Глава 11. Часть 2.1. Точка синтеза.

«Скажи хоть слово, я уйдуНе знаю как, но переживуВечная, нелепая суетаПозволь мне просто любить тебя»МОЛОДОСТЬ ВНУТРИ — Позволь

***

Кристина Метельская.

— Я люблю тебя.

Растерянно моргаю.

Что?!

Кажется, от пережитого стресса за последние двадцать четыре часа, у меня уже начинаются слуховые галлюцинации, потому что Егоров никак не мог...

Но он поднимает своё лицо ко мне, на котором отражается вся скорбь мира, и мне приходится укусить себя до крови, чтобы губы хоть немного перестали дрожать.

— Я люблю тебя, ты слышишь? — Твёрдо произносит он, и на этот раз я не могу списать всё на глюки и сделать вид, что мне просто показалось.

Мне хочется его ударить, причём изо всех сил, потому что...

Господи, ну как можно говорить такое вот так... ?!

Сейчас?! На коленях?! Когда я вся издергана, размазана в эмоциональную лужу и готова либо разрыдаться, либо засмеяться, как последняя истеричка?!

Это жестоко — это по-егоровски жестоко, — обрушить на меня всё это, когда я абсолютно, мать вашу, беззащитна.

— Ты вообще понимаешь, что только что сказал?

Собственный голос звучит чужим и плоским, внутри же визг. Белая, оглушающая трескотня разбитого стекла. Три слова. Всего три слова. А ощущение, будто он вывернул меня наизнанку одним движением, и теперь все внутренности, все эти неприглядные, кровавые обрывки моей истории валяются тут, на полу, и он смотрит на них, произнося эту... эту абсурдную фразу.

— Понимаю, — не моргает, смотрит прямо в глаза. — И я не заберу эти слова обратно. Не смогу, даже если бы захотел.

В груди что-то тяжело и глухо бьëтся. Кажется, это сердце. Оно пытается вырваться, убежать от этой неподъëмной тяжести, что навалилась на грудную клетку. Люблю. У него, чьим главным аргументом всегда было действие, а не слова. И теперь он стоит на коленях, и говорит то, во что, кажется, не верил сам.

— Встань, Кир, — приказываю, и звучит это слабо и жалко, больше похоже на мольбу, чем на приказ.

Потому что если он будет продолжать так на меня смотреть, я... я не знаю, что я сделаю. Развернусь и сбегу... или рухну тут же рядом. Оба варианта кажутся одиноково вероятными.

— Нет.

— Кирилл!

— Я сказал — нет, — упрямо трясёт головой, не отпуская моих ног, его пальцы впиваются в кожу почти до боли. — Я не встану, пока ты не поверишь. Пока не поймёшь, что это не шутка. Не игра. Я люблю тебя. Вот и всё. Три слова. Больше ничего не придумал.

Закрываю глаза, чувствуя, как мир плывëт и раскалывается. Это слишком. Слишком честно. Слишком... Егоров. Он всегда доходил до всего своим собственным, кривым путëм, но чтобы так... Слова, которые я, может быть, где-то в самом дне души хотела услышать, но которые сейчас вызывают только панический, животный ужас. Потому что если это правда — это меняет всë. Все правила, всю расстановку сил.

Это обязывает. Это страшно.

— Ты... — голос срывается, пытаюсь ухватиться за старую реальность, как за спасательный круг. — Ты же сам говорил... что не веришь в это всё. В любовь и всё такое... ?

Да, знаю... несу полный бред, но в голове вата и эти гребанные три слова, которые прозвучали от Егорова. Добровольно. Не под пытками. Не...

Господи, какаие идиотские у меня мысли!

Или это мозг отчаянно ищет лазейку, пытается впихнуть эту новую, невероятную информацию в старые, тесные рамки?

Уже нихрена не понимаю...

— Я не сплю, не ем, тупею на тренировках, ревную к кактусу... Я не знаю, как это называется. Если это не любовь, то скажи мне, что это, блять? Потому что я больше так не могу...

На секунду закрываю глаза, делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями, глотаю этот проклятый ком в горле и беру его лицо в ладони, чувствуя под пальцами горячую кожу.

— Кир, встань, — повторяю уже мягче. — Пожалуйста.

Говорю, а сама не знаю чего хочу: чтобы он перестал быть таким уязвимым? Чтобы снова стал прежним, безопасным, понятным мудаком? Или чтобы он остался вот таким, раз и навсегда?

Хоккеист нехотя поднимается, но не отпускает меня, а тянет за собой, так что мы оказываемся стоя прямо напротив друг друга. Его руки лежат на моей талии, мои всё там же на его щеках.

— Ну и что нам теперь с этим делать? — Спрашиваю шëпотом, и это единственное, что приходит в голову.

Вопрос не к нему, а ко вселенной. К реальности, которая вдруг перекосилась.

— Не знаю, — усмехается, пожимая плечами. — Я не строил планов дальше «сказать». Думал, ты либо посмеёшься, либо выгонишь. Третьего варианта не предусмотрел.

— Гениально, — выдавливаю из себя, все еще не опомнившись от шока. — Признаться в любви без малейшего понятия, что делать дальше. Очень по-твоему, Кир...

Слова вылетают автоматически, привычная колючая броня, которая срабатывает сама собой, чтобы прикрыть оголённые нервы. Но внутри не привычная злость, а вихрь, вибрация, идущая от его рук на моей талии, смешивается с оглушительным гулом в голове.

Люблю. Люблю. Люблю.

Слово эхом бьётся о череп изнутри, не находя выхода, не находя ответа.

Мои пальцы всё ещё на его щеках, чувствую лёгкое напряжение его челюсти. И я ненавижу себя за то, что, возможно, делаю ему больно, за то, что не могу просто принять это, обнять его и сказать что-то в ответ.

Но я парализована. Страхом? Недоверием? Да всем сразу.

