Глава 6. Часть 2. Возвращение блудной чирлидерши. 18+.

Кристина Метельскач.

Господи, да когда ж я научусь смотреть, куда иду?

— Твою ж... — вырывается у меня, пока я отскакиваю, как мячик, и едва не врезаюсь в ведро с грязной водой, которое какой-то придурок умудрился оставить посреди коридора.

— Осторожнее, — парень перехватывает меня за локоть. — Научись хотя бы под ноги смотреть, я не могу спасать тебя вечно.

— Как-то же я жила без твоей помощи?!

— Мне даже представить страшно, — хмыкает Кирилл, а мой взгляд спотыкается о что-то инородное.

О что-то, что выбивается из общей картины, нарушая её гармонию — о темное пятно на его скуле.

Синяк. Небольшой, но заметный.

Ну что за детский сад? Хотя, чего я ждала? Что он вдруг станет паинькой и начнет вязать крестиком?

Это же Егоров — упрямый, вспыльчивый, вечно ввязывающийся во всякие неприятности. И я, почему-то, вечно оказываюсь рядом.

— Что с лицом? Неудачно припарковался?

— Переживаешь?

— С чего ты взял?

— Ну, не знаю... — тянет, делая вид, что задумался. — Может быть, потому что ты смотришь на меня так, будто хочешь одновременно и убить, и пожалеть?

— Просто стало интересно, кто же это не выдержал твоего очарования, — фыркаю, а глаза, помимо воли, снова цепляются за проклятый синяк, игнорируя все остальное. И этот привычно-наглый взгляд, и эту кривую ухмылку, которую я так ненавижу.

Хочется оказаться ещё ближе, рассмотреть лучше, ощутить кожу под пальцами... ощутить, как кровь приливает к этому тёмному пятну, прикоснуться губами, в попытках заглушить чужую боль...

А потом хорошенько треснуть, чтобы не повадно было ввязываться во всякие драки — вот такая у меня странная логика.

И, почему-то, хочется его обнять.

Смотрю на синяк, он почти сливается с его бледной кожей, но всё равно бросается в глаза.

Небольшой, но явно болезненный.

По краям желтоватые разводы, словно кто-то рисовал акварелью на его лице. Форма неровная, словно удар пришелся не всей ладонью, а лишь частью кулака. И кожа вокруг синяка немного припухлая, словно он приложил к этому месту что-то холодное, но не сразу.

Ощущение, будто увидела его обнаженным.

— Шел. Упал. Очнулся. Гипс. Такая версия устроит?

— Ага, а падал походу на кулак Громова, — хмыкаю в ответ, вглядываясь в его лицо. — Оригинально, Кир. В следующий раз можешь сказать, что тебя похитили инопланетяне. Звучит правдоподобнее, чем твоя версия с падением.

Замечаю, как дёргается его челюсть. И как чернеют глаза, а в глубине души, испытываю странное, болезненное, противоречивое чувство, которое никак не могу объяснить даже самой себе: смесь жалости, нежности и какой-то необъяснимой вины за то, что сейчас веду себя, как последняя сука.

Ах, да, я же сама решила не облегчать ему задачу! Хочет все исправить — пусть исправляет. Сам. Я ему в этом помогать не собираюсь.

— Интересная теория, — хмыкает. — Можешь расспросить Макса, ему будет приятно услышать, что его считают таким сильным.

— А что, есть другие варианты?

Господи, ну зачем? У меня что, мало своих проблем?

Впрочем, кому я вру? Проблемы Егорова — это, по-любому, и мои проблемы, как бы я не старалась убедить себя в обратном. Звучит, как идиотизм, да? Но главное, я это понимаю. Хотя, легче от этого не становится, потому что остается только надеяться, что когда-нибудь, это пройдёт.

Ну какого хрена, я такая сложная идиотка... ?

— Что, предложишь мне сеансы психотерапии с тобой в главной роли?

— Я слишком дорого стою для таких безнадежных случаев, — фыркаю, закатывая глаза. — И вообще, с чего ты взял, что я умею лечить идиотов?

— Что ты тут делаешь? — Неожиданно спрашивает, словно только сейчас понял, где мы находимся.

— Чисто гипотетически, может, я пришла поджечь это место?

Егоров хмыкает, но в глазах тревога, которую он плохо маскирует. Пальцы слегка сжимают мой локоть, будто боясь, что я действительно рванусь за зажигалкой, глаза сужаются, и я вижу, как он мгновенно просчитывает все возможные варианты моего появления здесь.

