Глава 7. Часть 1. Добро пожаловать в клуб разочарованных Егоровым.

aliis inserviendo consumor(светя другим, сгораю сам)

***

Кристина Метельская.

Холодный ветерок с лестничной клетки вползает в квартиру, цепляется за кожу, заставляет меня поёжиться. Шевелит растрёпанные волосы Москвиной, обнажая её лицо - размазанный макияж, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую белую ниточку.

Кидаю взгляд на её пальцы, которые сжимают бутылку вина так, будто это последняя граната в её личной войне, и почему-то мне кажется, что эта война гораздо серьезнее, чем вся та чушь, что была между нами.

«Я в отчаянии» — написано крупными неоновыми буквами, которых нет, но которые я вижу.

Где-то наверху скрипит дверь, долгий, тоскливый звук, будто сам дом стонет от напряжения и нелепости этой сцены. Чьи-то шаги эхом бьются о стены подъезда - идеальный фон для драмы, в которую, кажется, меня сейчас втянут против моей воли.

И ощущение такое странное: либо сейчас все взорвется к хренам, либо мы с Лизой, наконец, нормально поговорим, как нормальные люди. Хотя, о чем это я? Нормальные люди не стоят на пороге квартиры своей бывшей подруги с размазанной тушью и бутылкой дешевого вина.

Уверена, будь здесь Тим, он бы от души поугарал над моим выражением лица, но я все-таки подписала ему то разрешение, и поэтому этот малолетний «добытчик» сейчас без конца отправлял мне идиотские тик-токи, сидя на своей идиотской работе.

Время идет. Лиза все еще молчит, а я так и не захлопнула дверь у нее перед носом. Наверное, это какая-то форма мазохизма.

— Ты же знаешь, что у меня с матерью отношения хуже, чем у тебя с Егоровым, — хмыкает. — А ты единственная, кто не станет меня жалеть.

Голос Москвиной звучит хрипло, будто она только что кричала. Или плакала. Или и то, и другое.

— О, значит, ты пришла за порцией здорового сарказма? — Поднимаю бровь, чувствуя, как старые обиды шевелятся где-то под ребрами.

— Можно войти, или как?

Вздыхаю, переступаю с ноги на ногу и смотрю на неё, пытаясь понять, что именно привело её к моей двери в таком состоянии.

— Кто-то умный сказал, что если девушка стучится к тебе в дверь с бутылкой вина и лицом «я готова сжечь весь мир», то лучше её впустить.

— Ты сама себе это сказала?

— Нет, это цитата моего внутреннего голоса, — закатываю глаза. — Он у меня, знаешь ли, мудрый.

Она снова хмыкает, но в глазах только усталость — такая же, как у меня после каждого столкновения с Киром, когда эмоции выжжены дотла, адреналин спадает, а на его месте остается только пустота и желание зарыться под одеяло до следующего ледникового периода.

Отступаю в сторону, жестом приглашая её внутрь, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Знаю, что, возможно, совершаю ошибку, что завтра я буду проклинать этот вечер и этот порыв сострадания, но слишком хорошо понимаю, каково это, когда тебе некуда идти.

Лиза тут же проходит на кухню и ставит бутылку на стол с таким грохотом, что кажется, треснет не только стекло, но и сама реальность. Рядом лежат мои разбросанные конспекты, кружка с засохшим кофе и ноутбук с застывшим на экране черновиком курсовой, и мигающим курсором на незаконченной фразе - обычный вечер обычного студента.

Вечер, который только что перестал быть обычным. Совсем.

Хотя, если честно, в последнее время я вообще забыла, что такое «обычный».

Потому что моя душа уже месяц как зона отчуждения, радиоактивная пустыня, где не растет ничего, кроме цинизма и апатии. После Кира там вообще все выжжено напалмом.

Теперь я брожу по этим руинам, пытаясь найти хоть какой-то смысл, и вот к этому прекрасному дуэту присоединилась еще и Лиза... с размазанной тушью, дрожащими руками и взглядом, в котором читается: «одно неверное слово - я или заплачу, или убью тебя».

Чего-чего, а сюрреализма в моей жизни и так хватает. Для полноты картины нужен только Егоров, чтобы окончательно добить мой расшатанный нервами организм. С его талантом портить абсолютно все — ему, наверное, даже напрягаться не придется! — он просто улыбнется своей фирменной улыбкой, и я развалюсь на части.

Хотя, возможно, хоккеист уже стоит за дверью с букетом цветов и очередными извинениями. Я уже ничему не удивлюсь.

В моей жизни возможно все. Даже нашествие инопланетян. Даже всепрощение. Даже то, что Москвина станет моей лучшей подругой.

Хотя, нет, последнее — это уже совсем за гранью фантастики.

— Чай будешь?

— Вино.

Снова вздыхаю. Кажется, вечер обещает быть долгим. Очень долгим.

— Ты пришла ко мне выпить? — Спрашиваю, доставая из шкафа два бокала. — Необычный выбор собутыльника, но ок.

— Ты же понимаешь, что я не за этим пришла, — отвечает, глядя на меня, словно я полная идиотка.

— Ну, я так и думала, что не за моим остроумием.

Огрызаюсь, но что-то ёкает в груди. Не знаю, что это: совесть, жалость, или просто обычное любопытство? - Скорее всего, последнее.

Лиза закатывает глаза, как будто я ее уже достала, хотя она здесь лишь пять минут, однако уголки её губ дёргаются. Почти улыбка. Почти.

Разговаривать не хочется от слова «совсем», но, видимо, придётся.

Потому что Москвина тут, стоит передо мной, с бутылкой вина и видом, как будто ей срочно нужна помощь — игнорировать её скорбное лицо как-то совсем не по-человечески, ведь в глазах так и читается что-то между «убей меня» и «помоги».

И что мне с этим делать?

Выбор невелик.

Кажется, я уже сделала свой, когда впустила ее в квартиру, а не послала куда подальше.

Сейчас она начнет свою душещипательную историю, а я буду кивать и делать вид, что сочувствую; потом мы выпьем еще вина и попытаемся вспомнить, что нас когда-то связывало - стандартный набор для «вечера воспоминаний».

Готова поспорить, через десять минут мы либо будем орать друг на друга, либо рыдать в обнимку. Ставлю на первое.

Бутылка в моей руке предательски дрожит, выдавая волнение, которое я так стараюсь скрыть, пока вино льётся в бокал густой тёмной струёй, в тишине кухни звук кажется неприлично громким. Один бокал ставлю перед ней, второй оставляю себе, мысленно прикидывая, сколько ещё мне понадобится, чтобы пережить этот... внеплановый визит. И что-то мне подсказывает, что одного бокала точно не хватит.

