Глава 7. Часть 2. Добро пожаловать в клуб разочарованных Егоровым.

Кристина Метельская.

— Ты вообще дышишь? Или решила проверить, как выглядит труп с открытыми глазами?

— Да. Просто пытаюсь понять кто из нас большая идиотка, — невесело усмехаюсь, выпуская из рук пустой бокал. — Ты, которая готова отдать почку мудаку-отцу, или я, которая всё ещё надеется, что человек, который мог кинуть собственного ребёнка, вдруг окажется не таким уж и мудилой.

Лиза хмыкнула и налила мне ещё вина.

— Добро пожаловать в клуб.

— Я ведь реально сейчас сижу и анализирую его мотивы, как какой-то психолог, — собственный голос звучит хрипло. — Хотя должна была уже давно удалить его номер.

Лиза поднимает бровь.

— Но ведь не удалила?

В груди что-то сжимается. Нет, не удалила. Потому что когда он смотрит на меня своими серыми глазами, в которых отражаются все оттенки боли и надежды... я какого-то хрена всё ещё верю, что он может быть лучше.

Интересно, кто первым из нас научится дышать без этого яда под названием «мы»?

— Перестань искать в нём логику, — хмыкает Лиза, откидываясь назад и смотря куда-то в потолок. — Тебе просто нужно решить: готова ли ты принять его со всем дерьмом, а не только удобные кусочки. Люди не пазлы, которые нужно собрать, чтобы понять картинку.

— О, великая Москвина заговорила афоризмами?

— Да пошла ты, — фыркает и вдруг поднимает бакал. — Зато ты теперь знаешь, чего точно не хочешь.

— Ага, и что же я не хочу? — Слюбопытством приподнимаю бровь.

— Чтобы тебя бросали беременной?

— Ох, как тонко. Почти не почувствовала сарказма, — ехидно фыркаю. — Может, еще просвятишь, что же мне делать?

— Ну-у-у, — притворно задумчиво тянет Москвина. — Во-первых, либо простить его, либо послать нахер. Но по-настоящему. А не так, как сейчас, когда ты его посылаешь, а потом пол универа видит, как вы сосетесь.

— Ну, а во-вторых? — Спрашиваю уже только для приличия, делая вид, что рассматриваю ногти.

— А, во-вторых, если решите снова сойтись — купите мне абонемент в цирк. Потому что ваши отношения лучшее шоу уродов в городе.

Салфетка, которую я швыряю в ответ, попадает ей прямо в лицо. Но через секунду мы обе смеемся — громко, истерично, до слез.

Вино, конечно, коварная штука. Сначала ты вроде бы просто расслабляешься, а потом — бац! — и вот ты уже чуть ли не плачешь в жилетку той, кого еще неделю назад готова была проклинать до седьмого колена.

Сначала Москвина изливала гнев, потом пыталась анализировать, потом начинала жалеть себя, а затем по новой, круг за кругом, виток за витком. Я, в свою очередь, кивала, поддакивала, добавляла колкостей, в общем, делала всё, чтобы не оставаться наедине со своими собственными мыслями и не возвращаться к самому мерзкому — к тому, что Кир мог просто взять и вычеркнуть из жизни ребенка.

Мы обсудили самые дурацкие ситуации из студенческой жизни, даже вспомнили, как чуть не подрались из-за какого-то дебильного конкурса «Мистер и Мисс Политех» на первом курсе, и всё равно, как заколдованные, возвращались к теме мужиков.

— Блять... Давай уже решим, будем их убивать или просто кастрировать?

Я фыркаю. Не потому что смешно. А потому что если не засмеяться, придется признать, что первый вариант звучит до боли заманчиво.

Проклятая фантазия тут же услужливо подсовывает живописные картины: Егоров и Валенцов, связанные посреди леса, а мы с Лизой в черных перчатках, выбирающие между бензопилой и кухонным ножом.

— Кастрировать — это слишком гуманно.

— О-о-о, хочешь сказать, что наконец-то готова перестать делать вид, что тебе на всё похер? — Прищуривается, как кот, унюхавший сметану.

Закусываю губу, потому что нет. Не готова. Потому что если начну, я не остановлюсь. Если позволю себе злиться по-настоящему — это будет не красивая истерика с разбитой посудой, а что-то глубже. Темнее. Что-то вроде чёрной дыры, которая засосёт всё, включая меня, Егорова и остатки моего достоинства.

— Может, я просто жду, когда он сам эволюционирует в нормального человека? — Говорю с фальшивой надеждой в голосе. — Ну там, отрастит совесть, мозги, может, пару новых извилин?

— Ага, и крылья заодно, — фыркает Москвина.

Закатываю глаза, но тут же морщусь, голова кружится, и даже этот простой жест дается с трудом. Сердце бьется неровно, то ли от алкоголя, то ли от той гадкой мысли, что крутится в голове с тех пор, как Лиза рассказала про Егорова.

Какого хрена, Крис? Ты же знала, что он мудак.

— Предлагаешь мне выпустить внутреннего демона? — Притворно-невинно прикладываю ладонь к груди, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Лизок, да я же тогда не остановлюсь на Егорове. Придётся заодно и твоего Олежку на гильотину отправить. Он, кажется, в прошлый четверг слишком жизнерадостно улыбался.

— Это что, новый этап? — Насмешливо фыркает. — Сначала ты философствуешь, а теперь решила переквалифицироваться в серийную убийцу? Прям скачок карьеры.

— Ну а что, — пожимаю плечами, голос звучит так небрежно, будто мы обсуждаем не убийство, а выбор нового лака для ногтей. — В резюме будет красиво: «Опыт работы с трупами. Навыки криминального психоанализа. Готова к переезду, желательно в страну без экстрадиции».

«Умение годами хранить в себе яд, но никогда не давать ему вырваться наружу», — добавляю про себя.

— Гениально, — Лиза цокает языком. — Только тебя раскроют на первом же трупе.

— Это почему же?

— Потому что ты оставишь рядом с телом записку: «Дорогой Кирилл, вот список причин, почему ты козёл».

— Так у нас тут план на вечер нарисовался? — Поднимаю бокал, делая вид, что рассматриваю его на свет. Лампа над столом мигает, и стекло на секунду вспыхивает кроваво-красным. — Только давай уточним детали: бензопилу берем в аренду или покупаем? Или, может, ограничимся тем, что есть на кухне?

— Нож для разделки мяса, — мечтательно закатывает глаза Лиза. — Эстетично, практично, и соседи не услышат.

Представляю эту картину: мы, две пьяные истерички, вооружённые кухонными ножами, идём вершить правосудие. Смешно. Жалко. И... как ни странно, заманчиво.

— А если он начнет орать?

— Кто сказал, что у него останется чем орать?

— Лиз?

— Что?

— Ты меня реально пугаешь.

Она пожимает плечами, и в этом движении вся её Москвинская суть: безразличие, притворное и наигранное.

— Это не я — это твоя нереализованная агрессия. Я всего лишь зеркало, дорогая.

— Зеркало с маниакальными наклонностями, — фыркаю, закатывая глаза.

Вино тёплое, противное, но я всё равно пью, потому что сегодня, кажется, единственный выход — это напиться до состояния, когда уже ничего не чувствуешь.

— Кстати, — внезапно оживляется. — Если решимся на бензопилу, у меня есть контакты одного сомнительного типа...

— Который «чисто случайно» торгует инструментами для «особых случаев»?

— Он называет это «хобби».

Не то чтобы я всерьёз рассматривала этот бред, но сама мысль о том, что у Москвиной действительно есть такие знакомые, заставляет меня на секунду представить, как этот мифический тип выглядит: то ли бородатый мужик в замызганной рубашке, то ли подозрительно ухоженный дяденька с маникюром, который на вопрос: «а для чего вам бензопила?» отвечает: «для творчества».