Егоров ждёт, ждёт чего-то, чего я не могу дать, потому что все мои реакции запрограммированы на отторжение, на защиту. А самое мерзкое, что какая-то часть меня отчаянно хочет туда, в это безопасное поле битвы, где всё понятно: ты ударил — получил в ответ, сказал колкость — получил сарказм, где нет места этим трём словам, от которых по-прежнему звенит в ушах.

— Сначала ты громишь мне всю жизнь, а потом падаешь на колени с признанием в любви. Это, что... твой новый фирменный стиль?!

— Не нравится? — Усмехается, приподнимая бровь. — Я мог бы ещё и цветы купить. Или воздушные шарики. Но, знаешь, с учётом твоего отношения к моим предыдущим попыткам романтики...

— Ты бы ещё голубей запустил, — фыркаю. — Или нанял оркестр под окном. Чтобы окончательно меня добить.

— Оркестр — это уже перебор, — хмыкает. — Хотя... идея неплохая. Мог бы сыграть на чём-нибудь сам. На гитаре, например.

— Ты же не умеешь играть на гитаре, — напоминаю ему. Почему-то эта глупая деталь его биографии, всплывает в памяти.

Прекрасно, Крис. Просто замечательно.

Лучше б вспомнила, как нормально дышать после его признания, а не эту ненужную хрень!

— Ну и что? — Пожимает плечами. — Главное рвение. А звучать будет примерно как наши с тобой отношения: громко, дисгармонично и с кучей фальшивых нот.

— Поэтично, — закатываю глаза, а из груди вырывается какой-то слишком уж подозрительный смех.

Ну, или это первый признак истерики. Скорее всего, именно он. Долбанное ощущение полнейшего, тотального абсурда.

— Именно, — самодовольно ухмыляется. — Так что, что выбираешь? Мою кривую любовь или... ну, не знаю, нормального парня с цветами и умением играть на гитаре?

— Дай-ка подумать, — притворно задумываюсь, постукивая пальцем по подбородку. — С одной стороны нормальный парень... С другой — ты... Выбор, конечно, очевидный.

— Я так и знал, — тянется ко мне, но я отстраняюсь, удерживая его на расстоянии вытянутой руки.

— Так, стоп, а кто сказал, что это ты? — Поднимаю бровь с наигранным удивлением. — Может, я всё-таки выберу нормального. С гитарой. И без привычки ломать мебель в порыве злости.

Не, ну а что? Москвина вон своего Олежку подцепила и вроде особо не жалуется...

Но, кажется, если я так пошучу меня точно убьют, потому как Егоров итак замер с открытым ртом, будто я только что предложила ему переодеться в костюм единорога. Лицо моментально меняется, а самодовольная ухмылка сменяется искренним, почти детским возмущением.

— Слышь, ты совсем охренела?! Я тут вообще-то на коленях стоял!

— Ну, а он хотя бы не будет предлагать мне трахаться в застрявшем лифте, — невозмутимо пожимаю плечами, наслаждаясь его реакцией. Это безопасно. Это знакомо. — И, подозреваю, у него нет коллекции синяков, полученных в драках из-за ерунды.

— Боюсь, мне придется вежливо попросить его свалить, — вижу, как сужаются его глаза. — Очень вежливо. Гитару в качестве убедительного аргумента использую.

— Запугивание конкурентов? — Притворно возмущаюсь, хотя не могу сдержать улыбки. — Как зрело, Кир. Очень по-взрослому. Прям образец дипломатии и самообладания.

— Зато эффективно, — целует в шею, и его губы растягиваются в ухмылке. — И гитара цела будет. Ну, почти. Если он не станет упрямиться, как ты... Окей, — выдыхает, замечая мой взгляд. — Я тебя понял. Научусь не ломать мебель. Научусь... готовить. Научусь... че там ещё нормальные парни делают?

Егоров упирается взглядом куда-то мимо меня, в стену, как будто там написана инструкция к той самой «нормальности», которую он так отчаянно пытается расшифровать... и в этот момент до меня наконец доходит.

Он не шутит, он не играет, он действительно готов на всё. На любую мою дурацкую провокацию Кирилл отвечает не отпором, а готовностью меняться. Потому что сказал эти три слова.

Он действительно готов меняться. Ради меня. Ради этого.

И это осознание добивает окончательно, вся моя защитная броня трещит по швам и рассыпается в прах.

— Картошку, кстати, ты так и не научился чистить, — не выдерживаю.

— Ненавижу картошку. Буду покупать только ту, что уже нарезанна. Или закажем робота-чистильщика. Или... — закусывает губу, глядя на меня с самым серьёзным видом. — ...или ты будешь её чистить, а я буду тебя за это морально поддерживать. Обнимать, целовать, говорить, какая ты молодец. Ну, или буду молчать. Слушать, как ты ругаешься. Смотреть, как у тебя глаза злые становятся, и думать, что ты самая красивая. Справедливый обмен, да?

— И лифты нам, похоже, противопоказаны, — продолжаю накидывать, уже в открытую не сдерживая смеха.

Нервное, наверное, но уже не такое истеричное.

— На первом этаже жить будем. Пешком. Зато никогда не застрянем, — тут же парирует. — И выносить тебя на руках смогу в любое время суток, принцесса. Буду качать бицуху... Опять же, вид сверху на тебя всегда отличный.

— Кирилл!

— Ауч! За что?! — Потирает ушибленный затылок с наигранной обидой. — Это же практично. Будет моя кардио-нагрузка. Заодно и форму поддерживать буду, чтобы ты не сбежала к этому своему... гитарному.

— Я тебя на десятом шаге брошу насмерть.

— Ничего. Умрём вместе. Романтично же. В графе «причина смерти» напишут: «несовместимость с лифтами, но абсолютная совместимость друг с другом».

— Придурок.

— Терпи, потому что ты теперь в заложниках, пока тебе не надоест моё дурацкое чувство юмора.

