Глава 11. Часть 1.2. Точка распада.

Кристина Метельская.

Мы отрываемся только чтобы судорожно, с присвистом глотнуть воздух, и Кирилл прижимает лоб к моему плечу, пряча лицо в складках собственного свитера, который висит на мне, как платье. Его тело, точно так же, как и моё, сотрясает глухая дрожь, пальцы впиваются в мой бок так крепко, что завтра останутся синяки в форме его отпечатков. Но мне плевать. Куда важнее другое...

Что теперь? Обниматься и плакать? Или снова начать крушить всё вокруг, чтобы не чувствовать эту дурацкую, щемящую уязвимость?

— Блять... — его голос приглушён тканью, сдавлен и лишён всякой привычной уверенности. — Это нормально, что боюсь пошевелиться, чтобы ничего не похерить?

— Значит, просто стой, — шепчу ему в ухо, сама не веря, что это говорю я. — Стой и дыши.

Кирилл медленно выпрямляется, его глаза ищут мои.

— Я соскучился, — неожиданно выдыхает, и слова звучат так просто и так по-детски искренне, что у меня внутри что-то переворачивается.

— Мы не виделись семнадцать часов, — отвечаю, и сама слышу, как в голосе пробивается хриплая, сломанная усмешка. Жалкая попытка вернуть хоть каплю привычного нам сарказма.

— Похер. Считай, сто лет.

Парень снова падает лбом мне на плечо, его дыхание горячим облаком расходится по шее, а мои пальцы сами тянутся к его плечу, к тому месту, где под слоем пальто и футболки должна была быть повязка, синяки и всё то, что он зарабатывает на льду вместо нормальной жизни.

— Как плечо?

— Тоже похер... — ладонь оказывается у меня на затылке, снова притягивая к себе. — Иди сюда.

— Ты вообще слышал, что я спросила? — Пытаюсь отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза, но он не отпускает, лишь прижимает крепче, и его пальцы впиваются в мои волосы.

— Слышал. Болит.

Его губы шевелятся у моего уха, и каждое слово — это тёплый влажный вздох, от которого по спине бегут мурашки. Парень тут же оставляет дорожку из поцелуев, которая идёт от подбородка к шее.

— Но мне похер, — снова выдыхает в кожу где-то между ключицами, и его смех вибрирует у меня в груди. — Абсолютно похер на всё. Кроме того, что ты здесь. Со мной...

— Кирилл, я серьёзно.

— Бля-я-ять, ну почему сейчас, а?! — Из его груди вырывается тихий стон.

Руки скользят ниже, обвивают мою талию, прижимают так близко, что я чувствую каждую напряжённую линию его тела. Словно он боится, что если разожмёт руки, я снова исчезну.

— Что-то не устраивает? — Недовольно фыркаю.

— Нет, просто... я не умею это. Просить. Принимать. Чувствовать, что кому-то не похуй, — делает паузу, пряча лицо в изгибе моей шеи. Пальцы сжимают ткань свитера так, что, кажется, вот-вот порвут её. — А сейчас... сейчас мне нужно, чтобы тебе было не похуй. Понимаешь? Пиздец страшно, но нужно, — выдыхает эти слова прямо в кожу, и они обжигают сильнее, чем любая злость. — Так что делай со мной что хочешь. Жалей. Беспокойся. Целуй. Бей. Только... Не переставай, ладно? — Целует меня снова, коротко и влажно, почти по-детски неумело. — Прошу, пожалуйста...

Сердце делает один болезненный, громкий удар где-то в горле. Он действительно говорит это. Слова, которые, кажется, вырываются у него с мясом, с кровью, ломая все его привычные баррикады из сарказма и показного безразличия... а я не понимаю, что чувствую в этот момент.

Потому что это же он — Егоров, — который «похуй», который «самостоятельная единица», который ломает стены, но не признаётся в слабости. А сейчас он... вручает мне эту уязвимость, как заложника, и ждёт, что я с ней сделаю. И, как бы ни было стыдно это признавать, но первый импульс — отшатнуться, отказаться — сказать «разбирайся сам со своими страхами», потому что это проще.

Потому что это привычнее.

Потому что если я приму это, то придётся признать, что и во мне сидит тот же испуганный ребёнок, который хочет, чтобы кому-то тоже был «не похуй».