Сажусь напротив, скрещивая руки на груди. Поза, скорее, защитная, чем гостеприимная, но что поделать — настроение, если честно, оставляет желать лучшего. Мягко говоря.

Пытаюсь оценить масштабы катастрофы: сломанный ноготь, след от туши, растёртый по щеке, — судя по внешнему виду Лизы, её вполне можно сравнивать с мешком картошки, который вытащили из погреба и кинули на произвол судьбы. Мятую и, судя по всему, не совсем готовую к употреблению.

Впрочем, что-то мне подсказывает, что у меня ситуация не лучше. В зеркале последний месяц отражается примерно такая же картина - только мешок потемнее, и с более сомнительным содержимым.

— Ну и? Если хочешь просто посидеть и помолчать, то ты ошиблась дверью, — хмыкаю. — Я не психолог.

Москвина берёт бокал, делает большой глоток, потом ещё один — как будто пытается набраться храбрости, или просто хочет поскорее забыться.

— Я знаю, что ты думаешь.

— Ну, конечно. Я же телепат, Лиз, — киваю, намеренно растягивая слова. — Прямо сейчас читаю твои мысли: «Боже, нахрена я вообще сюда приперлась?».

Она не смеётся, не огрызается. Кажется, ей действительно тяжело. И мне почему-то хочется ей помочь, потому что такая Лиза пугает больше, чем если бы она сейчас начала орать и обвинять меня во всех смертных грехах.

— Я... — начинает, но голос срывается. — Блин, Крис, я не знаю, как это сказать.

Вижу, как она отводит взгляд в сторону, где на подоконнике пылится забытый кактус — мой единственный «комнатный цветок», который я регулярно забываю поливать, и который выжил, несмотря на моё наплевательское отношение.

Полумертвый, но всё ещё колючий. Как я. Символично.

— Попробуй словами. Обычно помогает, — фыркаю, делая глоток. — Хотя, если хочешь, можем перейти на язык жестов — например, ты покажешь средний палец, а я сделаю вид, что оскорбилась.

— Заткнись, — бросает на меня взгляд, в котором явно читается: «ты вот совсем не помогаешь», но потом вдруг вздыхает и опускает глаза. — Ладно. Я накосячила. Причём так, что даже самой противно.

— Ого, Москвина признаёт ошибки?

— Слушай, Метельская, не начинай, а?! Я серьёзно. Я была сукой. Особенно с тобой. Особенно после... ну, ты помнишь.

Хочется по привычке съязвить, но я тут же себя останавливаю, потому что сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений. Я ведь действительно помню каждый её колкий комментарий, каждое слово, которое резало глубже, чем она думала, и чем я это показывала.

Вроде бы Лиза сейчас передо мной извиняется, а во мне все равно что-то сопротивляется. Я ведь тоже виновата, была далеко не ангелом, пытаясь защитить себя.

Никогда не умела признавать свои ошибки, и тем более первой идти на контакт. Егоров, кажется это уже понял, — ну или просто хронический идиот, которому плевать на мои колючки.

— Если ты ждёшь, что я сейчас скажу «да ладно, забудем», то нет. Не скажу, — наконец выдавливаю.

— Я понимаю.

Вода в кране почему-то начинает капать — ровный, раздражающий звук, отсчитывающий секунды нашего неловкого молчания.

— Просто я не знала, как извиниться, после всего, что наговорила... но лучше поздно, чем никогда, да? — Выпаливает скороговоркой, сжимая бокал так, что кровь отливает от костяшек.

Вытягивает из себя слова, словно это признание самое сложное, что ей приходилось делать в жизни, а я сижу, пытаюсь их переварить, стараясь понять, что сейчас чувствую: облегчение, злость, обиду? Наверное, всё сразу.

Я не хочу это слышать, не сейчас, но она уже сказала. И эти слова повисли в воздухе, как отравленная пыль, оседая на легких. Кажется, даже противный звук капающей воды в кране затих, будто и он замер в ожидании моей реакции.

Делаю глубокий вдох, но воздух не помогает.

Вино во рту кажется слишком кислым, а перед глазами встаёт тот самый поход в клуб еще на первом курсе.

Кажется, была какая-то университетская тусовка, организованная в честь экватора. И я, пытающаяся просто быть вежливой с новым парнем своей подруги. Лизкиным очередным «самым лучшим на свете», которого та цепанула в «дайвинчике» и знала от силы пару недель.

Надо было сразу послать его куда подальше, но я же, блин, вежливая. Кто мог знать, что это обернётся против меня?

До сих пор вспоминаю и передергивает — этот скользкий взгляд, руки, бесцеремонно оглаживающие мою талию под громкую музыку, пока Москвина потерялась где-то на танцполе. Я тогда пыталась отстраниться, отшутиться, списать все на алкоголь, хотя самой уже хотелось взять ближайшую бутылку и разбить о его тупую голову... но, вместо этого, лишь выдавливала из себя дежурные улыбки и вежливые отказы. Не хотела обидеть Лизку, знала, как она болезненно воспринимает критику своих парней.

Отталкивала его руки, говорила, что мне нужно в туалет, выйти покурить, что я вообще-то лесбиянка и меня тошнит от мужиков. Что угодно. Всем своим видом пыталась показать, насколько он мне противен, но, видимо, посыл был слишком тонким для такого идиота.

А потом начались сообщения. Липкие намёки: «как насчет встретиться без Лизы?», полные пошлых комплиментов, от которых хотелось блевать.

И вот тут-то я совершила ошибку: показала ей эту переписку. Думала, может, увидит, с каким ничтожеством связалась, и избавится от него. Что это он ко мне пристает, а не наоборот. Что я пыталась его отшить всеми возможными способами, но он просто не понимает слов «нет», что я пыталась защитить ее, а не заигрывать с ее парнем.

Но вместо понимания получила лишь ее холодный взгляд: «ты же понимаешь, Крис, я не могу тебе доверять». Как будто это я залезла к нему в штаны, а не он ко мне в личку!

Что я должна была понимать? Что она настолько неуверенна в себе, что готова поверить в любой бред, лишь бы не чувствовать себя брошенной? Что она доверяет какому-то похотливому придурку больше, чем своей подруге?

Нихрена я не понимала и не хочу понимать до сих пор, но...

— Если это конкурс на «самую большую сволочь», то, думаю, мы обе в финале, — наконец выдавливаю из себя.

Говорю это не из злости, а потому что продолжать молчать невыносимо, но и проклятая гордость не позволяет напрямую сказать прости за весь тот яд, которым я плевалась в ответ.