— Оно мне уже надоело. Где-то на втором «ненавижу картошку».

— Эх, а я уже придумал, как мы будем встречать рассветы, гуляя пешком до двадцатого этажа, потому что ты всё-таки захочешь жить повыше... — вздыхает притворно разочарованно, театрально всхлипывая и смахивая несуществующую слезу.

— Ты сейчас предлагаешь мне переехать? — Фыркаю, закатывая глаза, но сердце делает что-то странное и тёплое у меня в груди.

— Я предлагаю тебе всё, Крис. Дом без лифтов, робота-картофелечистку, и себя, в придачу. Весь этот комбинированный, саркастичный, безнадёжный набор. Навсегда.

Он и вправду со всей своей егоровской упёртостью верит в эту абсурдную арифметику: его кривая любовь плюс мои колючки равно навсегда?

— Ужасно звучит, — закатываю глаза от своих же мыслей. — Никакой глубины.

— Зато работает, — фыркает. — Проверено. Эмпирически. Или как там у вас, умных?

— Дедуктивно, — автоматически отвечаю. — Методом проб и ошибок... В твоем случае, конечно, ошибок.

— Похер. Я свою философию выбрал, — закатывает глаза. — И она вот тут, злая и прекрасная, рядом стоит. Так что заткнись уже и иди сюда.

— Приказной тон? Серьезно?

— Это не приказной тон. Это... категорическое требование моего сердца, — усмехается, притягивая ближе. — Ну, или чего-то еще, что тоже категорически требует твоего внимания!

— Боже, какой же ты невыносимый!

— Зато ты меня выносишь, — аргумент, нечего возразить. — Так что делай выводы и выполняй требование.

— Ужасные условия, — шепчу ему в губы.

— Самые что ни на есть. Смирись. Я это ты, ты это я... и вся фигня...

— Да, — выдыхаю. — Главное — это ты и я. И то, что ты всё-таки научишься чистить картошку. Я тебя научу. Это будет моя месть.

— Оке-ей, — хмыкает, целуя меня в кончик носа. — Но только если после каждого очищенного клубня полагается поцелуй.

— С тебя за два, — прищуриваюсь.

— Спорим, я очищу три и заработаю пять? — Зеркалит мой жест.

— Как в тот раз с луком? — Смеюсь я.

— О, это было эпично! — Закатывает глаза с притворным ужасом. — Я тогда чуть не умер.... От счастья, конечно же. От счастья быть с тобой на одной кухне.

— Врёшь, как дышишь.

— Но красиво же вру?

— Я уже говорила, что ты придурок? — Задаю риторический вопрос с улыбкой на лице.

— Это мой официальный диагноз. И картошку я всё-таки научусь чистить. Обещаю. Просто купим мне перчатки бронированные и очки для сварки. На всякий случай.

— Слабовато, — дразню, проводя пальцами по его щеке. — Уже не то.

— Ага, знаю. Скучно стало. Я испортился, — вздыхает он театрально. — Ты виновата. Свела на нет весь мой криминальный потенциал. Из меня мог бы получиться отличный бандит, а я тут картошку чистить предлагаю. Позор. Напоминает наше первое свидание.

— Ты о том, где ты в сугробе сидел?

— Ага. Самый романтичный вечер в моей жизни. Потом только вот это вот... — делает жест рукой, обводя комнату. — ...перебило.

— Что «это вот»?

— Ну. Это. Ты. Я. Вот так. После всего, — замолкает, и по его лицу разливается та самая, редкая, до конца невысказанная нежность. — Это лучше.

— Лучше сугроба?

— Лучше всего. Честно, — выдает, снова целуя в нос, от чего я морщусь.

Ненавижу, когда он так делает. Я же не ребенок, ей-богу...

— Ни у кого таких историй нет, а у нас есть, — продолжает этот идиот. — Можем своим детям рассказывать, как папа чуть не замерз насмерть, пытаясь быть романтичным, а мама чуть не отравила их обоих говёным глинтвейном.

— Детям? — Поднимаю бровь. — Ты уже до детей додумался? Мы полчаса назад чуть не разбежались снова.

— Ну, я теперь наперёд думаю. Стратег. Мечтать не вредно.

— Ты точно не заболел, стратег? — Насмешливо фыркаю.

Мозг, отчаянно цепляющийся за старые, испытанные модели, тут же подсовывает логичное объяснение: температура. Высокая температура. Приходится встать на носочки, чтобы дотронуться губами до его лба. Кожа под губами горячая, но не обжигающая. Не такая, какой должна быть при бредовой лихорадке, рисующей ему все эти дурацкие, невозможные картины счастливого будущего.

Нормальная. Ну, или почти нормальная. Для него.

Этот простой, физиологический факт вызывает странное чувство — смесь разочарования и паники. Значит, он в здравом уме. Значит, он это всё... всерьёз. Было бы проще, если бы он бредил. Тогда можно было бы отнестись к этому как к временному помешательству, заставить его выпить жаропонижающее и ждать, когда этот приступ пройдёт.

Но нет. Он стоит передо мной трезвый, вменяемый, — ну, относительно! — и говорит эти слова осознанно.

— Заболел, — тут же усмехается парень с видом провинившегося школьника. — Тобой. Это вообще не лечится, я в инете чекал.

— Ужасный диагноз, — тяну с сочувствующим видом, а голосе проскальзывает настоящая, неподдельная усталость от попыток осмыслить эту новую вселенную, в которую мы только что шагнули, и в которой правила пишет он, с его кривыми, но до безумия искренними представлениями о любви.

— Зато смертность стопроцентная. Я уже не выживу, — тянется ко мне, чтобы снова поцеловать, но я уворачиваюсь, вырываясь из кольца его рук.

Потому что это слишком... Слишком много Егорова... Такого Егорова. Нового. Непривычного. Понятия не имею как себя с ним теперь правильно вести, и что вообще с этим делать.