Я не знаю, что с этим делать, — привыкла либо драться, либо убегать, — потому сейчас стою и не знаю, куда деть эту странную, почти невыносимую нежность. Такую острую, что аж физически больно. Хочется зарыться в него, спрятать его от всего мира и от него самого.

Егоров просит. Егоров говорит «пожалуйста». И это рушит все мои защитные механизмы в хлам.

Медленно провожу рукой по его спине, чувствуя, как вздрагивают мышцы. Попытка сказать то, что не могу выговорить словами: «я здесь. Мне не похуй. Я останусь». Потому что из меня вырывается абсолютно другое, привычное, защитное:

— Ты же вчера орал, что тебе не нужна моя жалость.

Кирилл замирает на мгновение, его пальцы слегка разжимаются в моих волосах.

— Сбросил все настройки к хуям.

— Даже те, что «сам справлюсь» и «не лезь»? — Провожу пальцем по его скуле.

— Особенно те, — ловит мою руку. — Я ошибался. Окей? Признаю. Ты этого хотела? Услышать, что я был слепым мудаком?

— Я хотела, чтобы ты перестал отталкивать меня каждый раз, когда тебе плохо.

— Я... — замолкает, ищет слова, и в этой паузе слышно, как тяжело ему даётся эта искренность. — Боялся. Что если я пущу тебя слишком близко, ты увидишь не супермена... а вот это вот всё... Убитое плечо, кучу проблем и блятских тараканов, с которыми я сам хз как разобраться...

— Говно ты говорящее, Егоров.

— Знаю, — хрипло смеётся. — Я просто не хотел, чтобы ты видела меня слабым. Вот и всё.

— А я не хотела быть лишней. Вот и всё.

Хоккеист замолкает, словно переваривая мои слова. Взгляд становится каким-то отрешенным, будто он заглядывает куда-то глубоко внутрь себя и не очень-то доволен тем, что видит.

— Ты никогда не бываешь лишней, — внезапно фыркает, и это звучит так искренне и просто, что хочется улыбнуться.

— Уверен?

— Да.

— А я не очень.

Потому что не могу это выключить. Не могу не лезть. Проклятый синдром спасателя как вшитый чип, который с детства пищит в голове: «ты должна. Ты обязана. Иначе он умрёт. Иначе всё развалится. Иначе ты недостойна дышать». И ведь не было выбора. Никогда... Впервые увидела страх в глазах маленького Тимки, и что-то в моей детской груди сжалось в твёрдый комок ответственности. Не детской, уже взрослой, слишком взрослой. Неподъёмной.

Я строила ему мир из песка, зная, что придёт прилив и смоет всё... но я строила. Каждый день заново. Потому что если бы я перестала, то не стало бы не только его мира, но и меня — просто исчезла бы в этой материнской пустоте, в этом равнодушии, которое было страшнее любого крика.

Я никогда не была Матерью Терезой, хотя до сегодняшнего дня именно ей себя и считала. Я была заключённой в тюрьме собственного долга. И моим тюремщиком была... любовь? Нет. Это был страх.

И вот братец практически вырос, а я... осталась в той тюрьме, с пустой камерой, с долбанной привычкой быть нужной, с этой дурацкой, невыключаемой эмпатией, которая ищет, кого бы ещё спасти.

Потому что без этого кто я? Просто девушка с дырой внутри. Девушка, которая когда-то променяла свою юность на пачки макарон и бессонные ночи у детской кровати? Девушка, которая была без прошлого, потому что прошлое — это только младший брат, и без будущего, потому что будущее всегда откладывала на «после того, как он...»?

И вот появляется он. Егоров. С его показной броней из сарказма и его настоящими, живыми ранами под ней; с его болью, которую он, как и я когда-то, глушит чем попало... Он, как тот самый крик о помощи, на который мой вшитый чип отзывается оглушительной сиреной: «ТРЕВОГА! КТО-ТО СТРАДАЕТ! НУЖНО СПАСТИ!».

Да он вылитый Тимка, только в теле взрослого парня, с деньгами, тачкой и всеми этими атрибутами успеха, которые ничего не стоят, когда внутри та же пустота, тот же голод по чему-то настоящему. Тот же испуганный ребенок, который боится, что его бросят, предадут, не примут.