— Ладно, — наливаю ей ещё вина, чтобы хоть чем-то занять руки. — Но если через полчаса ты начнёшь орать, что я тебя отравила, сразу предупреждаю: у меня неплохой удар левой.

— Ты не изменилась.

— О, спасибо. Я старалась, — отпиваю, чувствуя, как алкоголь растекается по венам тёплой волной. — Ну, давай, рассказывай, с чего вдруг такое просветление, из-за которого ты решила воссоединиться с «самой токсичной сукой на курсе»?

Она хрипло смеётся, и что-то в этом звуке напоминает мне старую Лизу. Ту, что когда-то заливалась звонким смехом, спотыкаясь о бордюры после полуночных прогулок и хрен знает какого коктейля.

Ту, с которой мы могли спорить до хрипоты о том, какой фильм круче и кто из преподавателей больше похож на маньяка, пока я корчила гримасы и называла её дурой, а она орала благим матом, когда я «случайно» заливала кофе её конспекты, просто чтобы посмотреть, как она взорвётся.

Лиза делает глоток и тут же морщится, выражение лица такое, словно она только что попробовала что-то, что категорически не стоит употреблять в пищу. Опускает голову, а пальцы нервно барабанят по стеклу, будто отстукивают код «SOS».

— Дерьмо какое-то, — констатирует, отодвигая бокал. — Хотя, если честно, не знаю, что хуже — это пойло или то, что сейчас творится в моей жизни.

Я бы пошутила, должна была пошутить. Это же наша с ней привычная динамика: ты бросаешь камень, я кидаю булыжник, и так до тех пор, пока кто-нибудь не останется лежать в луже собственного сарказма. В любой другой день я бы уже выдала что-то вроде: «ну, технически, можно, просто найди ближайший мост и решительный настрой», но сегодня даже сарказм даётся с трудом.

— Я, вроде как, лет десять уже привыкла к тому, что моя жизнь — это сплошное «через жопу», — пожимаю плечами, делая еще один глоток.

Кислота разливается по языку, но я даже не морщусь. После всего, что было - это просто ещё одна капля в море дерьма.

— Так что, может, расскажешь, что тебя вообще сюда принесло? Ну, кроме желания устроить драматичное примирение?

— Ты знаешь, что я ненавижу, когда ты вот так ковыряешься в мозгу сарказмом?!

Глаза красные, опухшие. Видно, что плакала. Долго. Не просто пару слезинок выжала для драмы.

Не знаю, что там у них произошло, но явно что-то серьёзное.

Хотя, с другой стороны, когда у Москвиной вообще хоть что-то было несерьёзным? Даже слёзы, даже истерики, всё у неё было с налётом театральности, будто она вечно играла роль идеально страдающей героини. Но сейчас... сейчас в ней нет ни капли игры, передо мной просто человек. Разбитый. Настоящий.

— Отец болен. Почки отказывают. Врачи говорят, что если в ближайшие месяцы не найти донора... — голос дрожит, но она быстро берёт себя в руки, будто боится, что я увижу её слабость. — Анализы показали, что я подхожу...

Откидываюсь на спинку стула, и прохладная обивка холодит спину даже через тонкую ткань домашней футболки. Молчу, потому что нет слов. Только комок в горле и тупое, животное понимание: щас будет больно.

Что тут скажешь? «Сочувствую»? Да она меня прибьёт, причем этим же бокалом. «Не делай этого»? Смешно.

Москвина начинает рассказывать про отца. Про то, что он ушёл из семьи, когда Лизе было шесть, бросив их в разваливающейся хрущёвке, неоплаченных счетах и маминых слёзах, которые она прятала по ночам, думая, что Лиза их не увидит. Про то, что он появлялся раз в пять лет, чтобы пообещать «всё исправить», как призрак, навещающий грешников — на час, на день, ровно настолько, чтобы снова исчезнуть, оставив за собой лишь горький осадок из пустых обещаний и кучи несбыточных надежд. Про себя, про девочку, которая верила, что если быть достаточно хорошей, то папа однажды останется.

Изредка прерываю её колкими замечаниями, чтобы скрыть свою растерянность — по привычке, по инерции. Это моя защитная реакция, выработанная за почти три года нашей «ненависти», мы ведь только так и общались: подкалывали, кусались, бросали друг в друга слова, как ножи. Но, в основном, молчу, позволяя ей выговориться, потому что понимаю её слишком хорошо. Пусть никогда в этом не признаюсь.

Она ведь пришла не просто поговорить. Не для того, чтобы услышать банальные слова утешения или дежурные советы. Она пришла, потому что в этом огромном, шумном городе ей вдруг оказалось не к кому пойти. Только к той, кого три года назад называла «предательницей», а теперь сидит напротив, кусая губу до боли. Пришла, чтобы кто-то сказал ей «да», когда весь мир кричит «нет».

И, самое ужасное, я действительно понимаю.

Потому что эти проклятые семейные узы не рвутся, даже когда тебе кажется, что ты давно перерезал все нити. Они вплетены в ДНК, вбиты в подкорку молотком детских обид и невыплаканных слез. Это как шрамы, можно сто раз сказать себе «я зажил», но достаточно одного неосторожного прикосновения и ты снова чувствуешь, как по телу разливается жгучее воспоминание.

Сколько бы ты ни злился, ни копил обиды, ни клялся, что тебе наплевать — оказывается, что под этим толстым слоем гнева всё ещё живёт тот самый маленький ребёнок. Тот, что верил в сказки. Тот, что ждал у окна. Тот, кто до сих пор хочет, чтобы его наконец-то полюбили по-настоящему.

— Валенцов, я так понимаю, против? — Наконец спрашиваю, чувствуя, как в голове с мерзким щелчком складывается пазл.

— Сказал, что я «не в себе», что «это не решение», что «надо подумать», — передразнивает, но голос даёт трещину. — Блять, Крис, о чём думать? У отца отказывают почки, у меня их две. Математика простая: одна ему, одна мне.

— Ну, если только ты не планируешь стать первой в мире чирлидершей с одной почкой и мечтами о гемодиализе, — бросаю через край бокала.

Стараюсь, чтобы голос звучал легко и небрежно, по-старому, но тут же ловлю её взгляд. И замираю.

— Что?! Лиз, ты же понимаешь, что я вообще-то последний человек, который будет тебя отговаривать от идиотских решений. Я сама из них состою.

— Поэтому я здесь. Ты единственная, кто не выдаст мне этот дешёвый набор: «ой, ну ты подумай, это же опасно», — её губы искривляются в подобие улыбки. — Ты скажешь что-то вроде: «ну иди, только потом не ной».