— Пей свой чай, — фыркаю, вцепившись в собственную кружку. — Остывает.

Мне нужно хоть какое-то действие, хоть какая-то точка опоры, пускай чай уже действительно холодный, как и мои пальцы.

— Эй, а поцеловать?! — Тут же делает обиженную моську. — Требую моральной компенсации. А то я, типа, ранимый теперь, после всех этих душевных потрясений.

— Егоров, я тебя сейчас сама компенсирую этим чайником!

— О, угрозы! Моя любимая форма флирта. Продолжай.

Вздыхаю, понимая, что сражаться бесполезно. Да и не хочется, если честно. Эта битва проиграна, капитуляция подписана, осталось только разобрать обломки старой жизни и попытаться построить что-то новое на этом выжженном поле.

— Не продолжу, — делаю вид, что обижаюсь, и разворачиваюсь к столу, но он уже тут, сзади, обнимает меня за талию и прижимается подбородком к плечу. — Кирилл, я же чай...

— И что? — Целует в шею, чуть ниже уха, и я чувствую, как по спине бегут мурашки. — Пусть остывает. Я твой чай. Горячий. С сарказмом вместо сахара. И с любовью. Очень, очень сильной.

От этих слов внутри всё сжимается. Опять. Он не даёт забыть. Не даёт спрятаться за привычные шутки.

— Ты сегодня какой-то неприлично искренний, — фыркаю. — Пусти.

— Не пущу, — упрямо настаивает. — Где моя компенсация, а?!

— Компенсацию заслуживают только те, кто молча пьёт чай и не строит из себя обиженного хоккеиста.

— Обиженного?! — Меня снова разворачивают к себе, и я вновь утыкаюсь взглядом всё в ту же недовольную моську. — Я не обиженный. Я... эмоционально обогащённый. Твоими словами. И взглядами. И этим чайником, который ты вот-вот запустишь мне в голову. Это же проявление заботы, да? По-твоему.

— По-моему, тебе пора уже рот закрыть, — фыркаю. — Желательно, чайником.

— Ну вот, опять угрозы, — усмехается. — Знаешь...

Лицо у него сразу серьезное такое, только глаза смеются. Клянусь, если он еще раз скажет слово на букву «л», то я его ударю... причём очень сильно ударю.

— Хочу, чтобы все наши ссоры заканчивались так. Ты говоришь, что я идиот. Я с этим соглашаюсь. Потом ты говоришь, что любишь меня. Я с этим тоже соглашаюсь. Потом мы идем пить чай. Или не пить чай. Это уже как карта ляжет.

— Я сейчас пролью этот чай, и тогда мы будем мыть пол втроём, — наконец выдавливаю из себя.

— Втроём? А кто третий?

— Я, ты и твоего эго. Оно такое большое, что считается за отдельную лично...

— Люблю тебя, — перебивает, и его голос снова становится тихим и серьезным. — Это на всякий случай. Чтобы ты знала.

Твою мать, он опять это сказал... Снова этот удар под дых, прямиком в солнечное сплетение. Каждый раз, когда он это говорит, кажется, что земля уходит из-под ног. Потому что это не похоже на красивую фразу из романтической комедии. В случае с Егоровым — это звучит как долбанный приговор.

— Знаешь, я придумала. Компенсация будет заключаться в том, что ты помоешь эту чашку, — указываю на стол. — А я буду наблюдать и критиковать. Это мой новый любимый вид спорта. «Смотрим, как Егоров моет посуду и ненавидит каждую секунду».

Кирилл смотрит на меня с преувеличенным ужасом, и я вижу, как по его лицу пробегает облегчение. Я не сбежала, я не расплакалась, я предложила новый дурацкий ритуал. И он, кажется, готов играть по этим правилам.

— Только если ты будешь стоять рядом и время от времени целовать меня в макушку для моральной поддержки. Это входит в правила этого... твоего садистского спорта?

— В правилах написано: «Никаких поцелуев в макушку до тех пор, пока раковина не будет блестеть». И да, я только что придумала эти правила.

— Твою ж... Ну, ок, я хотя бы попробую. Но предупреждаю, я могу разбить что-нибудь. Драматично и по-идиотски. Но обещаю, буду аккуратен, — целует меня в макушку. — С сегодняшнего дня я вообще образец аккуратности и философской мудрости. На колени падаю, в любви признаюсь, картошку чистить предлагаю, посуду мыть соглашусь... Женись на мне, а?

Замираю в его руках. Егоров произнес это так же легко и беспечно, как всё остальное.

— Егоров... ! — В голосе слышится предупреждение, паника, и что-то ещё, что я сама не могу определить.

— Ладно, ладно, не сейчас! Сначала научусь картошку чистить. И посуду мыть. И... — обрывается, вдруг становясь серьезным. — И быть тем, кто тебе нужен. Обещаю.

Боже, я когда-нибудь убью его. Честно. Но сначала, кажется, мне придётся научиться просто дышать рядом с ним. Потому что каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждая эта дурацкая, неловкая попытка «быть лучше» — всё это вышибает воздух из лёгких, оставляя внутри сладковато-горькую, щемящую пустоту.

Провожу пальцами по его щеке, по тому самому месту, где всего полчаса назад отчаянно впивались ногти, оставляя красные полумесяцы.

Кирилл замирает под этим прикосновением, словно боится спугнуть. Его веки непроизвольно прикрываются, и в этом мгновенном, подсознательном жесте столько обнажённого доверия, что у меня перехватывает дыхание. Этот человек, который всегда был бурей, стеной, взрывом сейчас затих, позволяя мне просто касаться его. Как будто мои пальцы — это единственное, что удерживает его от падения в какую-то его бездну.

— Ладно, — выдыхаю наконец, и это слово звучит хрипло и сдавленно, как будто его выдрали из меня клещами. — Начни с чашки. Посмотрим, на что ты способен.

