Глава 24

Настоящее время

— Хочешь, чтобы я приставил к ней охрану? — Савельев скептически взглянул на меня.

Вопрос с издёвкой и заранее известным ответом, разговор в конечном итоге негласно сошёл на нет. Согласен, всё сказанное мною звучало по-дурацки, а учитывая мой нынешний статус — вдвойне. Я просил о помощи без стеснения, мне было важно знать, что Исаева будет в безопасности и где-нибудь подальше отсюда. Каверина давно ведёт свою игру, слишком мастерски, оставаясь в тени и не вызывая подозрений. Уверен, что и смерть Инги — её рук дело и самоубийство здесь совсем не причём. Доказательств у меня не было, я надеялся, что мои слова и просьбы Савельев примет на веру.

Мне пришлось прождать полторы недели, прежде чем оказаться здесь снова, в его кабинете. Вылазки из камеры стали редкими, капитан по большей части был занят тем, что сверял мои показания с имеющимися фактами и казалось, теперь всячески старался избегать общения со мной. Удивительно, ведь он столького ещё не знает.

— На свете есть психопаты похлеще меня, — кивнул подбородком в сторону Льва, когда тот достал пачку Кента. Прозрачный намёк был понят моментально — к краю стола с моей стороны подкатилась небрежно брошенная сигарета.

— Помолчи, — капитан тут же осёк меня, а я лишь повиновался его приказу. Зажав в зубах сигарету, я осторожно дотянулся до зажигалки. Старый «Крикет» уже почти издох, колёсико заедало, нервируя меня всё больше. Закурил я только с пятой попытки, но и это не принесло мне успокоения.

Капитан приоткрыл окно и вальяжно уселся на подоконник. Лев молча пялился в мою сторону, даже не моргая. Но стоило мне чуть отклониться, как стало заметно — смотрит он сквозь меня.

— Как я могу верить тому, кто в лёгкую убрал шестьдесят человек?

Контраргумент, который мне перекрыть было нечем. Савельев прищурился, сделав последнюю тяжку. Небольшое облако густого табачного дыма повисло надо мной. Я словно оказался за непробиваемой ширмой и надеяться на понимание уже не имело смысла.

— Страшно? — Спросил я, смахнув остатки упавшего на штаны пепла.

Капитан бросил вопросительный взгляд. Он сообразил быстрее, чем я успел что-либо сказать, но отвечать не торопился. Повернулся спиной ко мне и руками взялся за голову. Я слышал только тяжкий вздох и неразборчивый шёпот.

— Вижу, что страшно, — вытянул руку вперёд, воткнув дымящийся окурок в пепельницу. — Думаешь, что это неправильно, аморально. Жестоко. Жалеешь их?

Я повысил тон, чувствуя, как начинаю закипать. Как можно крепче схватился руками за ручки деревянного стула, лишь бы не сорваться с места. В голове зазвучал знакомый мотив, в котором женский голос упорно напевал одно и то же: «Капитан, капитан, улыбнитесь...». Это сбивало с толку и мешало думать и уж тем более вести диалог.

— Не тех ты жалеешь, — я говорил сквозь зубы и всё ждал, когда же наконец он повернётся ко мне лицом. — Они все не люди. Просто твари с претензией на нормального человека, без принципов, без идеи, без тормозов и без страха наказания.

С каждым произнесённым словом учащалось сердцебиение. Внезапно в кабинете стало тесно, стены начали сужаться. Я прекрасно понимал, что это моё шальное подсознание, но контролировать себя было трудно. Раскрыв ладони, оттолкнулся руками от стула и сделал несколько шагов вперёд. Савельев был на расстоянии вытянутой руки.

— Моральные и натуральные уроды с комплексом Бога. Решили, что им всё можно, — сдержать усмешку я не смог. — Идиоты. Кого тебе жалко, Лёва? Кого?