— Ой, ну ты подумай, это же опасно, — тут же парирую, ухмыляясь во весь рот, но внутри пустота.

Я знаю, каково это, когда мир рушится на глазах, а ты стоишь посреди обломков и не знаешь, за что хвататься. Знаю, каково это, орать в пустоту, понимая, что никто не услышит. Знаю, каково это, делать выбор, после которого уже не отмоешься, сколько ни скреби.

Всегда знала, что сказать — колкость, сарказм, ядовитое замечание... но сейчас слова застревают в горле, обжигая изнутри. Не знаю, как быть той, кто просто позволит ей прыгнуть в пропасть, даже если это её выбор.

— Ты, конечно, можешь решить, что я сейчас буду говорить тебе, что ты молодец, и какая ты хорошая, — делаю паузу, собираясь с мыслями. — Но, технически, Валенцов прав. Потому что даже мне это кажется перебором.

— О, конечно! — Фыркает, скрещивая руки на груди. — Он такой заботливый! Такой внимательный! Просто... почему все считают, что знают, как мне лучше? Почему никто не понимает, что я не могу просто сидеть и смотреть, как он умирает? Это же мой отец! И он...

— Болен. Да, я в курсе, ты уже говорила, — перебиваю, чувствуя, как нарастает раздражение. — Но это не делает его святым. Болезнь не стирает прошлое, Лиз. Она не превращает гавно в конфетку.

— Да, он гавно. Да, он бросил нас. Но если я могу его спасти, разве это не значит, что я лучше него?!

— Ладно-ладно, выдыхай, — сдаюсь, поднимая руки. Мои пальцы тоже дрожат, и это бесит. — Допустим, ты права. Допустим, Олег мудак, а ты героическая дочь, готовая на всё. Но ты должна понимать, что это реально опас...

— Слушай, давай ты сейчас не будешь, как моя мать. Сначала: «не лезь», потом: «не рискуй», а в итоге: «ну ладно, делай что хочешь, но я тебя предупреждала», — резко встаёт, начиная метаться по кухне. — Блин, Крис, я не для этого пришла. Не за очередной порцией твоего язвительного дерьма! Я думала, ты...

— Что? Поймёшь? Так я тебя прекрасно понимаю! Понимаю, что ты готова на всё ради человека, который тебя предал! Но это не делает твой поступок правильным, Лиз! Хочешь, чтобы я сказала, что ты молодец? Что отдать почку — это как сдать кровь, только чуть дольше? Извини, не могу, - слова вылетают резче, чем я планировала. — Может, они у тебя вообще как у суриката, чисто для галочки, а ты уже поссорилась со всеми, кому на тебя действительно не насрано! Не думала?!

— О, спасибо, так трогательно утешила, — фыркает.

— Знаешь, что ещё я понимаю? — Добавляю, не обращая внимания на её сарказм. — Что ты сама сказала, что пришла ко мне, потому что знаешь, я единственная, кто не станет тебя судить. Что бы ты ни решила. Так что да. Делай, как знаешь. Но подумай... если ты решишь это сделать, ты должна быть уверена, что делаешь это ради отца, а не назло матери, Олегу, и не потому, что тебе хочется почувствовать себя героиней мелодрамы. Иди. Но потом действительно не ной. Потому что я первая скажу: «я же предупреждала».

Лиза замирает, глаза широко раскрыты, в них мелькает что-то похожее на шок, она явно не ожидала такой реакции. Глаза блестят, но не от слёз, не от ярости, не от моих слов, а от того, что за ними. От правды, которую она так отчаянно пытается игнорировать. А я, чувствую, как внутри всё дрожит, будто после удара током, потому что впервые за долгое время позволила себе сказать то, что действительно думаю без сарказма, без защитных шуток. Просто правду.

Лиза не отвечает, но и не нужно. Ответ в том, как дрожат её губы, в том, как её пальцы сжимают подол свитера; в том, как её дыхание становится неровным, прерывистым. Вижу, как её плечи вздрагивают, и понимаю, что она плачет. Москвина. Плачет. В моей кухне.

Твою ж мать...

Сегодня явно день каких-то гребанных аномалий.

— Блять... — выдыхаю, закрывая глаза.

В горле моментально встаёт ком, а кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. Резко отворачиваюсь к окну, чтобы она не увидела, как у меня самой предательски щиплет глаза - и так хватит дешёвых откровений на год вперёд.

Проклятая моя эмпатия. Проклятая способность чувствовать чужую боль как свою. Я ненавижу это, ненавижу, что не могу просто отмахнуться, сказать: «да похер, твои проблемы» и забить... потому что понимаю её, как никто другой. Знаю, что значит чувствовать эту беспомощность, знать, что не можешь ничего изменить, но при этом надо что-то делать.

В голове проносятся обрывки воспоминаний, картины, запечатлевшиеся в памяти, которые даже время не в силах стереть, как будто их выжгли на коже, а не в голове.

Смерть близкого... Нет, не так. Ожидание смерти близкого - это как ходить по лезвию бритвы каждый день. Это когда просыпаешься с мыслью: «а вдруг сегодня?», а засыпаешь с вопросом: «а что, если завтра?». Это когда мир сужается до больничных стен, до цифр на анализах, до пугающе профессиональных лиц врачей.

И, самое страшное, что ты ничего не можешь сделать. Ничего, кроме как наблюдать, как уходит человек, который когда-то казался тебе целой вселенной.

Это как удар под дых, выбивающий из реальности, и вот ты уже стоишь посреди чужого и безжизненного мира, оглушенный горем, с ощущением, что потерял контроль над всем.

Каждое слово поддержки кажется пустым. Каждое предложение помощи фальшивым. Ты словно стоишь на берегу бушующего океана, пытаясь остановить цунами голыми руками - безнадежно, отчаянно, бессмысленно. И, самое страшное, осознание, что даже если ты приложишь все силы, ничего не изменится. Как будто ты уже проиграл, еще даже не начав бороться.

Губы сами собой раскрываются, чтобы что-то сказать. Что-то важное, нужное, спасительное... но слова застревают в горле, сплетаясь в тугой болезненный узел.

Язык будто прилипает к нёбу, а в голове всплывает горькая мысль: самые важные слова — это те, что так и остались невысказанными. Те, что сгорели на языке, растворились в страхе быть непонятым или причинить боль.

Я слишком хорошо знаю, что значит терять близких. Знаю, как больно принимать правду, когда всё внутри кричит: «нет!»; знаю, как хочется спрятаться от реальности за завесой иллюзий. Но жизнь жестокая учительница. Она врывается без стука, переворачивает всё с ног на голову в один миг, оставляя тебя наедине с неподъёмным грузом решений — если обманешь себя, то хуже будет только тебе самому.