— Боже, — закатываю глаза, но уголки губ предательски дёргаются. — Как же я люблю наш здоровый женский коллектив.

— Ты хочешь сказать: токсичный?

— А разве есть разница?

— Ну, если завтра нас посадят, то да, — задумчиво отхлебывает вино. — Просто раз уж мы тут собрались устраивать шабаш, то давай хотя бы с размахом.

— Предлагаешь вместо костра на балконе арендовать крематорий? — Спрашиваю, и голос звучит так, будто это действительно вариант.

Где-то в глубине сознания понимаю, что это уже перебор, но сегодняшний вечер давно перестал быть «нормальным», так что почему бы и нет?

— Ну, ты смеёшься, — её ухмылка становится ещё шире. — Но у моего дяди есть гараж в промзоне...

— Ты серьёзно?

— Для друзей — да.

— Мы друзья? — Делаю вид, что разглядываю этикетку вина.

Лиза фыркает, закатывая глаза.

— Господи, — прикрываю лицо ладонью, но смех уже прорывается сквозь пальцы. — Мы действительно обсуждаем убийство как вариант решения проблем в личной жизни?

— Ну, технически, это не убийство, а... креативный выход из ситуации.

— Ладно, — вздыхаю. — Давай пока ограничимся кастрацией.

— Скучно.

— Зато реалистично.

— Ну, если ты настаиваешь, — тянется к телефону, пальцы быстро скользят по экрану. — Гуглю: «где купить жидкий азот».

— Зачем?!

— Чтобы было эффектнее, — прищуривается, начиная что-то печатать с убийственной серьезностью. — Итак, «Как скрыть труп для начинающих». О, смотри, тут даже рейтинг у статейки пять звёзд! Видать, народ оценил.

— Ага, и первая рекомендация: не хороните в своём огороде. Как обидно, — притворно вздыхаю, заглядывая в её мобильник. — А я уже представляла, как уйду в горы и каждое лето буду поливать помидорки, думая: растите, детки, вас удобрили говном.

— Экологично, — кивает Лиза. — Особенно трогательно будет звучать в суде.

— Так, стоп, — выхватываю её телефон. — Я передумала. Давай лучше просто сожжем его машину.

— О! — Глаза Лизы загораются, и она тут же оживляется, как будто только и ждала этого предложения. — Это уже теплее.

— В прямом смысле.

— И не так уголовно наказуемо.

— Ну, почти.

— Почти — уже прогресс.

— Мы сейчас реально перешли на философию?

— Нет, — хватает со стола оливку и швыряет в меня. — Мы перешли на: «допивай уже своë мерло, и идём жечь его машину».

— Ты вообще представляешь, как мы будем объяснять это полиции? — Закатываю глаза, но ноги уже сами несут меня к шкафу за курткой, будто решили, что разум — это лишнее звено в этой цепи безумия.

— «Он нас довёл», универсальная отмазка, — Лиза натягивает свой бомбер, деловито проверяя молнию.

— Уголовка, — цокаю языком.

— Можем разбить фары? Проколоть шины? Нарисовать на капоте большую... э-э-э... художественно-фаллическую композицию?

— Ага, — подхватываю я, натягивая найки, которые почему-то кажутся сегодня особенно неудобными, будто сама вселенная намекает: «остановись, дура». — И записку под дворником: «Дорогой Кирилл, это не месть. Это перформанс. С уважением, твои бывшие, одна из которых могла бы стать будущей, если бы ты не был таким мудилой».

Лиза фыркает, поправляя растрёпанные волосы, которые теперь торчат во все стороны, как после урагана. Её тушь уже давно превратилась в «смоки-айс», но в этом есть что-то символичное, словно весь её сегодняшний макияж отражает наше душевное состояние: размазано, невнятно, но с претензией на драму.

Вываливаемся на улицу, и холодный ветер бьёт в лицо, но алкоголь греет изнутри, превращая ночь в размытое, но яркое полотно.

Нормальные люди, наверное, в такой ситуации вызывают психотерапевта. Мы с Москвиной явно не из их числа.

— Так, стоп. Мы реально идём жечь его тачку?

— Ну, если ты готова к реальному сроку, можем и поджечь, — пожимаю плечами. — Предлагаю ограничится художественной частью.

— Так не эпично, — фыркает Лиза.

— Зато без уголовки.

Благополучно пропускаю, как мы оказываемся во дворе Егорова — точнее, в том самом престижном жилом комплексе, куда нормальным людям вход воспрещён без справки о доходах. Этот момент словно вырезали из трезвой реальности и вклеили в наш пьяный киношный сюжет. Мозг отказывался выдавать что-то, кроме белых пятен.

То ли потому, что вино окончательно ударило в голову, растекаясь горячей волной по венам; то ли потому, что Лиза тащит меня за рукав, как на поводке.

Пальцы Москвиной впиваются в кожу, наверное, где-то останется синяк. Забавно. Завтра утром буду рассматривать это фиолетовое пятно и вспоминать, как в пьяном угаре решила, что вандализм отличный способ отомстить Егорову.

Кажется, если бы Лиза меня отпустила, я бы просто осела на этот тротуар и уснула, завернувшись в куртку как в одеяло, чувствуя, как в носу щиплет от запаха хвойного кустарника.

Дальнейшие события всплывают в сознании кадрово.

Вот мы шатаемся у подъезда, споря, действительно ли это его машина и Лиза клянется, что узнаëт: «этот уродский тюнинг», я же вообще сомневаюсь, что она хоть что-то может узнавать в своём состоянии, потому что лично я вижу три машины — причем, их количество меняется с каждым разом.

Вот мы уже стоим перед чёрным купе, нагло демонстрирующим свою идеальность — без единой царапины! — выглядит так, будто только что сошел с обложки журнала: «богатые идиоты». Даже дворники стоят под правильным углом, будто издеваясь над нашим пьяным состоянием.

«Припарковался аккуратненько, сволочь», — приносится в голове идиотская мысль, и почему-то это бесит больше, чем то, что я забыла, зачем мы вообще здесь.

Даже больше того, что, наверняка, этот долбанный двор напичкан камерами, но в нашем состоянии, это последнее о чем хочется думать. Даже луна смотрит на нас... двумя лунами? Нет, одна. Или две?

Замираю, внезапно ощущая, как у меня кружится голова.

Кажется, сейчас меня стошнит...

— Эй, земля-воздух! — Москвина щелкает пальцами перед моим лицом. — Ты вообще с нами? Или уже мысленно пишешь объяснительную в полицию?

— Да просто думаю вот, как бы красивее изобразить этот художественный посыл.

Пальцы непроизвольно сжимают ключи так, что острые края впиваются в кожу.

Лиза закатывает глаза и первая подходит к машине, начиная что-то примерять в воздухе на боковой двери — кажется, это была буква «Х», но в ее нынешнем состоянии это могла быть и абстрактная композиция.

— О, смотри-ка, — проводит пальцем по капоту. — Он даже помыл ее сегодня. Как трогательно. Прям просится, чтобы... украсили.

А я стою и думаю о том, как пару месяцев назад он прижимал меня к этому самому капоту на университетской парковке, шепча что-то про достоверность нашего плана, а я делала вид, что мне не нравится, как пахнет его кожа.

В глазах начинает слегка двоиться и машина Кирилла на секунду превращается в размытое пятно. Глубоко вдыхаю ночной воздух, вдруг понимая, что на самом деле не хочу её портить — ну, может, если только чуть-чуть! — хочу испортить его представление о том, что всё можно исправить парой слов и фирменной Егоровской ухмылкой.

Хотя кому я вру?

На самом деле, я хочу, чтобы он вышел сейчас, увидел меня здесь и наконец-то понял... что именно он должен понять, я сама не знаю, однако эта мысль продолжает биться в моем пьяном сознании.