Внезапный и не пресекаемый переход к фамильярности развязывал мне руки ещё больше прежнего. Я уставился ему в затылок и терпеливо ждал ответа, но сам не замолкал. Слышал щелчок его заламываемых пальцев и продолжал.

— Рай, ад, небесная канцелярия — всё это такая чушь, — я пренебрежительно фыркнул. — Я устроил каждому из этого списка персонализированный ад, потому что они это, Лёва, заслужили.

— Судить обязаны по закону, — капитан наконец-то очнулся. — Ты ничем от них не отличаешься.

Он добавил это с какой-то скорбью в голосе, всё ещё не желая идти со мной на зрительный контакт.

— По закону? — Я тихо рассмеялся, закусив нижнюю губу. — Ты сторонник какого правосудия? Того самого, когда вы ловите ублюдка по пять лет, а потом сажаете на десять? В теплую камеру, где он спит, жрёт, дышит, а потом через эти десять лет выходит и начинает по новой, по сотому кругу. Живёт и потешается над вами, орудуя у вас под носом. А вы не шевелитесь. Всё разрабатываете теории, сидите в кабинетах и тухните, пока он разгорается всё больше, как коробок спичек. Пылает уже всё вокруг, а вы всё разрабатываете свои идиотские версии. А остальные снова подхватывают эту волну, жалеют жертв, оплакивают и больше нихрена не делают. Только смотрят на то, что он творит и позволяют ему это делать, потому что такие же больные.

В висках снова запульсировало. Я чуть скривился, наклонил голову вбок при этом не сводя взгляда со своего визави.

— Не ври сам себе, — приложив усилие и сглотнув подступивший к горлу ком, смог сказать это. — Правосудие во мне. А то, что регулируется рамками вашего закона — больное извращение против людей. Равнодушие в лицах и душах, бездействие — один из самых страшных грехов. А на каждый грех есть своя расплата.

— Не ты волен выбирать: кому жить, а кому нет.

Он наконец обернулся. Савельев пытался скрыться под маской морали, отбиваясь сводом продиктованных правил, но глаза его не врали. Я знал, что он со мной согласен, но звёздочки на погонах, как транквилизатор, как таблетка от правды и собственного мнения, не позволяли это признать.

Я скрипнул зубами и улыбнулся. Голос в голове продолжал напевать зацикленную строчку из песни, заставляя воспоминания вспыхнуть яркой картинкой перед глазами.

— Тридцать второй в списке, — прохрипел я, медленно возвращаясь на своё место. — Ты хотел знать подробности, которых нет в рукописи. Слушай. Послушай и скажи, жалеешь ты или нет.

Пять лет назад

Я следил, как дворники беспрерывно сметают налипающий снег с лобового стекла. Ежился от озноба, пробивающего до костей, кутался в пальто и зарывал голову в поднятый воротник пальто. Всё никак не мог согреться, не спасала даже включённая печка.

Томительное ожидание плачевно сказывалось на моём состоянии. Я устало откинулся на спинку водительского сиденья, не сводя взгляда с подъезда. Рано или поздно этот ублюдок должен выйти, уж тем более в будний день, и уж тем более на работу.

Я следил за ним на протяжении двух недель и знал: куда он ходит после работы, по каким магазинам таскается и когда возвращается домой. Знал даже номер квартиры и код от домофона, ну и как минимум то, что он проживал там один. Всего этого времени мне хватило, чтобы выучить его привычки. Поразительно, как много можно узнать о человеке, если просто за ним понаблюдать. Самое главное видеть, как и что он делает, а не просто замечать.

У меня не было плана и даже идеи, как пробраться к нему. Наверное, потому что интуитивно я понимал, что эта глупая затея. Нужно было придерживаться выработанной стратегии и плана — действовать в более скрытом от чужих глаз месте.

— Самое время, Артём Алексеевич, — медленно протянул я, взглянув на экран мобильного. Было уже девять вечера, а это означало только одно — он уже должен был выйти. В его распорядке дня, вечерний поход в магазин — обязательный пункт.