Делаю неуверенный шаг вперёд, затем ещё один, рука сама тянется к её плечу, но замирает в сантиметрах от цели.

— Лиз...

— Если я не сделаю этого, кто я тогда?!

— Человек, — говорю тихо, пальцы странно дрожат. — И, между прочим, с двумя почками.

Она вдруг смеётся резко и горько, почти истерично.

— Как же ты бесишь.

— Это моя основная функция, — фыркаю, намеренно утрируя. — Я же должна поддерживать баланс во вселенной. Если все вокруг вдруг станут хорошими, вселенная схлопнется.

— Ты всё ещё сука.

— Взаимно, — ухмыляюсь и протягиваю ей бокал.

Стекло звенит, когда мы чокаемся так, что звук похож на погребальный колокол; обе пьём, избегая взгляда.

— А если бы это был твой отец? — Неожиданно выдаёт.

Замираю. Время будто спотыкается, застревая в дверном проеме между прошлым и настоящим.

В зеркале оконного стекла вижу своё бледное отражение с слишком широкими зрачками, а перед глазами всплывает картинка из детства.

— «Опять?!», — отец подхватывает меня на руки, его громкий и раскатистый смех заполняет всю комнату.

Мгновение невесомости, и я лечу вверх, к потолку, смеясь так, что живот сводит. Мне кажется, что так будет всегда: этот дом, этот свет, это ощущение, этот момент - тёплый и уютный, как само детство.

— «Ещё! Ещё!», — визжу от восторга, вдыхая запах духов.

Дорогих, с терпкими нотами кожи и дерева, который смешивается с лёгким шлейфом табачного дыма — особенный, ни на что не похожий аромат, который навсегда остался в моей памяти, как запах безопасности. Как обещание, что мир надёжный и прочный.

И тут же другой кадр. Пустой коридор больницы, холодные пластиковые стулья, рыдания матери за закрытой дверью.

Мне шесть, и я ещё не знаю слов «смерть», «потеря», «навсегда»; не понимаю, почему все вокруг ведут себя так странно, но уже знаю, что случилось что-то ужасное. Что-то непоправимое.

Возвращаюсь в реальность. Пальцы сами собой выводят на запотевшем стекле детский рисунок: палка, палка, огуречик — тот самый, которому отец учил меня, пока я сидела у него на коленях, а он водил моей ладошкой по листу бумаги, приговаривая: «вот так, принцесс, ровненько...».

Автоматизм, сохранившийся с тех самых времен, когда я пыталась таким образом отвлечь себя в больничных коридорах, слыша только обрывки: «...не дожил... реанимация... сделали всё возможное...».

Как будто это было вчера, а не много лет назад, словно кто-то вырвал целую главу из книги моей жизни, оставив только пустоту и обрывки фраз. Как будто я так и застряла в том моменте, в том коридоре, в том: «почему он не проснётся?».

— Знаешь, я уже практически его не помню, — хмыкаю, но голос звучит чужим. — Да, и там я не могла ничего изменить, даже если бы очень хотела... Официальная версия: несчастный случай. Неофициальная: развалившаяся фирма, в районе тридцати лямов долга, бутылка виски и полёт с восьмого этажа.

За окном воет сирена скорой. Ироничное совпадение.

Лиза застывает с широко раскрытыми глазами, вижу, как в них мелькает ужас, стыд, понимание. Она открывает рот, наверное, хочет сказать что-то вроде дежурного: «Блин, Крис, я не знала...», но я резко поднимаю руку, останавливая её.

— Так что давай без этих гипотетических вопросов, ладно? — Звучит резче, чем я планировала.

— Прости.

— Да ладно.

Но мы обе знаем — не ладно. Никогда не будет ладно, потому что эти шрамы, эти пустые места в памяти, не заживают. Ты просто учишься жить с дырой в груди. И иногда, очень редко, находишь кого-то, кто понимает, каково это, без слов, без ненужных соболезнований.

— Крис...

— Забей, — резко обрываю, отставляя бокал. Вино в нём вдруг кажется мне слишком похожим на кровь. — Дело не в этом. Если бы это был Тим... Я бы, наверное, даже не задумывалась. Пошла бы и отдала почку. Да хоть все органы, лишь бы он был жив. Хотя он бы, конечно, устроил истерику и сказал, что я конченная.

Вспоминаю, как однажды, будучи ещё совсем ребенком, поклялась своему брату, что никогда не поступлю, как наши родители. Что буду для него всем... И я сдержала это слово, потому что, когда ты любишь человека, ты готов на всё, ты просто не можешь иначе.

— Значит, ты всё-таки не совсем монстр, —замечает Москвина, поднимая бокал.

— Просто у меня есть одно правило: если уж любить, то до конца. Даже если это тебя разрушает, — хмыкаю в ответ, но в глазах стоит та самая шестилетняя девочка, которая до сих пор не может простить отцу его последнего, самого страшного предательства. — И вообще, я просто практикую избирательную человечность. Для Тима готова на всё. Для остальных... есть вино и сарказм. Ну, знаешь ли, когда тебе в десять лет приходится выбирать, купить брату лекарства или себе еду, философия как-то быстро заканчивается.

Перевожу взгляд на Москвину, которая так и замерла на месте — кажется, не ожидала от меня такой откровенности.

— Но, Лиз, учти, что я бы это сделала, если бы знала, что это единственный выход. И я бы старалась сделать все возможное, чтобы это предотвратить. Сначала бы попробовала собрать деньги. Обратилась бы в фонды, или что-то такое. Постаралась бы найти более безопасное решение, и только потом делала, что хотела.

Лиза молчит. Долго.

— Блин, я ненавижу, когда ты права. Особенно вот так, противно-логично.

— Это моя сверхспособность, — делаю глоток. — Как у Человека-паука, только вместо паутины токсичность и сарказм.

— Спасибо, — она произносит это так тихо, что я почти не слышу.

— Не за что, — бурчу. — Но если ты всё же решишься на эту авантюру, хотя бы предупреди меня. Чтобы я успела купить попкорн на твои похороны.

Это, наверное, больше для меня, чем для нее, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, чтобы не сойти с ума от осознания того, что Москвина, возможно, сейчас принимает самое трудное решение в своей жизни и решила этим поделиться именно со мной — это слишком. Слишком тяжело.

Лиза вдруг смеётся и её звонкий смех заполняет кухню, вытесняя тяжёлую атмосферу.