— Принято. Сейчас будет самое эпичное мытьё посуды, которое ты видела в своей жизни.

Отдает честь, с какой-то преувеличенно деловой серьезностью, и я не могу не проследить взглядом за движением его плеч, за тем, как ткань футболки натягивается на спине. Всё ещё тот же Егоров — немного неуклюжий, с силой, которая чувствуется в каждом движении, но теперь эта сила направлена не на то, чтобы ломать, а на то, чтобы... мыть, мать вашу, чашку. Это так сюрреалистично, что хочется либо засмеяться, либо заплакать.

Прислоняюсь к косяку кухонной двери, скрещиваю руки на груди и просто наблюдаю. Наблюдаю, как он с концентрацией сапёра подходит к раковине, включает воду, проверяет температуру пальцем.

— Не слишком горячо? — Бросает через плечо. — А то вдруг я кожу смою. Будешь потом меня с облезлыми пальцами любить?

— Сомневаюсь, что ты до этого доживёшь, если разобьёшь мою любимую кружку, — парирую, но в голосе нет прежней язвительности, есть лишь какая-то странная, непривычная лёгкость.

Хоккеист фыркает и с усердием, достойным лучшего применения, принимается намыливать губку. Вижу, как напряжены мышцы на его предплечьях, как он стиснул зубы, целиком и полностью поглощённый процессом.

И я понимаю, что это не про чашку — это про всё. Это его способ сказать: «Смотри. Я могу. Я могу быть аккуратным. Я могу быть тем, кто тебе нужен. Я стараюсь».

В горле снова встаёт комок.

Блять, Крис, соберись! Он же просто моет посуду, а не на руках по канату над пропастью идёт.

Хотя, учитывая, что это Егоров... для него это именно что хождение по канату.

Ополаскивает чашку, и на его лице появляется выражение глубочайшего удовлетворения, как будто он только что забил победный гол в финале Кубка Стэнли.

— Ну? — Поворачивается ко мне, держа мокрую чашку в руках, как трофей. — Блестит? Говори, что блестит, а то пойду ещё раз пройдусь. Со скребком.

Подхожу ближе, делаю вид, что внимательно изучаю результат. Действительно сияет.

— Сойдет, — пожимаю плечами, стараясь сохранить невозмутимость. — Для первого раза. Но до идеала ещё ой как далеко.

— Понял-принял. Значит, нужна вторая попытка! — Объявляет и, недолго думая, суёт чашку обратно в раковину. — Сейчас будет антракт!

— Кир, это же просто чашка! — Не выдерживаю, и из груди вырывается сдавленный смех. — Ты её до дыр протрёшь!

— Молчи, зритель в зале! — Делает грозное лицо, но глаза смеются. — Идёт процесс! Тут каждая деталь важна. Температура воды, угол атаки губки, психологическое состояние мойщика... А мойщик, между прочим, ненавидит мыть посуду. Но тебя... тебя я... ой, блять... !

Раздаётся звонкий звук удара чашки о кран.

— Всё нормально! — Тут же выдёргивает из пены руку с целой чашкой. — Жив-здоров. Просто проверял, насколько она прочная. Всё в рамках эксперимента.

— Господи, дай сюда! Ты или себя, или посуду покалечишь!

Не выдерживаю, подходя ближе, пытаясь отобрать у него губку, но... он оказывается проворнее. Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, его мокрая рука обвивается вокруг моей талии, и он легко, — слишком легко для руки травмированной буквально вчера! — поднимает меня и усаживает рядом с собой на столешницу, как ребёнка, пока мои ноги беспомощно повисают в воздухе.

— Сиди, — командует. — Не мешай мастеру работать. Зрители должны знать своё место.

Фыркаю, но не спрыгиваю. Сижу, чувствуя, как холодная столешница давит мне на бёдра, и смотрю сверху вниз, как парень снова погружает руки в раковину. С этого ракурса видно, как напрягаются его мышцы под мокрой от брызг футболкой, как он старательно, с преувеличенной аккуратностью, выводит круги по дну чашки.

— Психологическое состояние мойщика, говоришь? — Не удерживаюсь от колкости. — А что, если мойщик — это криворукий хоккеист, которому медвежью услугу оказали, вручив в лапы хрупкий фарфор?

— Мойщик обладает недюжинной силой воли и... да, бля! — Поскальзывается на луже на полу, но удерживает равновесие, широко расставив ноги и комично размахивая руками. — ...и отменной координацией! Видела? Всё под контролем. А теперь молчи, а то мне, походу, придётся ещё пол мыть.

Закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Это невыносимо. Это идиотично. Это самый дурацкий, самый нелепый вечер в моей жизни... и почему-то именно сейчас, глядя на то, как этот взрослый парень, способный на льду крушить всё на своём пути, сражается с чашкой, как с самым опасным соперником, я чувствую, как тот самый вечный лёд внутри начинает таять окончательно.

Кирилл наконец заканчивает, с торжественным видом ополаскивает чашку и протягивает её мне, как драгоценность.

— Ну? — В его глазах смесь гордости и детской неуверенности. — Говори, что блестит, как зеркало. Я там чуть ли не лицо своё увидел.

Она и правда идеально чистая.

— Признайся, ты её намылил раз пять, — поднимаю на него взгляд.

— Всего три, — тут же сдаётся, с дурацкой ухмылкой. — Но зато с душой! С каждой из трёх душ, которые у меня есть.

— Ужас, — качаю головой, но не могу сдержать улыбки. — Ладно. Справился. Доволен?

— Не совсем, — делает шаг вперёд, вставая между моих коленей, и его руки ложатся на столешницу по бокам от меня, запирая в ловушке. — Я же говорил, что за качественную работу полагается компенсация. Моральная поддержка. В виде поцелуя в макушку. Или... — его взгляд опускается на мои губы. — ...где-то в этом районе.

Смотрю на него — мокрого, пахнущего средством для мытья посуды, с глазами, полными надежды, — и понимаю, что сопротивляться бесполезно. Да и не хочу.