Городской воздух пахнет зимней сыростью и бензином, казалось бы идеальный аромат для преступления, однако нас оглушает пронзительный вой сигнализации.

Громкость такова, что у меня рефлекторно подскакиет сердце, а в висках начинает пульсировать, пока вспыхивают огни аварийки, освещая нас в позе застигнутых врасплох преступниц. Вот только срабатывает она не у Егоровской машины, а у соседского внедорожника, огромного чёрного монстра с глухой тонировкой а-ля: «бандитские девяностые».

Лиза тут же прыгает за сугроб, потянув меня за собой, что я едва ли не вписываюсь лицом в мокрый снег — бесполезное занятие, потому что её фиолетовый бомбер выдает нас за километр.

Снег холодный, мокрый и абсолютно реальный, в отличие от всего происходящего, потому что вместо ожидаемого крика: «Стоять!», или чего-то подобного, раздаётся... мяуканье? Из-под соседней машины выскакивает пушистый черный кот. Видимо, это он спровоцировал сигналку.

— Пиздец, — выдыхает Лиза после паузы.

— Поддерживаю, — выдыхаю, тоже давясь смехом.

Адреналин бьёт в виски, пальцы дрожат, но остановиться уже невозможно. Сирена смолкает, будто уже успела проститься с нашими остатками здравого смысла, а мы, две пьяные идиотки, продолжаем своё дело с удвоенным энтузиазмом, стараясь не спровоцировать и Егоровскую сигналку.

— О, господи, — фыркаю, когда Москвина изображает нечто отдалённо напоминающее мужское достоинство, но больше похожее на деформированный банан. — Это ж надо уметь так бездарно рисовать. Даже Егоров обидится.

— Зато масштабно! — Откидывается назад, любуясь своим творением. — Теперь твой ход, Пикассо.

Металл холодный, но в пальцах быстро нагревается. Замечаю в отражении свои растрёпанные волосы, размазаную тушь, губы, сжатые в нервную улыбку — выгляжу как героиня плохого триллера, что особенно иронично, учитывая, что самое страшное в этой истории не наше вандальное творчество, а то, что завтра мне придётся смотреть ему в глаза.

Начинаю выводить буквы, но рука дрожит, ключ скользит по лаку, оставляя неровные прерывистые линии, будто азбука Морзе, где каждая точка — это: «я», а тире: «ещё не кончила страдать».

Внезапно скрип двери подъезда режет тишину. Мы с Лизой синхронно замираем, будто школьницы, пойманные на порче учебников, хотя по факту больше похожи на пьяных енотов, устроивших погром в мусорном баке.

Даже не успеваем сориентироваться, как из темноты выплывает фигура. Не Егорова, слава богу! Женщины в пуховом платке и клетчатом пальто, за которой шаркает такса на поводке.

Серьёзно? Бабуля с таксой? В полтретьего ночи?!

Собака облаивает нас сразу, видимо, чувствуя запах коллективного идиотизма ситуации лучше своей хозяйки, а бабуля останавливается, оценивающе щурится, и я чувствую, как по спине бегут мурашки точь-в-точь как в детстве, когда кто-то из взрослых ловил с сигаретой за гаражами.

Видно, что за годы жизни уже повидала всякое, но две пьяные девушки у дорогой машины с огромным членом на капоте — это даже для неё свежий сюжет.

— Девочки, а вам мамы не говорили, что портить чужое имущество — грех?

Голос звучит так знакомо, будто это моя собственная бабка, вернувшаяся с того света специально, чтобы отчитать меня в самый неподходящий момент, нотация прям из советского букваря для трудных подростков.

Мозг лихорадочно перебирает варианты ответа: убежать? Уже поздно. Заплакать и сказать, что это наш парень, который изменяет нам обеим?

— Бабуль, а вам не говорили, что этот уёбок бросает беременных? — Выпаливает Москвина, не моргнув глазом, прежде чем я успеваю что-либо сделать.

Даже такса замолкает, будто осознаёт всю глубину момента, чувствуя приближающуюся драму.

Бабулина морщинистая физиономия проходит через целую гамму эмоций от возмущения до любопытства, затем задерживается на чем-то среднем между: «какие-то пьяные дуры» и: «ну, а, что, если правда уёбок?».

— Ну... — она кряхтит, переминаясь с ноги на ногу. — Тогда ладно... Только тихо, а то у нас Серёжка на третьем этаже в полиции работает...

Такса, всё это время наблюдающая за процессом, вдруг поднимает лапу и делает лужу прямо на колесо; потом бросает на нас последний осуждающий взгляд и, виляя хвостом, семенит за хозяйкой, которая внезапно ускорила шаг до олимпийского рекорда.

А мы с Лизой застываем в немом шоке, наблюдая, как фигура бабульки растворяется в темноте, бормоча под нос что-то до боли похожее на: «Молодёжь пошла... И мужики-то нынче... В наше время хоть замуж сначала звали...».

— Мы только что серьёзно получили благословение от старухи? — Медленно выдыхаю, ощущая, как реальность окончательно теряет границы.

А в голове всплывает мысль: вот оно, истинное народное правосудие — если мудак, то можно.

Лиза философски пожимает плечами.

— Вэлком ту Раша, детка. Здесь даже бабки понимают, что есть вещи поважнее закона. Например, принцип.

— Только учти, если этот Серёжка нас всё-таки посадит, будем рассказывать следователю, что действовали под давлением бабушкиного благословения. Это же смягчающее обстоятельство?

— В этой стране — запросто, — отвечает Москвина.

Делает шаг вперёд и тут же спотыкается о невидимую кочку, едва не потянув меня за собой в ближайший сугроб. Смеюсь, помогая Лизе снова принять вертикальное положение... и всё бы ничего, если бы не до боли знакомый голос за спиной.

— Вы совсем ебнулись?

Медленно оборачиваюсь, чувствуя, как кровь стынет в жилах, несмотря на алкоголь.

Егоров стоит в пяти шагах, застывший в позе, которая одновременно выражает шок, возмущение и что-то ещё, что я в своем полуживом состоянии слабого стояния не могу распознать. Его волосы растрепаны, на лице смесь недоверия и усталости, а в глазах тот самый вопрос, который я задавала себе всю дорогу сюда: «вы, блин, серьёзно?».

— Блять... — вырывается у меня, и это единственное, что приходит в голову.

— Блять... — соглашается Лиза, сжимая мою руку так сильно, что, кажется, сломает кости.

Если честно, я была готова абсолютно ко всему: к крикам, к появлению охраны — хорошо хоть, что этого не случилось! — потому что я уже видела, как мы с Лизой убегаем от двухметровых шкафов, спотыкаясь о сугробы; к лекции о морали и нравственности — ой, да ладно, я ж его знаю, мораль это не про него! — к истерике — о, это было бы весело, я бы даже достала телефон и сняла на видео...

Да даже к полиции! В пьяном угаре я бы, наверное, и это вытянула.

Но к смеху? К искреннему, заразительному смеху, который начинает сотрясать его плечи и заставляет меня, вопреки здравому смыслу, чувствовать себя еще большей идиоткой, чем я есть на самом деле? Вот к этому я точно не была готова.

Потому что этот придурок действительно начинает смеяться — искренне, от души, запрокинув голову к звездному небу над головой.

Переглядываюсь с Лизой, чувствуя, как алкогольный туман в голове внезапно рассеивается, оставляя после себя минутную нелепую ясность происходящего: мы все трое стоим здесь, двое вандалов с ключами в руках, один потрясённый владелец машины, а между нами огромный нарисованный член и слово «МУДАК», сверкающее в свете уличного фонаря.

— Он... это... смеётся?