— Блять, Метельская...

Швыряет в меня салфеткой, а я думаю о том, как странно устроена жизнь — вот мы тут сидим, пьём вино, обсуждаем прошлое, отцов и почки, а где-то там Егоров, наверное, тоже ломает голову над тем, как «исправить всё». И почему-то, кажется, что его решение будет ещё более идиотское, чем у Лизы, хоть это и трудно себе представить.

— Это был комплимент? — Ухмыляюсь, поднимая бокал.

— Это констатация факта.

Мы снова чокаемся бокалами, на этот раз звук кажется менее зловещим, и пока мы пьём это дерьмовое вино, я ловлю себя на мысли, что, возможно, мы не так уж отличаемся, несмотря на все наши перепалки, — что иногда достаточно просто знать, что есть кто-то, кто... ну, не знаю, кто просто будет рядом?

Даже если этот «кто-то» вечно саркастичная стерва вроде меня.

Проходит какое-то время. Вино делает свое дело, мы начинаем говорить обо всем подряд. С каждой минутой Лиза становится все более расслабленной и разговорчивой, а я чувствую, как моя привычная колючесть постепенно сходит на нет.

— Слушай, орать на Валенцова, точно не вариант, — выдаю спустя каких-то полтора часа, пока мои пальцы скользят по холодному стеклу очередной бутылки, а на языке уже давно стоит привкус горьких откровений.

Мы успели за это время вызвать такси, которое ехало вечность, пока мы, смеясь, валялись на заднем сиденье; добыть «добавки» в круглосуточном ларьке, где продавец смотрел на нас как на отпетых алкоголичек, и вернуться обратно в мою квартиру. Москвина за эти полтора часа, кажется, уже в десятый раз завела свою заезженную пластинку про Олега, причем, каждый раз с новыми язвительными подробностями, которые становятся только острее с каждым бокалом.

— Да, может, он выражает это как полный придурок, — продолжаю, наблюдая, как свет от лампы дрожит в бокале. — Но ты тоже не будь такой сукой. Он ведь... вроде хороший парень, Лиз.

Говорю это и сама удивляюсь своим словам. Что за хрень я несу?

Боже, всегда знала, что вино не мой напиток... потому что теперь из меня лезут какие-то несвойственные мне попытки... утешить? Примирить?

Лиза кивает, но её пальцы уже давно заняты уничтожением бумажной салфетки — нервно скручивает, разрывает, снова мнёт, пока от неё не остаётся лишь мокрый комок, пропитанный конденсатом от бокала.

— Я, наверное, действительно истеричка, — произносит после долгой паузы.

— Ну, хоть осознание есть, — делаю очередной глоток. — Но не переживай. По сравнению с моими криками на Егорова, твой скандал — это просто милая беседа за чашечкой чая.

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. Потолок перед глазами слегка плывёт, узоры на обоях сливаются в причудливые фигуры, а алкоголь перестал быть просто развлечением — теперь он стал чем-то вроде «сыворотки правды», размывающей границы между тем, что можно сказать, и тем, что лучше оставить при себе.

— Раз уж ты сама начала про Кира, может расскажешь, как умудрилась связаться с ним? — Наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол, и я вижу, как свет играет в её распущенных волосах.

— Это долгая история.

— У меня вся ночь.

— А я-то думала, что ты пришла за моей мудростью, — пытаюсь пошутить, но шутка выходит какой-то плоской.

Потому что у меня нет абсолютно никакого желания вдаваться в подробности, тем более перед Лизой. У нас, конечно, что-то вроде перемирия, но поощрять самолюбие Москвиной тем, что я думала, будто Кир нанимает меня, чтобы разбить их пару с Олегом, явно не входит в топ-5 моих планов.

— Мудростью? — Фыркает Москвина. — От той, которая весь предыдущий месяц сидела и ныла?

— Я не ныла!

Протестую, но тут же ловлю себя на том, что мой голос звучит именно как нытьё.

— Ага, конечно. Просто грустила художественно.

Дразнит, и в голосе звучат отголоски тех времён, когда мы могли вот так подкалывать друг друга без злобы.

— А что насчёт твоего Олежки?! Как он там, все хорошо?

Эффект мгновенный. Лиза замирает, её улыбка медленно тает. Отводит взгляд, а пальцы снова начинают теребить край скатерти.

— Это другое.

— Ну конечно. Потому что у тебя всегда «другое». У меня истерика — плохо, у тебя — святое право, — закатываю глаза. — Слушай, я понять не могу, ты так соскучилась по Егорову?!

— Да ну, нафиг, — фыркает, и вино чуть не вылетает у неё из носа. Этот нелепый звук разряжает обстановку, и я едва сдерживаю смех. — Если честно, вообще не понимаю, как ты могла с ним замутить.

— Забавно слышать это от тебя, учитывая, что ты сама его бывшая, — парирую. — И вообще, если ты пришла поплакаться мне в жилетку, то веди себя прилично.

Но, кажется, она уже не собиралась — возвращалась прежняя Москвина.

— Ты же знаешь, что я не верю в совпадения, поэтому, когда увидела, как Егоров тащит тебя через весь спорткомплекс, подумала: вот он, знак.

— Знак чего? — Фыркаю. — Что, втайне от всех пора записаться в доноры-самоубийцы?

— Ты что-то чувствуешь к нему? — Продолжает, игнорируя мою колкость.

— Нет.

— Врёшь.

— Да пошла ты.

— Вот видишь, — смеётся, указывая на меня пальцем. — Даже ругаешься, как Егоров.

Закатываю глаза к потолку, который продолжает своё медленное кружение, трещины в штукатурке складываются в причудливые узоры. В этих изломах мне вдруг видится наша с Егоровым история — такая же запутанная, непредсказуемая, с резкими поворотами и тупиковыми ответвлениями.

— Ладно, признавайся, — тянет Москвина. — Он тоже тебя игнорил по несколько дней? Или это только мне так «везло»?

— Игнорил?! Этот придурок звонил мне по двадцать раз подряд. Если не брала трубку, через полчаса уже стоял под дверью.

Закусываю губу. Воспоминания всплывают обрывками. Егоров, настойчиво обматывающий шарф, хотя я сто раз говорила, что не мёрзну. Его пальцы, слишком долго задерживающиеся на моей талии, будто метят территорию. Взгляд, полный чего-то тёмного и незнакомого, когда кто-то «осмеливался» заговорить со мной. Его голос, звучащий хрипло и прерывисто, когда он просил дать ему шанс... а во мне в этот момент боролись страх и какое-то странное, непонятное желание поверить в эти слова.