Тот, кого нельзя просто накормить макаронами и уложить спать.

Его демоны сильнее.

Та же самая пропасть, только глубже. Та же самая пустота, только больше. Та же самая боль, только острее.

И мой чип неумолимо гудит: «СПАСАЙ!». Но я не могу...

Я могу вытащить ребёнка из драки, могу отработать три смены, чтобы купить ему ботинки. Но как спасать того, кто не хочет, чтобы его спасали? Кто отбивается, кусается, кричит «похуй», когда на самом деле значит «помоги»? Кто, как и я, боится этой помощи больше, чем самой боли?

Зажмуриваюсь, чувствуя, как голова идёт кругом от этой бесконечной цикличности. Мы оба, как звери, которые кусают протянутую руку, потому что не верят, что она может просто погладить. Оба долбанные спасатели, которые тонут сами, но кричат, что всё под контролем. Оба... так похожи, что это пугает.

— Крис... ?

— Что?

— Перестань думать. Хотя бы на пять минут. А?

Пять минут? Всего пять минут не анализировать, не бояться, не пытаться всё контролировать. Пять минут просто быть. Не спасателем, не жертвой, не бронированной стервой. Просто Крис? Звучит как какая-то ерундовая медитативная практика, которую он вычитал в интернете между просмотром хоккейных трансляций и глупыми мемами.

— Пять минут? — Переспрашиваю. — Это включая время на саркастические комментарии или без?

— Без, — тут же парирует. — И без попыток анализировать мои мотивы. Потянешь?

— О, простите, великий гуру душевного спокойствия, — закатываю глаза, но уже чувствую, как напряжение понемногу отступает. — Это же целых триста секунд молчания от тебя. Сам-то уверен, что выживешь?

— Попробую продержаться. Если сдохну, делай искусственное дыхание.

— Только если пообещаешь в завещание указать твой мерин мою пользу, — огрызаюсь, но уже тяну его за руку в сторону балкона, пока парень не понимает чего я от него хочу.

— А можно полегче? У меня ж плечо болит, — фыркает, но всё же покорно плетётся следом, как большой недовольный медведь, на ходу скидывая кроссовки. — Садистка, блин.

— Будешь жаловаться, выброшу с шестнадцатого этажа, — отодвигаю тяжёлую дверь, впуская внутрь холодный воздух. — Проверим, насколько оно у тебя на самом деле болит и насколько я садистка.

— Пиздец ты заботливая, — хмыкает, но глаза уже ищут то, что я хочу ему показать.

А показать я хочу ничто. Вернее, всё. Весь этот спящий город под нами, укрытый тонким слоем мартовского снега, как саваном. Огни рекламных вывесок, редкие фары машин, тёмные окна домов, за которыми кипят свои драмы, свои «недопонимания» и «я тебя ненавижу».

Холодный воздух обжигает лёгкие, но это именно то, что нужно — что-то настоящее, острое, что отвлекает от хаоса в голове, — опираюсь на прохладные перила, чувствуя, как Кирилл останавливается рядом и его плечо почти касается моего.

— Смотри, — тычу пальцем вниз. — Видишь, вон там, у подъезда? Это Алла Борисовна с пятого этажа. Она каждую ночь выходит курить и плакать, потому что сын не звонит. А вон там, — перевожу палец левее. — Окно с синим светом. Это студент-архитектор. Он третий день рисует чертёж и ненавидит всё на свете. А там... видишь, мятая машина у «Пятёрочки»? Это Лёха-алкаш, который... блюёт в сугроб.

Окей, признаю, последний пример был конкретно не очень, но, тем не менее, поворачиваюсь к Кириллу и развожу руками.

— У всех своя боль. И все почему-то думают, что именно их проблема самая важная и уникальная.

Егоров молча смотрит на меня, как... на полную идиотку, приподнимает бровь, хмурится, а потом неожиданно ухмыляется.

— А, это твой способ перестать думать? Найти тех, кому ещё хуже, и поупиваться их горем? Жестко, принцесса. Даже меня не всегда так пробивает.

— Не упиваться, — поправляю, чувствуя, как холодный ветерок треплет волосы. — А просто... напомнить себе, что где-то прямо сейчас кто-то смеётся, кто-то целуется, кто-то рожает, а кто-то умирает. И как-то это... успокаивает.