Голос звучит хрипло, будто я только что пробежала марафон, а не стояла неподвижно последние тридцать секунд. В горле пересохло, а пульс бьётся где-то в районе ушей.

— Похоже на то, — также неуверенно выдаёт Москвина. — Хотя я голосовала за истерику.

— Ты... — пытается говорить, но снова срывается в смех, в котором появляются подозрительные нотки до боли похожие на истерику. — Вы... блять... нарисовали... мне... член... на капоте...?! Серьезно?!

— Анатомически неточный, но символически ёмкий, — подсказывает Лиза с убийственной серьёзностью.

Чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются вверх. Мы с Москвиной переглядываемся, начав хихикать уже вслух. Что с нас пьяных идиоток взять? Я же говорила, что вино конкретно не мой напиток. Ненавижу, как оно накрывает волнами. Вот ты вроде бы стоял, усиленно делая вид, что ты трезв, а вот уже хихикаешь, как ненормальная, словно успела где-то накуриться.

Егоров тем временем вытирает глаза, плечи ещё подрагивают от смеха. Он выглядит другим, не тем самоуверенным придурком, что разбрасывается обидными фразами, а каким-то... человечным.

И это бесит больше всего.

— Первое: вы обдолбанные? Второе: если нет, то что, блять, вас сподвигло на это?

Ну, какого хрена? Мы тут, понимаешь ли, старались. Думали он разозлится, осознает всю глубину своей ничтожности... а этот идиот проржался, и теперь смотрит на нас, как на двух нашкодивших котят, с таким видом, будто для него это обычный вторник.

Или пока не осознал всю глубину момента?

— Ой, Кирюш, — вздыхаю, делая шаг ближе. — Разве нужно быть обдолбанным, чтобы захотеть оставить след в твоей жизни? Ну, кроме того, что ты уже оставил в нашей?

— Ты адекватная?!

А вот сейчас обидно было. Обидно, потому что знаю, что он прав: я не адекватная, особенно, когда дело касается его. Потому что, может, если бы я была чуть более адекватной, я бы не вляпалась в это дерьмо под названием: отношения с Егоровым.

— Лиз, я адекватная? — Спрашиваю рефлекторно.

— Ну, — Москвина притворно задумывается. — Если считать нормой портить тачки бывших в полтретьего ночи, то да. Абсолютно адекватна.

— Так, понятно.

Егоров с шумом выдыхает, достаёт телефон, пальцы быстро скользят по экрану и я успеваю заметить, что у него снова та же самая заставка, что и раньше: чёрно-белое фото какого-то хоккейного момента — ничего не меняется.

— Олежка, — голос звучит так, будто он вызывает подкрепление на поле боя. — Как ты там, дорогой? Хорошо спится?! Приезжай. Сейчас же. И забери свою ебанутую, пока я не убил её.

Его взгляд скользит по нашему «творчеству» на капоте, и я вижу, как его губы снова дёргаются — то ли подавляет ухмылку, то ли желание заорать и придушить нас голыми руками. И какого-то хрена от этого мы начинаем хихикать еще сильнее, за что хоккеист тут же награждает нас убийственным взглядом.

Он хочет нас напугать? Зря старается.

— Нет, она не у меня в квартире. Нет, блять, я не шучу! Твоя Лиза. Моя Крис. Да, блять! Творят какой-то пиздец у меня во дворе!

Вешает трубку, и в этот момент его лицо одновременно выражает ярость, недоумение и какую-то странную, почти болезненную усталость. Пальцы сжимают телефон так, что кажется, вот-вот треснет экран, но он просто глубоко вдыхает и закатывает глаза — не со злостью, а с каким-то фатальным принятием абсурда.

Внезапно понимаю, что мы все трое сейчас выглядим как персонажи плохой комедии: две пьяные дуры, разгневанный хоккеист и гигантский фаллос между нами — буквально и фигурально.

Твою мать, почему это так смешно...

Кажется, это уже попахивает какой-то нездоровой истерикой.

Вместо того, чтобы сорваться на крик или попытаться нас придушить, глубине души, я была готова и к этому, Егоров снова достаёт телефон.

Хихиканье застревает где-то в горле, сменяясь почти животным любопытством. Кажется, сейчас произойдёт что-то окончательно выходящее за рамки моей картины мира. И я не ошибаюсь.

Секунда, другая, вспышка камеры, и вот, Егоров, с видом профессионального документалиста, запечатлевает нашу с Лизой ночную работу во всех ракурсах, а затем, не сказав ни слова, отправляет кому-то снимки и, судя по смайликам, в виде орущих от смеха рожиц, которые я замечаю краем глаза, адресат по достоинству оценил произведение.

А потом просто садится на корточки и хватается за голову, словно его только что огрели бейсбольной битой.

— Да ёб вашу... — шепчет одними губами.

Медленно поднимает взгляд к ночному небу, полному звёзд, как будто ищет там ответы на все свои вопросы, которых у меня сейчас накопилось не меньше. Замирает на мгновение, и, будто очнувшись, достаёт из кармана пачку сигарет; дрожащими пальцами вытаскивает одну, тишину разрезает чирканье колесика зажигалки. Затягивается жадно, с каким-то отчаянным наслаждением, словно это последний глоток воздуха перед погружением в пучину безумия.

Выдыхает дым, и он рассеивается в ночи, унося с собой часть его, ещё не растраченных, нервов.

Так и продолжает курить, глядя в сторону ночного города. Почему-то в этот момент я вижу в нём не самоуверенного придурка, а просто уставшего человека, который пытается справиться с каким-то своим дерьмом.

Кажется, я начинаю трезветь. Это хреново.

Вокруг тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием Кирилла, нашими смешками с Москвиной и редкими щелчками зажигалки. А еще запахом старых обид, несбывшихся надежд, и вопросом, который грызет меня изнутри: неужели он действительно мог так поступить с Лизой?

— Да чтоб тебя... — шепчу, чувствуя, как во мне просыпается что-то, что я давно похоронила под слоем цинизма и обид. — Да пошёл ты со своими страданиями.

Беру с земли горсть снега и кидаю, попадая прям в спину и снег оставляет мокрое пятно на его худи.

— Крис, ну серьёзно? — Поворачивает голову, тихо спрашивая, поджимая губы. — Ты реально приперлась ко мне в три ночи, чтобы испортить тачку?!

— Если присмотреться, там в углу сердечко. Рука дрогнула, — машинально отвечаю. — И, вообще-то, ты это заслужил.

— За что, блять?! За то, что имел несчастье с вами обеими встречаться?! — Встает, подходя ближе и медленно проводит рукой по лицу, будто его терпение — это резинка, и она вот-вот лопнет.

— Мы выразили наше общее мнение, — вставляет Лиза.

— Ваше общее мнение теперь красуется на моей тачке. Заебись, — пинает ногой колесо. — И что дальше? А, хотя, че я спрашиваю? Вы же не думаете, вы: «выражаете общее мнение»... Блин, Крис, только ты могла придумать такой способ сообщить, что ты злишься.

— Злюсь? Что дало тебе такую дикую идею? — Прикладываю руку к груди с театральным ужасом, чувствуя, как в висках начинает пульсировать та самая ярость, которую до этого глушил алкоголь. Даже смеяться перехотелось. — То, что мы с Лизой устроили тут мастер-класс по современному искусству? Называется, кстати: «как я провела этот вечер, узнав, что ты говно». Как тебе концепция?

Лиза фыркает. Кирилл вздыхает. Где-то вдалеке лает собака, даже она, кажется, оценила мой сарказм.

— Окей, — скрещивает руки на груди, и я вижу, как напрягаются мышцы под тонкой тканью красного худи. Опять без куртки. — Объясни мне, на что именно ты «злишься». Потому что если на ту хрень с Максом...