Боже, как же я ненавижу эту его способность проникать под кожу!

— Так, погоди, — хлопает ладонью по столу, отчего бокалы вздрагивают, а я возвращаюсь в реальность. — То есть ты мне будешь рассказывать, что он ночью мог приехать, если ты «слишком долго» была оффлайн?!

— Ну... да? — Голос звучит странно высоко, почти по-детски. — Я как-то после съемки уснула с телефоном на беззвучке, так он в четыре утра примчался, думая, что со мной что-то случилось.

В голове проносится картинка, кажется, это было незадолго до Нового года, тот самый период, когда моя голова была забита никому ненужной на нашей специальности философией, курсовой и попытками выжить в этом предсессионном аду — я, спящая после изнурительной восьмичасовой съемки; телефон валяется на полу, на беззвучном режиме; Тимка, уехавший с друзьями куда-то за город; в квартире звенящая тишина, а потом оглушающий звонок в дверь, сопровождающийся стуком, настойчивым и требовательным, будто ломится спецназ.

Егоров всклокоченный и запыхавшийся, врывается внутрь, и тут же сжимает в объятиях так, что перехватывает дыхание.

А все потому, что Кирилл обещал забрать меня после работы, но «Акулам» неожиданно поставили тренировку, а я настолько потерялась в реальности, что начала засыпать еще в такси, даже забыв ему отписаться, хотя он просил.

Вспоминаю, как тогда злилась и вдруг отчётливо понимаю, что сейчас... почему-то хочется, чтобы кто-нибудь вот так, ворвался в мою жизнь, вытащил из этого хаоса и просто обнял.

Господи, какие идиотские у меня мысли, потому что в голове тут же услужливо рисуется образ Егорова.

— Блять, я однажды три дня не писала ему. Тестировала, понимаешь ли, насколько он вообще заметит, — продолжает Лиза и в голосе слышится странная смесь обиды и недоумения. — А, когда спросила, выдал что-то, типа — «ты свободный человек, делай че хочешь».

— Серьёзно?! — Выдавливаю, чувствуя, как в груди что-то ёкает, будто кто-то резко дёрнул за невидимую ниточку. — А мне однажды устроил сцену, потому что я посмела заговорить с Крепчуком. На улице. При людях!

— А на меня, выходит, было всё равно, — невесело усмехается Москвина, глядя куда-то поверх моего плеча. — Настолько всё равно, что даже ревновать не стоило...

Мы смотрим друг на друга через стол, и в воздухе повисает что-то тяжёлое, неловкое. Лиза смотрит с нечитаемым выражением лица, а отворачиваюсь, не в силах выдержать этот странный взгляд, потому что в этот момент отчетливо понимаю, что мы уже давно перешли ту тонкую грань между дружеской откровенностью и болезненным ковырянием в чужих ранах.

Моя рана Егоров. Её рана, кажется, тоже. Только заживают они по-разному.

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, а в голове крутится одна и та же мысль: почему? Почему он не мог быть таким для меня? Почему не мог не ревновать к каждому столбу?

Вино не даёт ответов, только усиливает эту ноющую боль под рёбрами. Кидаю взгляд на стол. Две пустые бутылки, два разбитых сердца и одна горькая правда: Егоров умел быть разным, но ни для одной из нас тем, кто был нам нужен.

И вопрос в том, может ли он им стать?

— Знаешь что самое мерзкое? — Неожиданно выдает Лиза. — Что я даже завидовала тебе... потому что видела, что с тобой он был другим.

Внутри всё переворачивается. Завидовала? Серьёзно? Москвина? Мне?!

— Да? — Фыркаю, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть растерянность. — Как по мне всё тот же самоуверенный придурок, который...

— Блять, нет, Крис, — резко ставит бокал. — С тобой он спорит, злится, бьет морды, но он настоящий. Вот в чём прикол. А я до сих пор не понимаю, где кончается его ложь и начинается правда.

— И что, по-твоему, это комплимент?

— Это не комплимент, дура. Ты, кажись, единственная, кого он по-настоящему боится потерять.

— О да, отличный способ не потерять: душить в постоянном контроле и рычать на каждого, кто посмотрит в мою сторону, — начинаю, чувствуя, как срывает тормоза. — Ты знаешь, почему мы расстались? Этот придурок сам себе придумал проблему, выставил меня шлюхой, а на осознание того, что он проебался ушло почти три недели! Думаешь, он хоть раз извинился по-нормальному? Нет, конечно! Он же у нас считает будто сраный веник или, что мы потрахаемся, может, отменить то, что он вылил на меня тонну дерьма!

Сдерживать эмоции больше нет сил, внутри всё кипит, бурлит, готово выплеснуться наружу. Откидываюсь на назад, пытаясь отдышаться. Комната кружится, а в глазах темнеет.

Боже, как же я ненавижу быть такой... эмоциональной.

Вечно всё принимаю близко к сердцу, вечно всё пропускаю через себя, и в себе же и оставляю - так и продолжаю ковыряться в этом дерьме, как червь в навозной куче, потому что не могу иначе. Потому что я — это я.

И почему-то, глядя на удивлённое лицо Лизы, мне вдруг становится стыдно, словно только что вывалила на неё всё то дерьмо, которое должна была оставить при себе.

Просто... сегодня что-то пошло не так. Слишком много вина. Слишком много правды.

— Ладно, раз уж мы полезли в это болото, — наконец выдавливаю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. — Может, просветишь, почему же ты сама с ним рассталась?

Лиза замирает с бокалом на полпути ко рту. Вино плещется, оставляя небольшое красное пятно на её белом свитере, но она, кажется, этого не замечает.

— Ты... ты серьёзно не знала? — Её голос звучит так, будто она только что обнаружила, что я всё это время говорила на марсианском. — Я думала, он тебе рассказал.

Нет. Потому что мы с ним мастера замалчивать важное. Я про страх быть брошенной. Он про... вот это.

— Ну, если бы он рассказывал мне всё, что должен был, мы бы сейчас не сидели тут с тобой, — огрызаюсь, но в груди уже начинает клокотать какое-то странное беспокойство.

Лиза отставляет бокал, её пальцы нервно барабанят по столу.

— Я сделала тест, он показал две полоски.

— Что... ?!

— Я думала, что беременна, — Продолжает, глядя куда-то в пустоту. — А он...

— Он что? — Перебиваю, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Он посмотрел на меня так, будто ребёнок — это смертельный диагноз. Сначала, сказал, что он не от него. Потом, что не готов, что это ошибка. Как будто я, блин, была ошибкой...