— Значит, чтобы успокоиться, тебе нужно осознать всю ничтожность бытия? — Переспрашивает, и в его голосе слышится лёгкая насмешка.

— А тебе чтобы успокоиться, нужно набить чью-то морду, — парирую. — У всех свои методы.

Кирилл молча смотрит на меня несколько секунд, а потом снимает своё пальто и накидывает его мне на плечи. Тяжёлая ткань, ещё хранящая тепло его тела, обволакивает меня, пахнет бергамотом и им.

— Замёрзнешь же, философ, блин, — бормочет, избегая моего взгляда, и от этого простого жеста что-то сжимается у меня внутри, пока парень притягивает меня к себе, обнимая поверх пальто. Его руки обвивают мою талию, а подбородок упирается в макушку.

Так и стоим, как два идиота, на холодном балконе, смотря на огни города, которые мерцают, как недостижимые звёзды.

Никаких слов. Никаких объяснений. Никаких попыток что-то доказать или сломать.

Просто два человека, которые учатся быть рядом, не ломая друг друга, — которые, кажется, впервые поняли, что сила не в том, чтобы проломить стену, а в том, чтобы просто прислониться к ней и почувствовать её прочность, — или в том, чтобы стать этой стеной для кого-то, даже если сам едва держишься.

— Крис, я... насчет того, что было в медпункте... Это был пиздец. Просто пиздец, и я это знаю, — чувствую, как напрягаются его мышцы. — Я не должен был... вот так. Орать. Это было... хуёво. С моей стороны. Я же видел, как ты смотришь на меня...

Замолкает, и тишину нарушает только прерывистый вздох, который больше похож на стон. Пальцы непроизвольно сжимаются на моей талии, впиваясь в ткань пальто, будто он ищет точку опоры.

— Мне... блять, стыдно, — вырывается сдавленное. — Я видел, как тебе страшно, а вместо того чтобы... не знаю, обнять тебя или ещё что... я начал громить всё вокруг. Как последний мудак. Потому что не знал, как ещё справиться с этим... с этой ебучей беспомощностью. Я не должен был так срываться. Особенно при тебе. И уж тем более — на тебя.

— Вообще, мне тоже есть за что просить прощения, — вырывается у меня тихо, и я сама удивлена этим признанием. — Я видела, как ты заводишься, и... вместо того чтобы остановить, давила сильнее. Провоцировала. Потому что это проще, чем признать, что я тоже не знала, как до тебя достучаться...

Делаю паузу, глотая ком в горле, и поворачиваюсь к нему лицом.

— Так что прости за то, что была не лучше, — заканчиваю куда-то в его шею.

— Блять, Крис, я же сейчас реветь начну, как девчонка, — смеется, утыкаясь носом в мою макушку. — Ты только не рассказывай никому, окей? А то у меня репутация сурового мачо, я её годами строил.

— Ой, боюсь, поздно, — отвечаю, притворно вздыхая. — Я уже отправила всем твоим фанаткам в инсте голосовое: «Смотрите, ваш кумир превращается в сопливый комок чувств». Хэштег: ЕгоровПлачет.

— Окей, тогда через пять минут снова буду тем самым мудаком, которого ты обожаешь.

Закатываю глаза так выразительно, что Егоров звучно фыркает, прижимая ещё ближе, заставляя уткнуться носом в его ключицу.

Тепло его тела через пальто, тяжесть его рук на талии, мерцание города внизу — всё это было слишком реально, слишком остро, — кожа горела от каждого прикосновения, нервы оголены до самого основания.

Адреналин, что всё ещё кружил в крови, требовал выхода. Тело, годами учившееся гасить внутренние пожары самым простым и быстрым способом, требовало свой привычный яд.

Отрываюсь от его плеча, чувствуя, как холодный воздух снова кусает кожу.

— Дай сигарету, — прошу у Егорова, протягивая руку.

Кирилл смотрит на меня с лёгким удивлением, задерживая взгляд на моих дрожащих пальцах, но послушно достаёт пачку. Один фильтр чуть выдвигается вперёд, — мол, бери, если надо, — но я не спешу.