Пока я ждал его, невольно прокручивал откровенный разговор с соседской девочкой. Соня хотела только одного — чтобы ей поверили и защитили. Я несколько раз становился свидетелем её разговоров с матерью и просьб отказаться от посещения школьного психолога. Но та напрочь игнорировала её, списывая на ранний переходный возраст и простые капризы, но я сумел вывести её на диалог, где она призналась незнакомому человеку в том, что к ней пристают. Поразительно, как нынешнее поколение пренебрегает вопросами воспитания детей и как сильно разрушают границы доверия, позволяя слепо открываться кому-то в поисках защиты.

Домофон противно запищал и тяжелая дверь открылась. На улицу, кутаясь в легкую куртку, вышел высокий молодой человек. Узнать его сразу, в свете уличных фонарей не составило труда. Выждав, когда он отойдёт на несколько метров, я заглушил машину и пошёл следом. Не торопясь, не привлекая внимания. Меня всё ещё потряхивало, но уже не от холода.

Артём спешно скрылся за углом новостройки. Как обычно, направился в сетевой магазин, а я остался ждать за углом, поджидая возвращения психолога. Доказательств, кроме признания Сони у меня не было, но был опыт в добыче чистосердечных признаний. На это я и рассчитывал сегодня. Хотя соглашусь, что действовать на веру девчонки было сродни игры в русскую рулетку. Если это правда, то наказание неизбежно настигнет виновного, если ложь — всё рухнет, и я окажусь за решёткой благодаря интуиции, которая подвела. Шансы пятьдесят на пятьдесят, но именно эта вероятность заставляла сыграть по-крупному, проверить себя.

Я достал из кармана пальто пачку сигарет, и выудив одну, зажал в зубах. И принялся ждать.

— Закурить не будет? — Спустя некоторое время за моей спиной послышался мужской голос. Я обернулся и улыбаясь, молча кивнул. Просьба Артёма была выполнена. Сам того не зная, он попался, хотя честно говоря, я думал, что для этого мне понадобиться далеко не одна попытка, ведь вероятность этой просьбы была всё так же — пятьдесят на пятьдесят.

С телом пришлось повозиться. Запихнуть его в машину было сложно, он хоть и был худощавым, но всё же тяжелым. Мышцы на руках разболелись, я устало потер предплечья и шумно выдохнул. Артём кое-как брошенный в позе эмбриона, лежал на заднем сидении. Сегодня мне невероятно везло, на пути никого не было, хотя это показалось несколько странным. Одна только бабка, ворчащая, что «этих алкоголиков пора отправлять на исправительные работы». Она подала отличную идею и притворившись, что я тащу просто перебравшего друга, на всякий случай скрыл лицо под высоким воротником своего пальто.

Взглянув в зеркало заднего вида и убедившись, что мой попутчик в отключке, тронулся с места.

В себя он пришёл спустя четыре часа, согласно времени действия пентобарбитала. Этого я заметил не сразу, слишком был увлечён. Всё представлял себе и прокручивал в голове то, что ему скажу и как именно смогу расправиться, окажись я прав. Встал у выбитого окна и засмотрелся на старую, уже выцветшую раму. Заброшенный и небольшой дом, бывший в прошлом чьей-то усадьбой уже давным-давно пошёл по швам. Но сносить его так никто и не торопился. В Невском заказнике мало к чему прикасались и что-то меняли, ссылаясь на то, что эта территория будет нетронута ни в коем случае. Здание не являлось ни архитектурным памятником, ни важной точкой для какого-либо события в прошлом, оно просто было. Было и догнивало, на радость заблудшим каким-то чудом алкоголикам. Единственным источником света был включённый на телефоне фонарик. Он осторожно был положен на уцелевшую часть подоконника, подсвечивая угол, в котором был мой заложник. Я небрежно пнул стеклянную, замызганную бутылку и обернулся.

