шепчут на ухо, хоть я и отмахиваюсь от них, словно от мошек. Мрак обволакивает всё и давит на каждую кость, не давая вздохнуть. Мне не нужно гадать, что происходит, я узнаю его присутствие тут же, как он появляется. Я чувствую, как там, за маленькой дверцей, скрытой гобеленами, лестницей и пустым коридором, в той части дома, куда я никогда не хожу по своему желанию, добровольно запертый, он нетерпеливо ждёт меня. Всё что мне остаётся - привести себя в вид, который его устроит, поглубже затолкать ненависть и помчаться на встречу.

От призрачного ветра на мне колышется тонкий халат, и строчки перьев по его манжетам дрожат, словно живые. Спина тут же намокает, и, вздрагивая, я ругаю бестолковость такой одежды. Но даже это лучше, чем «одеваться», подражая Еве, в угодной ему первозданности. Из череды пустых помещений, только в одной комнате горит свет и дверь её не закрыта ключом, а распахнута настежь. Из неё пахнет причудливой смесью полыни и крови, в ней стоит только большая кровать, с тяжёлым балдахином, а стены увешаны канделябрами и диковинками, каждой из которых его когда-то пытались убить. Волей его силы, эта комната - самое тёплое и чистое помещение во всём доме, ни время, ни сырость не трогает её. Однако, у меня язык не повернётся назвать это место уютным. Он сидит в кресле, стуча длинными ногтями по подлокотнику, дымит своей отвратительной трубкой, в виде куриной лапы, и смотрит на меня как всегда насмешливо. У зла много прекрасных личин и имён, которые меняются одним взмахом руки, а узнать его можно только по глазам, которые всегда остаются чёрными, с алым отблеском. Но ко мне он обычно приходит в наиболее правдивом из своих обличий, не прячет слишком острые, для человека, черты лица, не поднимает строгих бровей, не уменьшает колоссальную ширину плеч и рост, даже в движениях угадывается неестественная дикая грация и демоническая сила. Он молод, несмотря на прожитые тысячелетия, его лица ни тронула ни единая морщина. Буйные завитки медных волос, выбивающиеся из зализанной укладки, отражают свет, на кончиках напоминая огоньки. Зло должно быть соблазнительным, и я всегда им любуюсь, не в силах противостоять человеческой природе. Это любование неестественно, оно смешивается с отвращением и страхом, ему нельзя противостоять. Он встаёт мне навстречу, а кресло, на котором он сидел, тут же тает в воздухе. Я снова, как делала это тысячу раз, задвигаю подальше гордость, опускаюсь на колени и повторяю бессмысленную речь, хотя знаю, что она ничего не изменит.

- Быть может, вы сочтёте, что долг исчерпан? Мой род давно отдал всё что имел.

Его смех, как и голос, грудной и раскатистый, с отзвуком железа. В нём угроза слышится одновременно с лаской.

- Я так не думаю. Надеюсь, ты рада, что я пришёл так скоро в этот раз? - горячей рукой он тянет меня за шею вверх, чтобы я встала.

- Нет, Господин, - я давно научилась говорить с ним прямо и без смущения, отгораживаясь холодными уважительными обращениями, ибо в нём нет ничего для меня неизвестного. У меня не осталось даже слëз, как не остаётся у людей, принявших неизбежное. И за прошедшие годы, эти встречи стали утомительной, угнетающей рутиной.

- Ничего нового, - он легко толкает меня на кровать, от чего я, подлетев сперва, больно падаю, - Пока есть время, давай поговорим о моём предложении. Неужели ты до сих пор не готова его принять?

- Нет, Господин.

- Ох упряма, как и все твои предки! Невыносимо, - он закатывает глаза так, что они делают полный оборот, и садиться на кровать, помещая мои ноги к себе на колени, - Ну объясни мне, чем одинокая жизнь в разваливающейся хибаре лучше жизни баронессы? Только представь: больше никакой боли, нужды, старения и одиночества. Столько благ будет в твоих руках, что нельзя и счесть. Мне давно нужна супруга и наследник, а у тебя милая мордашка и замечательная устойчивость психики, чем не повод? - уговаривать его дар и работа, но он делает это с таким удовольствием, смакуя и облизываясь, будто сам уже давно согласился бы на своё предложение, - Ведь я знаю, что тебе нечего терять. Ни семьи, ни друзей, твои тело и душа давно мною запятнаны... Я мог бы подумать, что ты лелеешь глупую надежду – найти дурака, который осмелится подступиться к тебе. Свить гнездо, родить детей, которые станут принадлежать мне ещё до первого их крика. Но, во-первых, никакой человек тебя не вытерпит, а во-вторых, я прекрасно знаю о твоих планах закончить род на себе, - с последней фразой голос его срывается на рык, а по белкам глаз быстро разбегаются чëрные капилляры, но эта попытка напугать вызывает у меня только слабую усмешку, - Так объясни мне зачем?! Стоит согласиться и я тут-же исполню твоё единственное желание, прощу долг. Тебе не кажется двуличным строить из себя святыню, когда твои невинные родные горят в аду, хотя ты могла бы их освободить? - я только молчу, опуская взгляд к его когтям, настукивающим свой ритм на моём бедре. Демону, даже будь он человеком или ангелом, в своём далёком прошлом, никогда не познать тяги к чистоте, совести и надежде. Они сами рабы своего искушения. Единственное, чего я не понимаю, так это как мой предок выторговал себе богатство у того, кто подвластен сладострастию. Я бы назвала это «слабоумие и отвага», - Ну что-же, собеседником ты всегда была посредственным, порадуй меня хотя-бы телесно, - лицо его тут-же теряет выражение скуки, он нависает надо мной и руки его ловят мои запястья, чтобы поднести к губам для укуса.