Егоров приподнимает бровь, усмехается, поднося пачку к губам, зажимая сигарету зубами. Пламя зажигалки на секунду выхватывает из темноты его лицо, высчвечивая острые скулы, тени под ресницами, лёгкую небритость — впрочем, этот свет тут же гаснет, остаётся только тлеющий огонек и его глаза, прищуренные от дыма.

— Ты же не куришь, — хмурится, но всё равно протягивает мне сигарету.

Пожимаю плечами, отхожу ближе к перилам, открываю окно и затягиваясь до горечи в легких. Пепел тут же осыпается на подоконник, а ветер сдувает серую пыль в ночь. Голова кружится почти сразу, тело уже давно отвыкло от никотинового яда.

Егоров делает шаг ближе. Потом ещё один. Обнимает со спины, прижимая к себе так, что чувствую его дыхание в своих волосах.

— Зачем?

— А ты зачем? — Отвечаю вопросом на вопрос, наблюдая, как дым растворяется в холодном воздухе.

Кирилл не отвечает, только разворачивает к себе. Смотрит сверху вниз, изучает лицо, а потом забирает сигарету у меня из пальцев.

— Открой рот.

Прежде чем успеваю понять его намерение, затягивается, не отводя взгляда, и наклоняется, чтобы выдохнуть дым мне в лёгкие. Губы едва касаются моих, тёплые и влажные от дыма. Горьковатый вкус табака смешивается с его дыханием, и что-то внутри меня сжимается — не от неприязни, а от этой странной, почти болезненной близости.

— Ну что? Помогло? — Отстраняется, всё так же держа меня за подбородок.

— Нет, — честно отвечаю. — Но, кажется, уже ничего и не поможет. Кроме, может быть, этого.

Сама тянусь к нему, уже не за сигаретой. Остаётся только вкус его губ, смешанный с дымом, и тепло его рук на моей спине, которое проникает сквозь ткань, согревая лучше любого пальто. Руки сами находят путь под его одежду, касаясь горячей кожи, чувствуя, как вздрагивают мышцы под пальцами, как учащается его дыхание.

— Ты выглядишь так, будто дрался с бомжами, — усмехаюсь через пару минут, пока пытаюсь пригладить его волосы которые сама же и растрепала. — И не факт, что победил.

Кирилл хрипло смеётся, и его дыхание сбивается, обжигая мою шею.

— Ага, с одним конкретным бомжом, который вечно лезет под кожу, — парирует, прижимая меня к перилам балкона так, что холод металла проникает даже сквозь слои одежды. — Он ещё и волосы дёргает, сволочь. Придётся принимать ответные меры.

Его руки скользят под складки ткани, прижимаются к оголённой спине, и я вздрагиваю от резкого контраста температур.

— Какие, например? — Делаю вид, что пытаюсь вывернуться, но сама прижимаюсь ближе, чувствуя, как смех застревает в горле, превращаясь в какой-то полустон, полувыдох.

— Сейчас покажу, — губы находят мою шею, чтобы оставить там влажный след, который тут же холодеет на ветру. — Для начала лишу кислорода.

И действительно лишает так, что отдышаться невозможно, потому что Егоров попросту не даёт этого сделать, — его руки держат меня так крепко, что, кажется, наутро действительно останутся синяки, а Тим, который вернётся со своей «мега-взрослой» работы от души поугарает над увиденным. Хватило его стендапа вчерашним вечером...

— Ещё жалуешься на внешний вид? — Хрипит, отрываясь.

— Жалуюсь, — выдыхаю, сама не понимая, серьёзно ли это. — Выглядишь ужасно.

— Зато целую так, что ты забываешь, как дышать, — фыркает, закатывая глаза. — Или как жаловаться.

— Ну, и кто же победил? — Поднимаю бровь, проводя пальцем по его разбитой костяшке.

— Никто. Мы просто договорились о перемирии. Временном.

— На сколько? — Спрашиваю, чувствуя, как улыбка сама появляется на моих губах.

— Пока не кончится этот гребанный балкон, — целует меня снова, коротко и влажно. — Или пока мы не замёрзнем насмерть. Что наступит раньше.

— Ставлю на замёрзнем, — шепчу ему в губы. — Твои руки уже ледяные.