— О, нет-нет, — перебиваю его, чувствуя, как голос предательски дрожит. Либо я сейчас разверусь, либо придушу его. И второй вариант звучит охренеть, как заманчиво. — Мы перешагнули твою дурацкую ревность, малыш. Лиза любезно просветила меня про куда более... фундаментальные вещи.

Кирилл резко замолкает. Улыбка гаснет, будто кто-то выдернул шнур из розетки, лицо становится каменным, но глаза... глаза выдают все. В них мелькает целый спектр эмоций, сменяющих друг друга с калейдоскопической быстротой.

Сначала удивление, сменяющееся растерянностью, потом мгновенное осознание, и наконец, страх, который я вижу не только в расширившихся зрачках, но и в том, как он судорожно сжимает и разжимает челюсти.

— Про то, как ты реагируешь, когда жизнь становится слишком реальной, — продолжаю, делая шаг вперед, и мой палец впивается ему в грудь. — Когда появляются последствия.

Он даже не шелохнулся, а у меня внутри кипит коктейль из старых обид и свежего разочарования. Хочу выплеснуть это на него, как можно больнее, хотя прекрасно понимаю, что больше всего врежу себе самой.

— Знаешь что, Егоров? Это не просто «мудак». Это трусливая мразь, которая боится ответственности.

Лиза тихо присвистывает, а я понимаю, что мне нужно вдохнуть. Глубоко. Потому что если сейчас начну, если позволю себе высказать всё, что накопилось, я просто раздавлю его, и себя заодно. Потому что, чем больше я пытаюсь от него отдалиться, тем сильнее меня к нему тянет. И это... это уже не смешно. Это катастрофа.

— Слушай, Крис, я не хотел, чтобы ты так об этом узнала, — делает шаг ко мне, но я отступаю.

— А как? — Скрещиваю руки. —В поздравительной открытке? «Дорогая Крис, кстати, я когда-то чуть не бросил девушку, потому что испугался ребёнка»?

Лиза фыркает.

— Классный сценарий. Может, ещё шарики и клоунов добавишь?

Кирилл смотрит на неё, потом на меня.

— Я просто не знал, как тебе это сказать.

— А Лизе ты знал?! Ты ведь не отказался бы от ребенка, правда? Ты бы обнял Лизу, сказал, что все будет хорошо, а не посмотрел на нее, как на ошибку! — Резко выбрасываю руку в сторону Лизы. — Вот она, кстати, стоит. Живая. Не «решенная». Можешь ей в глаза посмотреть, если хватит смелости.

Егоров молчит, переводя взгляд с меня на Лизу, с Лизы на меня и медленно, будто против воли, мотает головой.

— Лиз, прости. Я был мудаком, — его голос звучит неестественно тихо.

— Ой, давай без этого, а? — Москвина резко машет рукой, но голос у нее сдавленный.

Вижу, как сильно она сжала губы, как дрожат плечи, хотя она и пытается это скрыть, жадно присасываясь к бутылке вина, которую мы взяли «на дорожку».

— Нет, ну ты видела? — Не могу сдержать сарказма, продолжаю говорить, даже когда чувствую, как слезы подступают к горлу. — Он как обычно считает, что можно ска...

— Да хватит уже, — вмешивается Лиза, останавливая мою пламенную тираду. — Я не для этого сюда пришла.

— Тогда для чего? — Неожиданно взрывается Кирилл. — Чтобы напомнить мне, какой я урод? Ну поздравляю, получилось! Да, я испугался тогда! Да, я повел себя как последний мудак! И да, мне стыдно! Довольны?

Опускает голову. Молчит. Я знаю, что он признает свою вину. И это почему-то делает мне еще больнее. Я ведь хотела его ненавидеть, хотела видеть в нем чудовище... но нихрена не получается. Ну какого хрена? Эта его вина должна была принести мне облегчение, а приносит только тошноту.

Даже звуки ночного города затихают, будто затаив дыхание. Вижу, как его руки дрожат, как скулы напряжены до боли, как в глазах мелькает что-то дикое, неконтролируемое. Так и зависаю сканируя его лицо, смотрю на сведенные брови, на то, как его грудная клетка быстро поднимается и опускается, и вдруг понимаю, что впервые вижу его таким.

Весь мой сарказм рассыпался в прах, оставляя лишь пустоту и странное щемящее чувство под грудной клеткой. Вдруг осознаю, как сильно дрожат мои пальцы.

До этого я держалась на злости, на обиде — они были моей опорой, оправданием для всего этого цирка. А сейчас они испарилась, оставив после себя лишь горькое послевкусие и кучу неудобных вопросов.

Зачем я вообще всё это затеяла? Что я хотела доказать? Что он мудак? Да я и так это знала. Что я лучше его? Да нихрена подобного.

И к чему мы пришли? Стоим здесь, втроём, посреди ночи, с нашими невысказанными обидами и криво нарисованным членом на капоте — это слишком даже для чёрной комедии.

Кирилл вдруг резко поворачивается к машине, его пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. В свете уличного фонаря вижу, как дрожит его рука, когда он проводит ладонью по царапинам — мелко, почти незаметно, но этого достаточно, чтобы в горле снова встал ком.

— Вы хоть представляете, во сколько мне обойдётся перекраска? — Произносит это сквозь зубы, но в голосе только усталость. Такая же, какая вдруг накрывает и меня.

— Можешь вычесть из тех денег, что должен был потратить на аборт, — пожимаю плечами.

Фраза вылетает автоматически, по старой привычке уколоть, задеть, защититься... но прежней злости уже нет, и слова звучат плоскими, как будто я просто отыгрываю какую-то роль.

Кирилл вздрагивает, глаза вспыхивают, но почти сразу гаснут, пока парень снова проводит рукой по лицу. Этот жест стал его визитной карточкой за последние минуты.

Даже Лиза, обычно такая болтливая, молчит, закусив губу, смотрит то на меня, то на Кирилла, и в её глазах читается то же самое недоумение. Что теперь? Куда дальше?

Егоров тоже молчит, однако хоккеист разглядывает только меня, так изучающе, как будто пытается прочитать мои мысли.

Что ищет? Сочувствие? Понимание? Или просто пытается понять, насколько сильно я его ненавижу?

Вижу, как он снова достает сигареты, короткий щелчок зажигалки, и пламя на мгновение озаряет его лицо так, что в отблесках огня замечаю глубокие тени под глазами, очерченные скулы и ту самую усталость, которую не скрыть даже мастерски натянутой маской безразличия. Затягивается, закрывая глаза, как будто делает это в последний раз.

— Знаешь, — голос хрипит, слова выходят вместе с дымом. — Это уже не смешно.

— Знаю, — тихо отвечаю, взгляд сам собой опускается к земле, где наши тени странным образом переплелись у подножья его машины.

— Блин, ты реально решила, что лучший способ это обсудить — испортить мою машину?!

— Ну знаешь, когда не можешь поцарапать душу, приходится довольствоваться лаком. Потому что если бы я пришла и просто спросила: «какого хрена?», ты бы начал юлить. А так, — показываю на капот, где огромный нарисованный член продолжает освещаться уличным фонарем. — Теперь у тебя есть мотивация говорить честно.

— Только ты можешь устроить скандал с порчей имущества и сделать это так, что мне даже злиться не хочется, — усмехается, закусывая губу. Глаза кажутся темными, почти черными. — Окей, ты права. Потому что я не хотел это обсуждать. И, наверно, вряд ли бы рассказал сам...

— О, боже, он признал! Лиз! Запиши!

Лиза, стоящая рядом, смотрит на нас, как на двух ненормальных.

— Вы серьёзно?! Я даже не знаю, что здесь более психоделично: то, что вы двое, или то, что я это вижу, — смотрит на нас, потом на машину, потом снова на нас. — Мы ему тачку испортили, а вы флиртуете?!