— Доброе утро.

Широко раскинул руки и улыбнулся. Вымеряя шаги до очередной жертвы, просунув руки в карманы пальто. Артём с трудом разлепил глаза и медленно покрутил головой по сторонам. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но закашлялся, а позже прохрипел:

— Что происходит? Где я? Что произошло?

Вопросы сыпались один за другим, но отвечать и объяснять что-то я не торопился. К тому же, роль ответчика принадлежала далеко не мне. Одернув края пальто, присел на корточки прямо перед Артёмом. Он хотел было подвинуться и встать, но связанные бечёвкой руки и ноги не позволили этого сделать. Собрав все силы, он начала дёргать руками и звать на помощь, испуганно глядя на меня.

— Кроме нас здесь никого нет, — меланхолично протянул я, указательным пальцем проведя по своему подбородку. — Кричать бесполезно. Как и пытаться высвободиться.

— Ты кто вообще такой?

Страх сменился на агрессию, что в его положении не смотрелось выигрышно. Поднеся руки к лицу, Артём пытался поймать верёвку зубами и развязать.

— Наверное, стоит этот вопрос задать самому себе. Как считаешь?

— Развяжи меня, — требовательный визг разнёсся эхом по пустующей усадьбе. Я лишь рассмеялся и поджал пересохшие губы.

— Хочешь, чтобы я сделал то, о чём ты так просишь? — Вопросительно смотрел на него, пока он не оставлял попытки развязать хотя бы руки.

— Ты что за псих?

Риторический вопрос. Я потёр переносицу и вымученно улыбнулся: меньше всего хотелось рассказывать о себе и растягивать диалог, сыпя проблемами детства и рассказами о становлении себя настоящего.

— Ты просишь о чём-то в надежде, что тебя услышат. Но тогда почему сам глохнешь, когда тебя просят прекратить?

Мой многозначительный взгляд незамеченным не остался. На секунду Артём замешкался и опустил голову, принявшись извиваться на месте. Ответа не последовало, и это порядком меня выводило из себя. Схватив пятернёй его волосы, задрал вверх голову, глядя прямо в глаза.

— Ты думал, никто не узнает?

С ещё большей силой сжал ладонь и оттянул назад. Артём зажмурился и приоткрыл рот. Было только слышно тихое, шипящее «ай». Резко отпустил руку, толкнув голову вниз и встал с места.

— Как ты заставлял их молчать?

В ответ — тишина и только лёгкое шуршание куртки. Он заметно успокоился, но оставлять попыток на побег не собирался. Выждав ещё немного времени, сунул руку в карман. В ладони оказался зажат небольшой набор ручных игл, в картонной упаковке.

— Я задал вопрос, — шумно выдохнув, осторожно вытащил одну иголку. Крепко сжимая её двумя пальцами, вновь присел рядом с Артёмом. — Отвечай.

Он громко сглотнул и отклонился в сторону, испуганно глядя на иглу. Он говорил всё, что угодно, но только не то, что мне было нужно слышать. Артём проклинал всё вокруг и сыпал угрозами о том, что меня непременно поймают, накажут. Что я псих и ненормальный и его вот-вот хватятся на работе.

Медленно поднявшись на ноги, я на долю секунды прикрыл глаза. Повернулся спиной к Артёму и замер. Резкий разворот и удар прямиком в живот, а затем и следующий. Скрючившись, он упал на грязный пол, хрипя, как старый радиоприёмник. Воспользовавшись моментом, пока он пытается наладить дыхание, сел прямиком на него. Одной ладонью схватил его связанные руки за бечёвку подтянул к себе.

Медленно, задержав дыхание, с таким упоением загонял иглу прямиком под ноготь большого пальца. Грубая кожа по началу не поддавалась, а его попытки одернуть руки не давали мне этого сделать, но всё получилось. Игла на пару миллиметров вошла в кожу, а усадьба наполнилась истошным и неестественным для мужчины воплем.