— Знаешь, что я ещё ненавижу? — Его губы касаются моей шеи, и по коже бегут мурашки.

— Что? — Выдаю, уже теряя нить разговора.

— Что ты сейчас в этом свитере. Моём свитере.

— Ты сказал «оставь себе», — напоминаю, запрокидывая голову.

— Я был идиотом. Теперь хочу с тебя его снять. Вернуть в законное владение.

Фыркаю, откидываясь назад, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ты сейчас серьезно ревнуешь меня к свитеру?

— Это мой третий любимый свитер после тебя и моей хоккейной формы. Отдавай!

— Не отдам, — тут же возмущаюсь. — Это мой трофей. Доказательство того, что ты когда-то был милым и пушистым.

— Пушистым? — Приподнимает бровь с таким видом, будто я только что оскорбила всё его поколение. — Я был стратегическим гением. Заложил основу для будущего проникновения на вражескую территорию. И вот, я здесь, — тон меняется, становится серьёзнее, тише. — И никуда не уйду. Даже если ты будешь заставлять меня чистить мешки картошки и мыть посуду. Потому что это моё место. Здесь. Рядом с тобой.

Его слова висят в воздухе между нами — тяжёлые, настоящие, пахнущие не средством для мытья посуды, а чем-то куда более опасным и долговечным — будущим. Этим словом, которого я так панически боялась.

Кирилл не отводит взгляда, и я вижу в его глазах не просто упрямство, я вижу уверенность. Тот самый фундамент, на котором он, как одержимый, начал строить наше новое «после»... и этот фундамент оказался прочнее всех моих страхов.

— Ладно, — сдаюсь, и мои пальцы сами тянутся к краю свитера. — Забирай свой трофей.

— Не так быстро, — ловит мои руки своими, ещё влажными от воды. — Забрать — это слишком просто. Я требую официальную церемонию передачи. С ритуалом.

— Какой ещё ритуал? — Сужаю глаза, потому что его «ритуалы» обычно заканчиваются тем, что мы оба валяемся без сил.

— Ну, например... — притягивает меня ближе, так что наши лбы почти соприкасаются. — Ты снимаешь свитер... очень-очень медленно... а я в процессе буду вспоминать, как именно он на тебе сидел. В деталях.

— Это самый идиотский ритуал из всех возможных.

— А мне нравится, — парирует он, и его пальцы начинают медленно, с преувеличенным трепетом, задирать край свитера. — Осторожно, сейчас будет магия. Приготовься.

Зажмуриваюсь, когда мягкая ткань скользит по коже, обнажая живот, затем рёбра. Воздух комнаты кажется прохладным на внезапно оголённой коже. Егоров не торопится, снимает свитер с меня с какой-то невероятной, почти не свойственной ему нежностью, словно и правда совершает какой-то сакральный обряд.

И вот свитер уже снят, парень держит его в руках, смотрит на него, потом на меня, в одном только лифчике, сидящую на столешнице, и на его лице расцветает самая дурацкая ухмылка на свете.

— Вот он, — торжественно провозглашает. — Возвращён в лоно родины.

— Доволен? — Спрашиваю, стараясь сохранить невозмутимость, хотя по коже бегут мурашки.

— Не совсем, — его взгляд скользит по моему телу. — Теперь очередь за тобой.

— Я тоже твоя законная собственность? — Задаю вопрос шёпотом, сама не узнавая свой голос.

— Нет, — ответ застаёт врасплох. Хоккеист становится серьёзным, его пальцы мягко проводят по моей щеке. — Ты моя территория. Добровольно оккупированная.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, его губы находят мои. Этот поцелуй уже другой. Как будто он заново знакомится с каждым сантиметром... а потом его губы отрываются от моих, и он начинает спускаться ниже. Медленно, с почти невыносимой нежностью. Его поцелуи ложатся на уголок моих губ, на линию челюсти, на чувствительную кожу под ухом, от которой по всему телу пробегает дрожь. Непроизвольно вздрагиваю, и мои пальцы впиваются в его футболку, пытаясь то ли остановить, то ли притянуть ближе.

— Кир... — вырывается сдавленный шёпот, больше похожий на стон.

— Тише, — целует основание шеи, и его горячее дыхание обжигает кожу. — Идёт процесс. Церемония передачи... помнишь?

Говорит это прямо в кожу, и слова смешиваются с прикосновениями, превращаясь в сплошное, одурманивающее ощущение, пока губы скользят по шее, выписывая какие-то сложные, неведомые узоры, то слегка прижимаясь, то едва касаясь кончиком языка. Он находит ту самую точку на шее, где пульс бьётся чаще всего, и задерживается там, как будто пробуя на вкус каждый удар моего сердца.

Запрокидываю голову, теряя опору, и мои пальцы соскальзывают по его спине. Егоров ловит меня, и его руки плотнее обхватывают талию, прижимая к себе, не давая упасть, но и не прекращая своего медленного, методичного исследования.

Каждый поцелуй — это слово. Каждое прикосновение — это предложение. И все они складываются в одну и ту же фразу, которую он сегодня повторяет снова и снова, но теперь уже без слов. Он говорит это кожей, губами, дыханием.

И я слышу каждую букву.

Его зубы слегка задевают ключицу, заставляя рвано выдохнуть, и тут же смягчает прикосновение, проводя языком по тому же месту, как бы извиняясь, но не отступая.

Мир сужается до ощущений. До прохлады кухонного воздуха на коже и жара его губ. До звука его тяжёлого дыхания и моего собственного прерывистого.

Он опускается ещё ниже, оставляя влажный след на груди, и я чувствую, как дрожь пробегает по всему телу. Веки тяжёлые, почти не вижу ничего, кроме смазанного пятна его волос передо мной, но каждое прикосновение отпечатывается в мозгу с кристальной ясностью.