— Мы не флиртуем! — Тут же возмущаюсь, звучно фыркая.

Еще чего. Флиртовать с ним? Да ни за что!

— Лиз, отвали, а? — Фыркает Егоров, выпуская кольцо дыма, которое странным образом напоминает нимб над его головой.

Тоже фыркаю, подавляя желание с разбега удариться головой об стену.

— О, теперь я снова Лиза? — Скрещивает руки на груди. — А пять минут назад ты звонил Олегу и орал: «твоя ебанутая вместе с моей творят какой-то пиздец у меня под окнами»!

Кирилл разводит руками, и в этом жесте столько привычной для него уверенности, что мне хочется швырнуть в него чем-нибудь — например, той самой зажигалкой, которую он только что убрал в карман. Бесит его спокойствие, эта долбанная способность оставаться невозмутимым, когда весь мой мир перевернулся с ног на голову.

Почему он не может просто разозлиться по-настоящему? Накричать, дать мне хоть какой-то повод окончательно возненавидеть его?

— Ну а как ещё называть? — Пожимает плечами. — Моя вот, например... — бросает взгляд на меня. — ...тоже ебанутая.

— А ты не охренел ли?! — Возмущаюсь, но внутри происходит что-то странное.

Это не та ярость, что кипела во мне еще пять минут назад. Что-то щемит под ребрами, что-то теплое и колючее одновременно.

«Так, Метельская, прекрати думать о этом!» — мысленно кричу себе, но тело, кажется, живет своей жизнью. Ноги сами делают шаг к нему, и только цепкая хватка Лизы удерживает меня от очередной глупости. Слава богу. Потому что я честно не знаю, что собиралась сделать: то ли ударить его, то ли вцепиться в его дурацкое худи и не отпускать, пока не задохнемся оба.

Оба варианта одинаково ужасны.

— Да отпусти ты меня! — Огрызаюсь, но вырываюсь не так яростно.

Голова кружится то ли от вина, то ли от этой дурацкой ситуации, то ли от того, как его глаза отражают свет фонаря, становясь почти прозрачными. Пытаюсь сформулировать хоть какую-то мысль, но они ускользают от меня, как песок сквозь пальцы. Этот пьяный туман в голове уже начинает бесить. Хочется ясности, хочется понять, почему вместо того чтобы ненавидеть его всем сердцем, я стою здесь и спорю о ерунде.

— Он меня ебанутой называет, — обращаюсь к Лизе, как будто она может быть объективной в этой ситуации. — Нормально вообще?

Москвина только закатывает глаза, отпуская мою руку с таким видом, будто смывает с себя ответственность.

— Ну поздравляю, — начинает, отступая на шаг и разводя руками в театральном жесте. — Вы оба ебанутые. Идеальная пара.

Предательница. Так и говорю ей глазами, но она только пожимает плечами.

— Зашибись, блин, — фыркаю.

— Господи, просто признай, что это был тупой план! — Взрывается Егоров.

— Это не план тупой, а ты тупой! — Кричу в ответ.

— Кто, блин, в здравом уме будет рисовать члены на машинах?! — Продолжает Егоров, и я чувствую, как во мне снова закипает злость.

— Ты, — делаю шаг вперед, чувствуя, как дрожь в голосе сменяется странной уверенностью. — Ты специально это делаешь, да?

Хоккеист закусывает губу, редкий жест неуверенности для человека, который всегда держит лицо; глаза бегают по моему лицу, будто ищут ответ на вопрос, который не решается задать вслух.

— Привычка, — наконец выдавливает, пожимая плечами. — Ну, а вообще, ты же реально могла просто позвонить. Или написать. Или, не знаю...

— Ты серьезно? После всего, что было, ты цепляешься к форме моего протеста? — Делаю шаг вперед, и мой палец снова тычется в его грудь. — Может, обсудим мой почерк? Или художественный стиль? Ну, извини, — делаю преувеличенный кривой реверанс. — Но после твоего последнего шедевра под названием: «я не готов к ответственности», мой внутренний художник проснулся в особо агрессивном настроении. Ах, да, забыла! Тебе важнее форма, чем содержание. Как с той историей про беременность, да?

Кирилл вздрагивает, будто я ударила его по-настоящему. Глаза темнеют, становясь почти черными.

— Я же сказал, что мне жаль, — цедит сквозь зубы. — Чего ты еще хочешь? Крови? Публичной казни?!

— Я хочу понять... — тихо отвечаю, внезапно ощущая страшную усталость. — Какого хрена? — Голос срывается. — Как ты мог посмотреть ей в глаза и сказать это?

Кирилл медленно поворачивается. На лицо падает тень от капюшона и оно кажется изможденным, гораздо старше своих лет.

— Я испугался. Не ребенка. Не будущего. А того, что не вывезу. Что стану таким, как мой отец. Блять, Крис, у меня даже нормального примера не было как вести себя с... — замолкает, сглатывает, как будто слово «дети» название страшной болезни.

— Ага, и с тех пор ты, конечно, кардинально изменился, — киваю с преувеличенным пониманием. — Как же я не заметила? Может тебе медаль вручить за прогресс? Или подождать, пока я тоже окажусь «ошибкой»?

— Я тебе что, нравлюсь больше, если представляюсь полным ублюдком?!

Мне кажется, или в его голосе впервые за весь вечер звучит злость?

— О, не переживай, — растягиваю на губах сладкую улыбку. — Ты и без моей помощи прекрасно справляешься с этим образом.

— Хочешь знать правду? — Начинает, так, чтобы слышала только я. — Я понятия не имею, как это сказать правильно, чтобы ты поняла. Но я знаю одно: если бы это была ты... — обрывает себя, сжимая губы. — Я бы испугался. Очень. Но я бы не сбежал.

— Конечно, потому что я бы тебя убила!

Где-то вдалеке лает собака, ветер шевелит волосы Лизы, а я чувствую, как по щеке скатывается предательски горячая слеза. Блять. Больше никогда не буду пить.

Пытаюсь незаметно смахнуть её, но, кажется, уже поздно...

— Прости, — выдыхает Кирилл на грани слышимости.

Всего одно слово. Без подковырок, без сарказма. Просто «прости», которое звучит искреннее всех его предыдущих попыток оправдаться — просто голый, обожженный стыдом звук, который больно режет по коже.

— Да поцелуйтесь вы уже, задрали! — Фыркает Москвина, возвращая меня в реальность. — Смотреть на вас противно. Выглядите как два придурка.

— Не смотри! — Огрызаюсь синхронно с Кириллом, и это нелепое совпадение заставляет мое сердце глупо екнуться.

Пытаюсь сохранить лицо кирпичом, хотя тело предает, шатает из стороны в сторону, как пьяную березу на ветру; чувствую, как мир вокруг начинает медленно вращаться. Тошнота подкатывает к горлу, а ноги предательски подкашиваются.

Твою мать, надо было меньше пить. Серьезно.

— Может, поделишься опытом, Кирюш? — Выдавливаю, пытаясь сохранить хотя бы видимость контроля над собственным телом. — Расскажешь, как правильно вести себя, чтобы не выглядеть полным придурком? У тебя же, кажется, диплом с отличием?

— Проебал. Но если найду, обязательно подарю тебе на память. Вместе с сертификатом: «Самая упрямая девушка в мире».

— Так трудно просто не быть мудаком?!

Боже, как же я хочу домой! И чтобы меня никто не трогал. И чтобы больше никогда в жизни не пила вино.

— Это же базовый уровень эмпатии, — продолжаю, чувствуя себя полной идиоткой, произнося эти высокопарные фразы посреди ночи, на фоне нарисованного члена и пьяной Москвиной, которая сейчас угарает, наблюдая за этой сценой со стороны. — Или ты решил, что можно просто извиниться и всё? Типа: «ой, простите, я мудак, больше не буду». Так не работает.