— Зато ты тёплая, — снова прижимает меня к себе. — И это пока всё, что имеет значение.

— Чай будешь? — Выдыхаю, пытаясь хоть как-то разбавить эту неловкость, и тут же понимаю, насколько это до идиотизма нелепо.

— Чай? — Переспрашивает, скептически изогнув бровь. — Это что, новая форма пыток?

— Идиот, — бурчу, но уже проскакиваю под его рукой, направляясь в сторону кухни, чувствуя, как на душе становится чуточку легче.

— Твой идиот, — прилетает мне в спину.

— Надолго? — Застываю в дверях, оборачиваясь, пока с губ срывается вопрос, которого я не планировала задавать.

— Пока не прогонишь, — хмыкает, и тут же переводит тему. — Так что насчет чая? Есть что-то с корнем валерианы и щепоткой пепла от сожалений?

— Есть с мятой, сарказмом и дохлой пылью вместо чаинок. Или кипяток. Можешь просто выпить кипяток. Облизнешься, — парирую, уже направляясь к кухне.

Ноги немного ватные, но я стараюсь идти уверенно, будто эта вся история с взаимными исповедями и балконными откровениями не вывернула меня наизнанку.

— Идеально, как раз то, что нужно после боя с бомжами.

— Ага, — фыркаю. — Специально для мудаков, которые ломают твою психику, но почему-то всё равно приезжают по первому зову. Заварю покрепче.

Хоккеист тут же потянулся за мной, облокотился о дверной косяк, наблюдая, как я гремлю чайником.

— Зачётный выбор, — пробормотал с таким видом, будто я предложила ему отпить из лужи. — Им же лучше всего запивать взаимное уничтожение. Или заедать? Как там полагается по этикету? Я, честно говоря, в таких случаях предпочитаю что-то покрепче.

Я уже стояла у раковины, набирая воду в чайник. Руки слегка дрожали.

— Виски у меня нет. Как и желания смотреть, как ты пытаешься забыться, — ставлю чайник на базу, щелкая выключателем. Гул мгновенно наполнякт тишину, став удобным прикрытием для моего смятения. — Так что, «Липтон» или кипяток. Выбирай, гастрономический сноб.

— «Гастрономический сноб», — повторяет, качая головой. — Ты серьезно устраиваешь мне чайную церемонию с говном в пакетике?

— Это называется «быть цивилизованными», — усмехаюсь, закатывая глаза. — Мы же не звери. Разрушили вселенную — сядь, выпей чаю. Как взрослые люди.

— Взрослые люди, — хмыкает Егоров, но отталкивается от косяка и делает пару шагов внутрь кухни. — Взрослые люди после такого либо трахаются, как в последний раз, либо один из них выносит другого в мусорном мешке. Они не пьют «Липтон» из кружки с надписью «Не буди во мне зверя, он и так не высыпается».

— У меня кончились мусорные мешки. А трахаться я с тобой сейчас не буду, — фыркаю, бросая пакетик в кружку. — Я все ещё слишком для этого зла. Могу прикусить тебе что-нибудь важное.

— Звучит интереснее, чем твой пакетированный говночай.

— Не сомневалась, что твои извращённые фантазии это оценят, — закатываю глаза. — Но сегодня тебе не повезло. Пей свой чай и не ной.

— А сахар будет? — Разваливается на стуле, как будто это его кухня. — Или мне теперь надо заслужить право на углеводы?

— Будешь слушаться, будет тебе и сахар, и печеньки, — тяну самым сладким голосом, какой могу изобразить, и бросаю чайную ложку прямо в грудь.

— Слушаться? — Издает короткий, хриплый смешок, ловя её одной рукой. — Крис, кажется, режим наших отношений немного сменился с «дисциплинарного» на «послеапокалиптический». Выживание сильнейшего и всё такое.

— Значит, так, — ставлю перед ним кружку с таким стуком, что парень вздрогнул, и чай чуть не расплескался. — Апокалипсис апокалипсисом, а сахар в этом бардаке ты заслужишь только примерным поведением. Так что сиди смирно и пей свой «говночай», как хороший мальчик.

— Отвратительно, — буркнул, но всё же потянулся за кружкой.