Кирилл не торопится, словно хочет запечатлеть каждый сантиметр, запомнить каждую реакцию, и в этой неторопливой уверенности есть что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Что-то, от чего сжимается не только живот, но и что-то глубоко внутри, в районе сердца.

Его «люблю» без единого слова.

Пальцы сминают ткань его футболки, и резко задирают вверх так, что хоккеист на секунду замирает, прервав свой путь по моей шее, и я чувствую, как напрягаются мышцы его живота под моими ладонями.

— Значит, территория? — Откидываюсь назад, опираясь на локти, чтобы лучше видеть его лицо, и мои пальцы скользят вверх по горячей коже его предплечий, ощущая каждый рельеф, каждое давно знакомое и вдруг снова новое напряжение. — Я думала, что оккупация проходит без церемоний.

— Окей, — усмехается и срывает футболку через голову одним резким движением, бросая её куда-то на пол. — Принято. Без церемоний.

Но его движение вовсе не грубое. Он накрывает меня собой, и его губы снова находят мои. Руки скользят по его спине, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы. Сама притягиваю его ближе, позволяя зубам слегка задеть его нижнюю губу в ответ на его укус.

Он отстраняется на сантиметр, дыхание сбито.

— Что такое, Кир? — Дышу ему в губы, продолжая водить кончиками пальцев по его позвоночнику, чувствуя, как он вздрагивает под каждым прикосновением. — Не ожидал, что территория окажет такое сопротивление?

— Ожидал, — хрипло смеётся, и его руки опускаются на мои бёдра, сжимая. — На то ты и моя.

— Тогда прекрати болтать и завоёвывай.

Егоров не заставляет себя ждать. Его губы и язык снова на моей коже, но теперь в его прикосновениях появляется новая нота, а я отвечаю тем же: ноги обвиваются вокруг его бёдер, притягивая ещё ближе, стирая последние остатки расстояния между нами. Пальцы рисуют на его спине собственные узоры — то царапая, то гладя, то впиваясь в мышечные валики, когда его поцелуи становятся слишком жгучими.

Откидываю голову, подставляя ему шею, сама издаю тихий стон, когда его зубы слегка сжимают чувствительную кожу у ключицы.

— Хочу ближе...

Он понимает, в такие моменты всегда понимал меня с полуслова. Его руки скользят подо мной, приподнимая со столешницы, и в следующий миг моя спина чувствует прохладу кухонной стены, пока его тело заслоняет свет и всё остальное в мире.

Наши взгляды встречаются.

— Что?

— Ничего, — качает головой, и на его губах появляется та самая простая улыбка. — Просто забей...

Мои губы находят его шею, целую его так, как он целовал меня. Медленно, влажно, оставляя лёгкие, почти невесомые укусы, от которых он вздрагивает и глухо стонет прямо у меня в ухе.

— Крис...

— Тише, — шепчу в ответ, возвращая его слова, проводя кончиком языка по тому месту, где бьётся его пульс. Он такой же бешеный, как у меня. — Идёт процесс. Контрнаступление.

— Эй, полегче, — хрипло смеётся, и его пальцы впиваются в мои бёдра. — Это моя шея. Там всё ещё нужны жизненно важные артерии.

— Жалко? — Целую его снова, чуть ниже уха, специально задерживаясь и чувствуя, как он весь напрягается. — Я думала, оккупация подразумевает полный контроль над инфраструктурой.

— Оккупация, может, и подразумевает, а вот саботаж — нет!

Пытается отстраниться, но я впиваюсь зубами в чувствительную кожу у ключицы, и он замирает с глухим стоном.

— Многозадачность, — легко парирую, пока мои пальцы расстёгивают пуговицу его джинсов. — А теперь молчи. Идёт процесс подрыва вражеских коммуникаций. Территория требует безоговорочной капитуляции, — наконец справляюсь с молнией, и моя ладонь ложится поверх тонкой ткани белья.

Егоров резко вдыхает, веки непроизвольно смыкаются.

— Капитуляция? — Хрипит, его руки скользят подо мной, приподнимая меня выше, прижимая к стене. — У меня в планах была блестящая военная операция, а не капитуляция!

— План пересмотрен, — выдыхаю ему в губы, и хоккеист вздрагивает, когда мои пальцы скользят под резинку его боксеров. — В связи с тотальным превосходством противника.

— Превосходство? — Пытается ухмыльнуться, но получается скорее болезненная гримаса, когда моя рука начинает медленно двигаться, а его бедра сами собой подаются навстречу. — Это... это не превосходство... это... подлое нападение исподтишка...

— Ага, конечно, — целую его в уголок губ, чувствуя, как он весь трясется под моими прикосновениями. — Значит, это не работает?

— Блять... — срывается, когда я слегка сжимаю пальцы. — Конечно, работает... я ж не железный... Но это нечестно! Я тут церемонию проводил, а ты... контратакуешь. Это нарушение всех конвенций.

— Ужасно, — качаю головой, но уже не могу сдержать довольной улыбки, чувствуя, как он весь горит в моей руке. — Надо будет пожаловаться в ООН!

— Бесполезно. Я уже всё купил. Включая твоё сердце.

— Ну так война же, — целую его точно в то место под ухом, от которого он всегда вздрагивает. Он снова вздрагивает, на этот раз сильнее, и его член рефлекторно дергается у меня в ладони. — Разве не сам сказал? Оккупация. На войне все средства хороши.

— Это метафора! — Протестует, но, кажется, уже полностью отдался на волю ритма, который задают мои пальцы.

— Жаль, что мне пофиг, — шепчу ему на ухо, проводя кончиком языка по мочке.

— Используешь мои же слова против меня? — Срывается на хрип, когда я ускоряю движение.

— Учусь у лучшего, — вновь слегка задеваю зубами его кожу, и он глухо стонет.

— О, значит, так, да? — Пытается вернуть себе хоть каплю контроля, но это плохо получается. Дыхание стало частым и прерывистым. — Напомни, кто здесь главный по части захватов?