— В наборе таких двадцать, — я прохрипел это прямо на ухо Артёму и схватив в очередной раз за волосы, усадил его. — И это не самое страшное. Поверь.

Он плакал. Зубами вцепился в иглу, попытался её выдернуть, но от боли снова зашипел, сдерживая крик. Артём выглядел так беспомощно. Катившиеся градом слёзы смывали грязь с лица, оставляя только тёмные дорожки. Он стал похож на Пьеро, с одним лишь отличием. Пьеро был влюблён в одну лишь Мальвину, а не занимался растлением малолетних.

— Отпусти, пожалуйста, — просьбы и мольбы мешались со всхлипами и частым шмыганием. — Я ни в чём не виноват, они всё сами. Сами. Сами.

Стадия отчаяния настигла его слишком быстро. Пыл освободиться угас, как и надежда на то, что всё закончится только лишь словесной перепалкой. Жалкое зрелище.

— В чём? — Я уже не контролировал себя и от былого спокойствия не осталось и следа. С каждым словом я повышал тон выше. — В том, что ты больной на всю голову урод?

Не сдержавшись, я пнул его по рукам и кажется попал по игле. Сдавленный крик послышался снова. И признаться честно, это меня успокоило. Взъерошив свои волосы, вновь присел рядом.

— Я же всё знаю, — хотелось с остервенением впиться пальцами ему в глаза, но вместо этого я тяжело дышал и просто смотрел на него. — Как и что ты с ними делал. Где. Сколько раз.

Без зазрения совести я блефовал, но судя по тому, как Артём снова начал дёргаться и всхлипывать, я всё-таки был прав. Своими ответными обвинениями «они сами» он это и подтвердил пару минут назад. Да и сейчас.

— Они сами, — свою пластинку он и не думал менять. — Они сами. Сами приходили, выряжались как куклы, выставляли всё напоказ.

Он постепенно начал успокаиваться, жадно хватая ртом воздух. Только спустя некоторое время до меня дошло, его рассказ, воспоминания приводили его в восторг.

— Ты просто не видел их, не видел, какие у них ноги и нежная кожа. Они же все как с витрины, все до одной, и все хотели только одного, меня. Меня. Меня.

Истерический смешок донёсся с его стороны. Я лишь скрипнул зубами и сильнее надавил на иглу, вгоняя её глубже. Казалось, она вот-вот сломается под моим напором, но нет. Входила плавно, заставляя Артёма кривится и беззвучно кричать от боли.

— Им было не больше тринадцати, — прохрипел я. — А самой младшей — всего десять.

Я замахнулся, чтобы отвесить хорошую пощечину, но удар пришёлся мимо. На ходу передумав, выругался вслух. Схватив телефон с подоконника, поторопился выйти на улицу и прямиком направился к мерседесу. Машина осталась припарковано недалеко, буквально в нескольких минутах отсюда.

— Урод, — продолжал я говорить себе под нос, скрипя зубами.

Второпях открыв багажник, откинул полотно, которым было укрыто его содержимое. Запаска, домкрат, а заодно и несколько других инструментов, среди которых без труда отыскал канцелярский нож.

Выдвинув лезвие с характерным щелчком, направился обратно. Шуршание и отчаянное «помогите» слышалось издалека, но радовало, что кроме меня его никто не слышит.

— Пора прощаться, — сухо выдавил я и в секунду приблизился к Артёму. На этот раз говорить что-либо не посчитал нужным, полностью игнорируя очередные мольбы о помиловании.

Первый удар. Второй. Третий.

Отключился, абстрагировался, чтобы не слышать крик и просто бил. Смотрел ему прямо в глаза, кажется, не моргая. Смотрел и бил в пах, чувствуя, как оголённая рука теплеет от лившейся на неё крови.