— А ты что хотел? Элитный улун с лепестками сакуры? — Огрызаюсь по привычке, но уже без прежней злости, больше для проформы.

— Хотел твой мерзкий чай. И чтобы ты перестала прятаться за своим сарказмом... Жестокая ты, Крис. Мне это в тебе всегда нравилось.

— Не подлизывайся, — притворно строго ткнула в него ложкой. — Ты на испытательном сроке.

— Понял-принял. Буду шептать тебе на ушко сладкие речи, — наклоняется ближе, закусывая губу. — Может, поднимешь мне пайку?

— Если скажешь что-то про «вкус бабушкиных носков», вылью тебе этот чай на голову, — фыркаю, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть улыбку, которая всё-таки пробивается сквозь маску суровости.

— Справедливо, — делает глоток и морщится. — Так-то... терпимо. Для яда.

— Для яда у меня припасён мышьяк. В шкафчике с крупами. Рядом с гречкой, — подношу к губам свою кружку.

— Вообще-то я тут пытаюсь не быть мудаком, — фыркает, сморщив нос, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на досаду. — Пока получается не очень, но я пытаюсь.

Чай внезапно кажется на вкус, как песок. Или это просто во рту пересохло от его слов, таких простых и таких неожиданных. Снова отвожу взгляд к окну, где наше отражение выглядит призрачным, почти нереальным — два силуэта за столом, разделённые паром от чашек и грузом всего непроговорённого.

— Продолжай в том же духе, — говорю, отставляя кружку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Может, когда-нибудь у тебя даже получится. Лет через сто. Примерно.

— Учти, что тогда я буду старым и ворчливым. И всё так же буду пить твой отвратительный чай.

— Мечта любой девушки, — протяжно тяну с фальшивым восторгом.

Егоров лишь усмехается, закатывая глаза. Отпивает ещё один глоток, на этот раз без гримасы, и ставит чашку с тихим стуком.

— У тебя потолок треснул, — вдруг начинает, указывая пальцем куда-то в угол.

— Это не потолок треснул, Кирилл, это моя жизнь дала трещину, когда ты в неё вломился, — автоматически отстреливаю, закатывая глаза.

— Крис, если ты про вчерашнее... это не специально было. Идея Димина... ну, ок, не совсем, по большей части моя импровизация, но...

— Знаю, — перебиваю, устало фыркая. — Ты всегда врываешься в мою жизнь с разбегу и падением. Уже привыкла.

— А тебе не надоело? — Спрашивает тихо, без привычной ухмылки. — Бежать от меня.

Перевожу взгляд на этого идиота с глазами, в которых плавает вся вселенная его болевых точек, и чувствую, как последние остатки злости тают, оставляя после себя только усталую, щемящую нежность. Он же действительно сидит здесь, пьёт мой отвратительный чай и пытается говорить на языке, который ему явно неудобен.

— Надоело, — признаюсь так же тихо. — Но ты ведь не отцепишься, верно?

— Я же упрямый мудак, — усмехается, уставившись в пар от чая. — Это ты мне сама сказала. Помнишь?

Замолкает, будто собираясь с мыслями, и это пугает больше всего. Молчащий Егоров — это ненормально — то как если бы гроза внезапно замерла на полпути, застыли молнии, повисли в воздухе капли дождя.

Ждешь развязки, и от этого ожидания сводит живот.

— Я не умею это говорить, — начинает, наконец поднимая на меня глаза, а в них целая вселенная сомнений и какой-то детской растерянности. — Все эти слова... они как будто не про меня. Кажется, что их придумали для каких-то других людей. Не для таких мудаков, как я.

Делает паузу, пьёт чай и снова морщится.

— Я привык, что всё можно купить, заказать, решить деньгами. Или силой. Или наглостью. А с тобой... с тобой это не работает. Ты как долбаный курсач. Ну вот вроде бы всё на русском, но нихрена не понятно, как к тебе подступиться.

Молчу, позволив ему говорить, позволив себе просто слушать, пока внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Страшно.

Страшно, что он сейчас скажет что-то, что уже нельзя будет забыть.

Страшно, что не скажет.