— Я, — беззастенчиво вру. — Потому что ты уже мой пленный. Сдаёшься?

— Размечталась, — фыркает, но его губы уже снова на моих. — Прекрати, а то я... — глухо стонет, пока мои пальцы скользят вниз к основанию, чтобы снова подняться вверх, медленно и уверенно.

— Ты что? — Делаю глаза по-детски круглыми, притворно-невинными, не прекращая движений. — Сдашься? Капитулируешь? Так быстро? А я думала, ты великий завоеватель.

— Я... — заглатывает воздух, когда я резко останавливаюсь, касаясь холодного металла молнии. — Я передумал. Церемония отменяется. Объявляется военное положение.

Одним движением перехватывает инициативу, прижимая мои запястья к стене над головой.

— Нечестно! — Фыркаю, пытаясь вырваться, но его хватка железная. — Используешь превосходство в силе!

— Ага, — его губы снова на моей шее, но теперь уже с лёгким, мстительным укусом. — Ещё как использую. У меня, кстати, есть план по полному подавлению сопротивления.

— Да? — Пытаюсь сохранить на лице надменность, хотя всё внутри трепещет. — И какой?

— Очень детальный, — целует в уголок губ. — Состоит из трёх пунктов. Во-первых... — свободная рука скользит под мою спину. — ...лишить противника возможности к манёвру.

— Гениально, — закатываю глаза. — А во-вторых?

— Во-вторых... — губы опускаются на ключицу, и я невольно выгибаюсь навстречу. — ...деморализовать. Любыми доступными средствами.

— Ужасный план, — выдавливаю, но голос уже предательски дрожит. — Предсказуемый. Базовый. Я ожидала большего стратегической глубины.

— Тогда слушай третий пункт, — отрывается от моей кожи, и его взгляд становится серьёзным, почти невыносимым. — Добиться безоговорочной капитуляции. И... — делает паузу, заставляя моё сердце остановиться. — ...подписать мирный договор. Навсегда.

— Капитуляцию, — медленно тяну, глядя ему прямо в глаза. — Я не приму. Ни за что.

Его взгляд темнеет.

— Но на переговоры о мире, — продолжаю, и мои пальцы высвобождаются из ослабевшей хватки, чтобы коснуться его лица. — Я готова. Прямо сейчас.

На его лице расцветает та самая улыбка.

— Окей, — прижимается лбом к моему так, что дыхание смешивается с моим. — Тогда начнём с самого сложного. Обсуждения условий.

— Начни, — шепчу ему в губы.

— Я люблю тебя, — снова выдыхает, разрывая поцелуй, чтобы посмотреть мне в глаза. И в этот раз это звучит не как взрыв, не как признание, вырванное с мясом, а как констатация факта. Простая и неоспоримая, как закон физики. — Это просто есть... и я уже не борюсь с этим.

Кирилл говорит это так просто, так буднично, словно сообщает, что на улице дождь. И от этой простоты у меня внутри всё обрывается. Все мои колючки, все стены, всё оружие — вдруг оказывается бесполезным хламом.

— И что мне теперь с этим делать? — Срывается с губ шёпотом. Голос чужой, сдавленный. — С этой... твоей правдой?

— Ничего, — пожимает плечами, и этот жест такой же простой и неуклюжий, как и всё в нём. — Просто прими. Как факт. Как-то, что снег холодный, а лёд твёрдый. Ты же не борешься с гравитацией, прыгая с шестнадцатого этажа?

— Это ужасная аналогия, — хрипло смеюсь, и звук получается странным, надтреснутым. — Прям скажем, совсем не романтичная.

— А я и не романтик, — фыркает, закатывая глаза. — Хз, будем пробовать. Ругаться. Мириться. Я буду говорить дурацкие вещи, а ты закатывать глаза. Всё как обычно.

— Только теперь с любовью в придачу?

— Ага, — кивает, и его нос задевает мой. — Испортит всё атмосферу, да?

— Отвратительно, — поддакиваю, соглашаюсь сквозь смех.

— Смирись, — снова целует меня в кончик носа. — Потому что теперь ты хрен куда от меня денешься.

— Ты в курсе, что это звучит, как угроза? — Поднимаю бровь, но не отстраняюсь.

— Это не угроза, — парирует, и его глаза сужаются в знакомых, хищных щёлочках. — Это... обещание. Самое честное, что я давал в жизни.

— Обещание что, испортить мне всю оставшуюную жизнь? — Не сдаюсь, хотя внутри всё уже давно сдалось, капитулировало и перешло на его сторону.

— Обещание быть рядом, — его голос внезапно теряет всю игривость и становится низким, серьёзным, почти суровым. — Всегда. Даже когда ты будешь орать, что ненавидишь меня. Даже когда я буду бесить тебя до скрежета зубовного. Даже когда ты сама захочешь сбежать. Я буду тут. Как гвоздь в ботинке. Как заноза в заднице. Как... — ищет слово.

— Как придурок, который не умеет чистить картошку? — Подсказываю я.

— Именно! Так, стоп, нет! — Оживляется. — Как придурок, который вечно всё ломает, говорит не то и признаётся в любви в самый неподходящий момент. Но твой. Навсегда. Так что да, это угроза. Самая страшная в твоей жизни. Привыкай.

Я смотрю и понимаю, что это самая лучшая угроза из всех, что я слышала.

— Ладно, — вздыхаю с преувеличенной обречённостью. — Видимо, придётся принять твои условия. Но только если ты немедленно прекратишь нести этот бред и просто поцелуешь меня.

— Это ещё одно условие мирного договора? — Ухмыляется.

— Пункт первый, — киваю я. — И безоговорочный.

— Имеешь право, — соглашается он и выполняет его. Немедленно.

***

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЁЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Доп.контент по мотивам этой истории и всё закулисье находится в тгк: Kilaart