Глава 1

        13 марта.

        Магии не существует. Её нельзя найти ни в одном старом фолианте, ни в одной колоде гадальных карт, ни в одном кристалле. Существует только безграничная человеческая фантазия и эффект плацебо. Именно так скажет вам любой, по настоящему знающий, человек. Потому что магия - это не заговор в нужную фазу луны, это кровавая сделка, которая всегда забирает всё, но может ничего не дать взамен. Или, как говорила моя мама: «Магия - это дерьмо для отчаянных эгоистов. Она всегда берёт больше, чем отдаёт взамен». Люди тянутся к неизведанному и непостижимому, ударяются в оккультизм, изучают древние религиозные обряды, учатся на теологов и философов, а потом рассказывают сказки о своих расширенных границах мироощущения, даже не подозревая, что истинная магия пахнет кровью и страхом.

Я родилась не просто во имя магии – я родилась как подношение ей . Потому что один мой предок решил, что вечное демоническое рабство – приемлемая цена за богатство. Его портрет, кстати, всё ещё висит на чердаке, многократно искалеченный мной и моими несчастными предшественниками. Может и не стоит на него злиться, скажите вы, пересчитав свои сбережения, ведь деньги в нашем мире - буквально всё. Но вы даже не представляете, какого это, задолжать нечистому. Каждый глава моей семьи, на протяжении уже двух столетий всю свою жизнь посвящает служению. Чаще всего, этот глава женщина, поскольку ею проще пожертвовать, её проще убедить отказаться от собственной жизни ради блага семьи. А ещё из-за средневековой веры в то, что женщины более предрасположены к магии. Случалось, что никто, под страхом смертной казни, не соглашался принять это бремя или же, как мои родители, отказывался от него, ради мимолётного счастья, и тогда, неизменно, кредитор уничтожал всех носителей проклятой крови, за исключением одной лишь, приглянувшийся ему девушки, чтобы она смогла продолжить род и рабство. Как вы догадались, эта девушка я. Стоило мне только осознать своё положение, я поклялась, что стану последней, пусть всё говорит синим пламенем, только больше никто не будет так обречён.

        Да, именно потому я уже час выгребаю прошлогоднюю листву и прочий мусор с летней веранды, чтобы нарисовать на её старом паркете нечто подобное пентаграмме, распять там несчастную пташку и прочитать молитву задам наперёд. Это меньшее из всего, что мне приходится делать, но от того не слаще. Каждое воскресенье один из голубей, поселившихся на чердаке моего дома, умирает с одной лишь целью: напитать силой мою проклятую душу, чтобы я смогла ещё немного прожить. Я и мои родные, если бы они были. А затем я избавляюсь от улик, облачаюсь во что-нибудь скромно серое и иду в церковь, чтобы послушать как не соблазниться грехами и жить праведно... Иногда мне становится смешно от нелепости собственной жизни, но выбирать никогда не приходилось. Грязная магия, чтобы выжить. Молитвы, чтобы заслужить прощение и не сойти с ума. И так по кругу изо дня в день.

        В церкви всегда много стариков, безутешных больных и тех, кого терзает совесть. Я знаю наизусть каждую проповедь, как дипломированный теолог, я могла бы даже дать пару уроков этому молодому долговязому священнику, потому я скорее изучаю окружение, чем слушаю. Исподтишка смотрю как люди внимают каждому слову, как их глаза наполняются надеждой или отчаянием, изредка, они берут за руки своих родных, чаще, сжимают в кулак носовые платки. Мне приходится держаться за колонну, чтобы не упасть из-за головокружения, и прятать нос ладонью, чтобы от запаха ладана и свечного воска тошнило поменьше, проклятым в церкви всегда становится плохо. Я могла бы сесть с остальными, сложить руки в молитве, притвориться, что слушаю, сделать вид, что глаза слезятся от высоких чувств, а не боли, которая взрывает позвоночник, но гораздо приятнее оставаться в тени, быть невидимой для отцовского взгляда двадцатипятилетнего священника.  Я всегда ухожу за минуту до того, как служба закончится и, пошатываясь, волочу себя обратно домой.  Не хочу идти в толпе, не хочу случайных знакомств , никому не хочу попадаться на глаза. Хорошо, если мне удаётся дойти до крыльца и развалиться на шезлонге, случалось, что, обессилев, я падала прямо в грязь подъездной дороги.

        Я сбрасываю пальто на ступеньки у входа и рушусь сверху. Солнце уже нагрело большие каменные плиты, а теперь обнимает меня своими ласковыми лучами. Я стараюсь дышать медленно и глубоко, пока боль, понемногу, отпускает. В глазах кружится вид мокрой земли, кривых деревьев и сорняковых газонов, ещë немного дней и они снова оживут, зашелестят своим зелёным бунтарством и спрячут дом от любопытных глаз по самую его крышу. С каждым годом сад всё больше походит на дикую рощу, капризные благородные породы вытесняются полынью, чертополохом и лебедой, листва, опадая, так и остаётся лежать, никем не убранная. Я помню это место во всём его великолепии, стройные ряды клумб и мелиссы, постриженные кустарники, среди которых было весело бегать. В детстве, даже дом казался уютным, проветренные комнаты, прозрачные от чистоты окна, начищенные паркеты и, не слышимые теперь, голоса. От воспоминаний щемит сердце. У меня достаточно денег, чтобы снова нанять полный штаб прислуги, но я не хочу обманываться, представляя, что всё по-прежнему, не хочу жить среди кучи незнакомцев, ибо преданность в наше время не покупается никакими богатствами. Да и зачем всё это, если дом мне некому будет передать? Но пока моё тело ломит, я всегда задумываюсь, не нанять ли мне хотя-бы кухарку. Было бы просто замечательно, если бы сейчас кто-нибудь принёс мне чай, а потом помог дойти до столовой и накормил обедом. Простонав, я всё же приподнимаю себя и достаю телефон. Даю объявление о поиске разнорабочего, уборщика, повара (хоть кого-нибудь, кто облегчит мои страдания), оставляю номер телефона и обозначаю зарплату. Сумму, не слишком большую, чтобы привлечь профессионалов с портфолио, ибо они вряд ли станут работать в таких условиях, но достаточную, чтобы соблазнить кого-то, кому до крайности нужны деньги. А затем встаю и, чертыхаясь на своё одиночество, иду в дом.