— А как работает? — Смотрит на меня с таким серьезным видом, словно я профессор, а он нерадивый студент. — Скажи мне, Крис. Что я должен сделать, чтобы ты хотя бы перестала смотреть на меня, как на кусок дерьма?!

— Боже, заткнись уже! — Вклинивается Лиза, явно уставшая от нашей перепалки. — Может, мне оставить вас наедине с вашей токсичной романтикой? А то мне кажется, дальше будет либо драма, либо секс, и мне не хочется быть свидетелем ни того, ни другого.

Делает паузу, оглядывая нас обоих оценивающим взглядом.

— Хотя если честно, я ставлю на секс. Только, ради Бога, не плодитесь, — снова прикладывается к бутылке. — Вы же просто созданы друг для друга: два дебила, оба не умеют нормально разговаривать о чувствах.

Не успеваю открыть рот, чтобы указать ей точное направление, как буквально в пяти метрах от нас, раздаётся резкий визг тормозов подъехавшего такси, из которого тут же вываливается Олег, с растрёпанными волосами и глазами, в которых читается паника. Куртка застегнута криво, на ногах, кажется, разные носки. По всей видимости, действительно спал, когда получил звонок.

Парень останавливается, оглядывает нашу странную компанию, затем переводит взгляд на «художество» на капоте; замирает, а потом медленно поворачивается к Кириллу.

— Они совсем ебнулись?

— Идите нахер, — хором отвечаем мы с Лизой, и это настолько синхронно, что даже Олег на секунду теряется.

— Не, ну я представлял всё что угодно, но это... — показывает на машину, где наш «шедевр» выглядит особенно нелепо при свете фонарей. — Это пиздец.

— Нравится? Моя работа, — фыркает Москвина, буквально впихивая бутылку в мои руки и делая шаг вперед, тут же спотыкаясь. Олег автоматически ловит её. — Называется: «мужское достоинство в эпоху токсичной маскулинности».

И как она в своём состоянии умудрилась выдать такую сложную фразу? Я б не смогла. Честно.

Валенцов медленно кивает, словно уже смирился с нашим сумасшествием; его лицо выражает странную смесь усталости, раздражения и чего-то еще — возможно, мысленно уже вызывает дурку. Ну, или мечтает в этот момент оказаться в своей кровати, или на другом континенте. Хрен знает.

— Глубокомысленно, — фыркает Кирилл, опираясь поясницей на многострадальный капот. — Особенно учитывая, что ты изобразила его кривым.

— Это метафора! — Возмущается Лиза, но её голос звучит уже не так уверенно. Алкоголь явно берёт своё.

— Это прикол какой-то или у меня глюки? — Спрашивает Олег, недоверчиво щурясь, словно действительно пытается убедиться, что мы не галлюцинация. — Вы же друг друга терпеть не можете.

— Да бухие они, Олежка, — закатывает глаза Егоров, а в голосе уже нет даже раздражения, только усталое принятие.

Я фыркаю, недовольная тем, что он так быстро разгадал нашу «тайну», хотя никакой тайны и не было.

— Не ваше дело, — говорю, подбоченившись, но этот жест выглядит скорее жалко, чем угрожающе.

Следую примеру Москвиной, присасываясь к бутылке, однако уже через несколько глотков, с сожалением понимаю, что вино закончилось. Грустно.

— Главное, — продолжаю, благополучно отправив бутылку в ближайшую мусорку. — Что мы обе знаем, что вы оба...

— Мудаки, — снова хором заканчиваем мы с Лизой и заливаемся пьяным, совершенно неконтролируемым смехом.

А что еще остается? Если не смеяться, придётся плакать. Да и я никогда не отличалась логичными решениями — особенно на пьяную голову.

— Ну, всё понятно с вами, — закатывает глаза Егоров, качая головой, и тут же устало поворачивается к Валенцову. — Забирай свою. Я разберусь с моей.

Моей? Да он совсем охренел?! Как будто я вещь, которую можно забрать и унести. Как будто у меня нет собственного мнения. Как будто я его собственность! Ярость, которую я так старалась подавить, вспыхивает с новой силой.

— В твоих фантазиях, — огрызаюсь, но сердце ёкает, а в животе разливается какое-то странное тепло. — Мы ещё не закончили! И не думай, что так легко отделаешься.

— Вот именно! — Поддерживает меня Лиза.

— Блин, Лиз, сколько ты выпила? — Возмущается парень, пытаясь поставить хихикающую Москвину на ноги, но та цепляется за него, как мартышка за ветку.

— Много она выпила. А знаешь почему? Потому что вы ни хрена нас не цените! — Повышаю голос, стараясь перебить смех Лизы. — И вообще, ты, — тыкаю пальцем, упираясь в грудь Егорова, ощущая под пальцами биение его сердца, и от этого прикосновения по телу пробегает странная дрожь. — Ты меня бесишь. А ты, — теперь я обращаюсь к Валенцову, с трудом фокусируя взгляд на его расплывающемся лице. — Ты... ты... — пытаюсь подобрать оскорбление, но ничего не приходит в голову.

Адреналин уже давно сашел на «нет», а потому алкоголь наконец-то добивает остатки моих мозгов. Кажется, мой словарный запас окончательно испарился вместе с последними остатками адекватности.

— Ты просто мудак! — Подсказывает Лиза, хихикая прямо в ухо Олега, от чего тот вздрагивает и безуспешно пытается выпутаться из её объятий.

— Да! Ты просто мудак! — Повторяю, уверенно кивая, хотя мир уже давно плывёт перед глазами.

Егоров смотрит на всю эту вакханалию с видом человека, который уже ничему не удивляется. Его глаза усталые, но в них есть что-то странное, что-то, что заставляет моё сердце биться чаще, хотя я точно знаю, что пытаюсь ненавидеть этого человека.

И почему я вообще должна его ненавидеть? Разве он не имеет права на ошибку? Разве я сама не совершала ошибок?

— Ну, всё, харош. Идите спать. Шальные императицы, блин.

— Идите спать, идите спать, — передразнивает Лиза. — Сами идите спать!

— О, вот он — Кирилл Егоров, который решает, когда всем «хватит», — не выдерживаю и я.

Однако слова звучат уже не так убедительно, больше похоже на капризного ребенка, чем на грозную мстительницу.

Кирилл просто смотрит на меня. Долго. Молча. Кажется, в его глазах мелькает что-то похожее на нежность... или это просто игра света и тени? Алкоголь продолжает воевать с моим мозгом, превращая реальность в какое-то размытое полотно, пока хоккеист внезапно тянет руку вперёд и притягивает меня к себе, а я даже и не сопротивляюсь. Прижимает к груди, с каким-то глухим стоном, укладывая подбородок на мое плечо, обнимает со спины, крепко обхватывая ладонями так, чтобы точно не могла вырваться.

Блин, ну вот зачем? И вообще, какого хрена всё это происходит? Чувствую, как на секунду перехватывает дыхание.

Боже, я когда-нибудь перестану так на него реагировать?

— Да, решаю. Потому что кто-то должен быть взрослым в этой ситуации, — шепчет тихо, но так, что каждое слово врезается прямо в мозг. — Серьёзно, Крис, давай не сейчас...

— А когда? Через месяц? Год? Когда ты снова решишь, что пора поговорить?

— Ты пьяная.

— О, спасибо, кэп. А то я сама не заметила!

Лиза, между тем, окончательно теряет остатки равновесия и с громким «бух» плюхается на асфальт, увлекая за собой Олега.

— Твою ж... — раздается ее голос откуда-то снизу. — Это не я! Это гравитация виновата!

Валенцов пытается ее утихомирить, но безуспешно. Постепенно их голоса сливаются в какой-то неразборчивый, далекий шум, Москвина продолжает орать на Валенцова, он что-то настойчиво твердит в ответ, Егоров просто ржёт, уткнувшись лицом в мою шею, пуская по коже проклятые мурашки.