Воздух вырывается из моих лёгких, будто кто-то ударил в солнечное сплетение. «Ошибка» — слово падает в сознание, как камень в воду, и круги расходятся, задевая всё на своём пути. Я вдруг осознаю, что дышу слишком часто, воздуха не хватает, комната становится тесной, а отражение в тёмном окне каким-то чужим.

— И... ?

— И оказалось, что нет. Просто сбой цикла из-за стресса, — её губы искривляются в горькой ухмылке. — Но реакция Кира...

— И что, он... сразу предложил аборт?

— Даже не предложил. Констатировал. «Это решается».

Москвина сидит напротив, допивает свой бокал, а я... я не могу отделаться от ощущения, что только что проглотила стекло, которое застряло где-то в груди, царапает изнутри, и с каждым вдохом становится только хуже.

Беременна. Аборт. Не готов.

Каждое слово, как удар по ребрам. Я всегда знала, что Кирилл мудак. Но это... Это не просто мудачество.

— Но ты же сказала, что не была беременна, — цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг. — Значит, он...

— Испугался призрака? — Лиза криво улыбается. — Смешно, правда?

Нет. Не смешно.

Внезапно осознаю, что сжимаю стакан так, что пальцы побелели, пока в голове всплывает воспоминание: мы с Киром в его машине, едем знакомиться к его матушке, а он говорит, что боится стать таким же, как его отец. Тогда я подумала - это про жестокость. А теперь вдруг вижу то, чего раньше не замечала — Кирилл не боится драк, не боится провалов, не боится даже своего отца. Он испугался... ответственности?

Пытаюсь представить его, Кирилла, таким. Не тем Кириллом, который шептал: «ты не представляешь, как я боюсь всё испортить», а каким-то другим, чужим, трусливым... но не получается.

Какой из них настоящий, или, может, они все настоящие?

И тот Кирилл, что кричал на Лизу, и тот, что дрожал от страха потерять меня - это один и тот же человек?

Подношу ладонь к горлу, где ещё сохранились следы его поцелуев. Парень так яростно «метил территорию», когда увидел меня в худи Громова... но, что, если я дам ему этот шанс и однажды окажусь для него такой же «ошибкой», которую нужно «решить»?

Москвина продолжает что-то говорить, но её голос доносится, будто из другого измерения. Вижу, как двигаются губы, но слышу только собственное сердце, бьющееся где-то в висках, оно стучит в такт старой детской считалке: «... на золотом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич...».

Прекрати. Прекрати. Прекрати.

Но считалка не останавливается.

Вместо этого, к ней присоединяется его смех, когда он действительно радуется, а в голове, целая карусель из образов.

Кирилл и его губы на моей шее. Кирилл и его взгляд, когда он предлагал стать его девушкой. Кирилл, который... который мог посмотреть на Лизу и увидеть в ней «ошибку»!

Твою мать...

Пальцы сами собой сжимают бокал, и я вдруг осознаю, что жду, что Лиза скажет: «знаешь, я всё выдумала»... но этого не просиходит.

Вместо вина вдруг чувствую вкус железа, оказывается, я снова прикусила губу. Кровь смешивается с алкоголем, и получается коктейль: «моя жизнь» — горький, с железным послевкусием и лёгкими нотами идиотизма, но эта горечь ничто по сравнению с тем, что разливается сейчас у меня внутри.

Стол качается. Нет, это я качаюсь. Ноги стали ватными, а в груди пустота, будто кто-то вынул все внутренности и оставил только рёбра, как в анатомическом кабинете: «Грудная клетка. Экспонат №3. Причина смерти — глупость».

Я должна злиться, должна сказать, что он распоследний мудак, что я всё поняла, что больше никогда... но я просто сижу.

На секунду закрываю глаза и вижу его лицо - то самое, каким оно бывает, когда он думает, что никто не видит. Без маскок. Без ухмылки. Просто... человек. Испуганный мальчишка, который когда-то сказал мне: я не умею просить прощения.

А я не умею прощать.

Мы идеальная пара, правда?

— Ну и чего ты молчишь? — Лиза ставит бокал с таким звоном, что я вздрагиваю. — Ждешь, пока я сама догадаюсь, о чем ты думаешь?

— А что тут думать? Ты рассказала, я послушала. Все логично, Егоров как Егоров.

— Бред.

— Что?

— Ты сейчас сидишь и делаешь вид, что тебе плевать, а сама уже прокручиваешь в голове каждый ваш разговор. Ищешь признаки того, что он и с тобой так же поступит.

— Ты вообще слышала себя? — Резко поднимаю на нее взгляд. — «Он посмотрел на меня, как на ошибку». Какие тут еще признаки нужны?

— А ты спросила его?

— Ты сейчас серьезно его защищаешь?!

— Я не защищаю. Я просто знаю, что люди не делятся на «уродов» и «святых». Да, он поступил как последний ублюдок. Но если ты решила его судить, будь добра, выслушай и его сторону.

— О, конечно! — Фыркаю, закатывая глаза. — Обязательно устрою ему допрос с пристрастием: «Кир, а правда, что ты готов был выкинуть собственного ребенка, лишь бы не брать ответственность»?!

— Спроси! Потому что если ты ему не доверяешь настолько, что даже поговорить не можешь, какой тогда смысл во всем этом?!

— Может, тогда тоже выслушаешь сторону Валенцова?! — Усмехаюсь, замечая, как Лиза тут же кривится. — Вот видишь. Охренеть, как легко раздавать советы.

Да, я злюсь. Злюсь, потому что она права. И это бесит больше всего.

Потому что я не хочу спрашивать. Я хочу кричать, хочу трясти его за плечи, пока он не объяснит, какого хрена он вообще смеет прикасаться ко мне, если способен на такое.

Но если я спрошу, мне придется услышать ответ, а я не знаю, что хуже — его ложь или его правда.

Самое мерзкое, что я его понимаю.

Потому что сама боюсь, боюсь привязанностей, обязательств, будущего; боюсь, что однажды окажусь в ловушке, как мать, которая так и не смогла сбежать от своего прошлого — понимаю этот животный страх перед ответственностью, перед будущим, перед тем, что нельзя контролировать.

Я ведь сама бегу от всего, что пахнет «навсегда».

Но разве это оправдывает его?

Ну какого хрена, Лиз? Зачем ты мне это сказала?! Теперь я не могу просто злиться на него.

«Вот в чём подвох», — шепчет внутренний голос. — «Ты пытаешься возненавидеть его за слабость, но именно она и цепляет тебя. Потому что ты узнаёшь в ней себя».

***

От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЕЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Весь доп.контент по мотивам этой истории в тгк Kilaart 👇🏻