— Я не знаю, что это, Крис. Честно. Но я знаю, что когда тебя нет, всё идёт по пизде. Тренировки, игры, даже протеин не лезет. Я тупею, зверею и порчу настроение всем вокруг. А ещё я начинаю ревновать. Ко всем. К твоему ноуту, к твоему блогу, к тому засохшему кактусу на твоём подоконнике. Потому что они рядом с тобой, а я — нет.

Парень встаёт, огибает стол и медленно подходит ко мне, не с целью обнять или поцеловать, а просто чтобы сократить дистанцию. Чтобы быть ближе. Чтобы, наверное, было труднее сбежать.

— Я знаю, что я эгоистичный ублюдок. Что я не умею готовить, что я порчу всё, к чему прикасаюсь, что предлагаю трахаться в самых неподходящих местах. Я тут все думал...

— И к каким выводам пришел, профессор? — В голосе звучит яд, и я сама себе за него ненавижу.

Это мой щит. Мой дурацкий, дырявый щит, который я всё равно выставляю вперед, когда становится слишком страшно.

— К тому, что я ебанный идиот, — устало усмехается, закусывая губу. — Что я пытался все измерить своей дурацкой логикой. «Ты мне нравишься» — это логично. «С тобой не скучно» — тоже. «Мы хорошо трахаемся» — вообще отлично. Все сходилось, все работало. Как формула, — парень делает ещё один микроскопический шаг ко мне. — А потом эта формула стала давать сбой. Ты злилась — я тупил, мы ругались... а я все пытался понять почему? Где ошибка в расчетах? Что я не учел? Оказывается, я не учел главного.

Твою мать...

— Кир, ты сейчас... ?

— Молчи, дай договорить. А то я больше никогда не решусь... — тихо смеется, а потом качает головой, проводя языком по зубам. — Я творил какую-то дикую херню. Сначала, когда мы расстались... я думал, что всё правильно. Что так и надо. Что ты... в общем, я реально ненавижу себя за то что тогда не поверил. Оттолкнул. А вчера, когда увидел, как ты уходишь, не было никаких мыслей. Только одна и она была без всякой, блять, логики. Просто... «нет, только не это». Только не снова... — выдыхает, и голос срывается на хрипотой ноте.

В горле стоит ком, такой плотный и горячий, что невозможно сделать вдох. Егоров смотрит на меня, ждёт, а я вижу в его глазах того самого мальчишку, который привык биться головой о стену, потому что не знает другого способа что-то доказать.

— Я не могу ещё раз просто отпустить тебя. Даже если ты сейчас возьмёшь и плюнешь мне в лицо. Даже если скажешь, что ненавидишь. Так что вот, — Кирилл разводит руки в стороны, словно предлагая себя в качестве мишени. — Я весь тут. Со своим кривым характером, идиотскими шутками и этой... этой ебнутой потребностью быть рядом. Делай что хочешь. Выгони. Пни. Но знай... если ты выгонишь, я буду сидеть под дверью. Как бродячий пёс. Буду звонить и молчать в трубку. Потому что я не умею иначе.

— Кир, что ты... ?

— Подожди, дай мне закончить. Я хз как это правильно делать, но...

Вместо того, чтобы продолжить Егоров вновь нарушает моё личное пространство. Просто опускается на колени, при этом его лицо оказывается в опасной близости от моего. Правда, ненадолго — не успеваю опомниться, как он обхватывает мои щиколотки руками, впиваясь пальцами в кожу, и утыкается лицом в бедра.

Дыхание перехватывает словно от спазма, который лишил мои лёгкие способности сокращаться, а парень тем временем сильнее стискивает мои ноги, будто обнимая за нас двоих, и его тяжёлое дыхание отзывается мурашками по телу, которые собираются в один гигантский нервный комок где-то между первым и вторым шейными позвонками.

— Я люблю тебя.

***

«Ты помнишь, как давно убили ангела в тебе?Я не помню, как давно убили ангела во мнеНе понимаю, кто я теперьТы будешь самой горькой из моих потерь»playingtheangel — расщепи мою суть

***

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЁЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Доп.контент по мотивам этой истории и всё закулисье находится в тгк: Kilaart. Бонуска Кирилла и его сестры уже пару месяцев лежит там же (осторожно, не для впечатлительных, редкостное стекло под цензором 21+), быстро найти в канале можно по хэштегу #предыстория_Кирилла 👇🏻👇🏻👇🏻