Смотрю на всю эту картину, как на какой-то непонятный психоделический трип, чувствую себя одновременно частью этого хаоса и абсолютно оторванной от него. Мне вдруг хочется, чтобы всё это закончилось, просто проснуться в своей постели, чтобы этот бред остался лишь дурным сном.

Но, увы, я здесь, и это моя реальность.

— Да пошли вы все... — бормочу, пытаясь сделать шаг в сторону, забывая о руках Егорова, которые всё это время удерживали меня в вертикальном положении.

— Куда ты? — Раздаётся прямо над ухом.

Тёплое дыхание опаляет кожу, а голос звучит как-то непривычно мягко, почти нежно. И от этого нежного тона мне хочется либо расплакаться, либо врезать ему по лицу.

— Спать, — огрызаюсь, пытаясь вырваться из навязчивого состояния, когда кажется, что ты вот-вот увидишь что-то важное, но это «что-то» постоянно ускользает. — Куда я, по-твоему, должна еще пойти в три часа ночи? Члены тебе дальше рисовать? Или, может, ты хочешь, чтобы я тебе серенаду спела под окном? Кстати, какой репертуар предпочитаешь? Что-нибудь из «Ленинграда»?

— Ну, если серенада будет в стиле панк-рока, я бы послушал, — в голосе Кирилла слышится ухмылка, а пальцы на моей талии сжимаются чуть крепче.

— Щас, разбежалась, — фыркаю, пытаясь вырваться из его хватки, но он держит крепко. — Ты еще спасибо должен сказать, что я твою тачку не сожгла.

— Ой, ну спасибо, конечно, — хмыкает в ответ, оставляя короткий поцелуй на шее.

Закрывается носом в волосы и я чувствую, как его дыхание щекочет кожу, посылая по телу волны непонятного тепла.

— И вообще, тебе бы сейчас лучше чаю горячего выпить, чем угрожать мне расправой над моей тачкой, — усмехается, а губы вновь невесомо касаются кожи за ухом. В этот раз ненамеренно, но меня почему-то пробирает. — Хотя, после того, что ты с ней сделала, мне уже ничего не страшно.

— Еще какие предложения будут? — Фыркаю, ловя себя на том, что сама наклоняю голову, опираясь на его плечо, открывая больше доступа к шее.

Чувствую его довольную улыбку своей кожей — странное ощущение.

— Ну, вообще-то, были, — снова этот хриплый шёпот и короткое прикосновение губ. — Но, думаю, ты сейчас не в том состоянии, чтобы их обсуждать.

— Ах ты... — начинаю возмущаться, но тут же замолкаю, потому что понимаю, что он прав.

Я сейчас вообще не в состоянии ничего обсуждать. Кроме, разве что, как добраться до кровати и проспать ближайшие лет десять.

Тысячу раз я давала себе слово: больше ни-ког-да. Тысячу раз я проклинала себя за слабость, за то, что снова подпускаю его слишком близко. За то, что позволяю ему разбивать меня, а потом, как идиотка, собираю осколки в надежде, что в этот раз они сложатся во что-то целое.

Но они не складываются.

Они режут мне руки, а я все равно лезу в эти осколки, потому что...

Потому что он единственный, кто видит меня настоящую — ту, что боится темноты, ненавидит одиночество и до сих пор хранит плюшевую акулу, что он когда-то дал мне перед их игрой.

Он знает, что я не умею просить о помощи. Знает, что вместо «мне плохо» я скажу «пошел нахрен». Знает, что я боюсь привязанности, но отчаянно нуждаюсь в ком-то, кто останется рядом, несмотря ни на что.

Знает, что мои шрамы — это не только отметины на коже, но и глубокие раны в душе. И знает, что он один из тех, кто их оставил.

Знает, что я скорее умру, чем признаю, что он мне нужен.

И тот факт, что он продолжает выбирать меня, несмотря на все мои колючки, разрывает меня на куски.

Кажется, пора признаться хотя бы самой себе, что Егоров — это часть меня... Темная, болезненная, но все же часть. И пока я не приму её, пока не научусь справляться с этим хаосом внутри, я так и буду бегать по кругу, наступая на одни и те же грабли.

— Погнали домой, принцесса.

Его предложение звучит так просто, так естественно, что я на мгновение теряю дар речи. Как будто это само собой разумеющееся.

— Куда? — Поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо и переспрашиваю шепотом, замирая в считанных миллиметрах от его губ.

— Домой, — повторяет, глядя прямо в глаза. И тут же кивает в сторону своего подъезда. — Сама же сказала, что тебе пора спать.

***

Где-то за кадром у наших упрямых баранов (булок).

— Не хочу домой.

— Тут останешься?

— Да.

— На улице?

— Да.

— Замерзнешь.

— Ну и пусть.

— Я расстроюсь. Буду страдать. Ребятам на тренировках настроение портить.

— Идиот...

— Ладно?

— Ладно... Но только потому, что я замерзаю. И спать хочу. А не потому, что ты этого захотел.

— Конечно. Я просто случайно оказался рядом.

— Только чур, никаких разговоров. Никаких выяснений отношений. Никаких твоих дурацких оправданий.

— Никаких.

— И чай. С сахаром. Чтобы очень сладкий.

— Будет тебе чай. Целая сахарница. Мед найду, если хочешь. Пошли уже, а то правда замерзнешь.

— И не смотри на меня так!

— Как?

— Как будто... ничего и не было. Как будто мы просто...

— А как смотреть?

— Не знаю. Обычно. Сердито.

— Не могу я на тебя сердито смотреть, когда ты вот такая.

— Какая?

— Красивая.

— Дурак...

— Знаю. Держись за меня, а то упадёшь.

— Сам держись. Я тебе не костыль.

— Иди сюда ближе. Вот так.

— Ты же знаешь, что я всё ещё на тебя дико зла?

— Знаю.

— И что мы завтра утром всё это обсудим?

— Обсудим.

— И я, скорее всего, опять буду орать.

— Я уже привык. Кнопку жми, принцесса, я руки занял.

— Сам жми. У тебя одна свободная.

— В этой руке ты. Самое важное. Так что жми сама.

***

Где-то за кадром.Валенцов и Москвина.

— О-о-о, ну всё, теперь они точно помирятся. Метельская, кажись, поплыла, — фыркает Москвина, поворачиваясь обратно к Олегу. — Интересно сколько продержатся на этот раз? Я ставлю на полчаса. Крис быстро отходит.

— Ты серьезно сейчас? Блин, Лиз, не смешно.

— Мне плакать что ли?! Я все равно это сделаю! Всё! Закрыли тему!

— Стой!

— Что еще?!

— Я не хочу, чтобы ты это делала, — тихо говорит он. — Не хочу, чтобы ты рисковала своим здоровьем.

— Почему?

— Потому что... — хоккеист замолкает. — Потому что ты мне нужна целая, Лиз.

— Врешь...

— Никогда не врал тебе.

— Все вы так говорите... сначала нужна, а потом...

— А потом я всё равно здесь.

— А если я все равно решусь?

— Тогда буду рядом. В больнице, после... Всюду. Но умоляю, не надо.

— Правда нужна... ?

— Да. Больше, чем ты думаешь. Пошли домой. Ты еле на ногах стоишь.

— Я не поеду к тебе.

— Знаю. Отвезу тебя к Ольге Сергеевне.

— Только не домой...

— Тогда ко мне. На диван. Я буду в соседней комнате. Или уйду, если захочешь.

— Обещаешь, что будешь в соседней комнате?

— Обещаю.

***

От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЕЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Весь доп.контент по мотивам этой истории в тгк Kilaart 👇🏻