— Ладно, не напрягайся ты так, — хмыкаю, решая немного облегчить его страдания. — Вадим Юрьевич решил, что я идеально подхожу для того, чтобы махать помпонами перед вашей командой. Говорит, что я должна привнести «огонь», «страсть» и далее по списку.

— Ты согласилась?

Кирилл тут же хмурится, как будто я только что объявила, что собираюсь станцевать стриптиз на льду во время матча.

И, стоит признаться, это зрелище доставляет мне какое-то извращенное удовольствие.

— Ну, видишь ли... не каждый день тебе предлагают без напрягов закрыть сессию, — делаю паузу, наслаждаясь его напряженным выражением лица. — И вообще это было после хрен знает какого коктейля, так что технически я даже не помню, как соглашалась. Но, кажется, проректор воспринял это всерьез... И теперь, мне придется трясти этими дурацкими помпонами перед тобой и всей ареной.

— Блять, Крис, ты... — начинает, но я не даю ему договорить, прекрасно зная, что сейчас начнется.

— О, прости, не знала, что мне нужно согласовывать свои решения с тобой! С тем, кто даже не удосужился объяснить, откуда у него синяк на лице. Может, сначала расскажешь, с кем подрался, а потом будешь указывать, что мне делать? — Фыркаю, складывая руки на груди. — И вообще, чего ты так напрягся? Боишься, что я отвлеку тебя от игры? Или переключу внимание на кого-то более интересного? На вашего тренера, например. Он, кстати, тоже ниче такой. На опыте. Люблю постарше...

Блять, Крис, что ты несешь.

Кирилл открывает рот, чтобы что-то сказать, однако вдруг резко замирает, уставившись на меня каким-то странным, изучающим взглядом.

Серьёзно поверил в этот бред?

Пока прогоняю в голове эту мысль, отмечаю, что его глаза блуждают по моей фигуре, останавливаясь на чем-то... и тут до меня доходит.

Громов. Худи Громова. На мне. Перед Егоровым. Полный провал.

«Какого хрена?», — так и читается в его глазах.

Кажется, я только что собственноручно подлила бензин в этот гребанный костер. И, судя по тому, как темнеют глаза Кирилла, сейчас будет жарко. Очень. Настолько, что придется вызывать пожарных... а лучше, сразу команду спасателей, специализирующихся на урегулировании ядерных конфликтов.

И самое ироничное, что я сама буквально пару секунд назад его провоцировала. Специально? Подсознательно? — Кто знает.

Я вообще перестала понимать, что творится в моей голове — там, наверное, завелись какие-то инопланетные тараканы, которые диктуют мне свои правила.

— Это что?

— Худи. Не видишь? — Пожимаю плечами, делая вид, что не понимаю, о чем он. — Тепло, удобно. Да и какая разница?

Хотя прекрасно понимаю, что его сейчас волнует не материал и фасон, а имя владельца. И то, что эта вещь сейчас на мне, что пахнет не им, а кем-то другим. И это его бесит.

— Мне есть разница, Крис, — фыркает. — Чье худи?

— Тебе обязательно знать все подробности? — Закатываю глаза. — Может, это подарок тайного поклонника? Или трофей, добытый в честном бою? Или...

— Макса? — Перебивает, и его голос звучит так, словно он произносит название смертельной болезни.

Кажется, у Кирилла аллергия на Громова — анафилактический шок, помноженный на ядерный взрыв, осложненный приступом ревности, манией преследования и желанием уничтожить все живое вокруг. Ну, кроме меня, наверное. Хотя, сейчас я в этом не уверена.

— Допустим, — осторожно тяну, наблюдая за его реакцией.

Боже, ну и дура. Серьезно, Метельская, ты гений. Дай себе медаль. За идиотизм, граничащий с самоубийством.

Пытаюсь просчитать все возможные варианты развития событий, но с Егоровым это бесполезно, он всегда действует спонтанно, и невозможно предсказать, что он выкинет в следующую секунду.

Но я совру, если скажу, что мне не нравится смотреть, как он борется со своим гневом, как сдерживает себя, чтобы не натворить глупостей — это доказывает, что он все-таки старается измениться, хотя бы немного.

— Какого хуя?

А, нет... Ошибочка вышла. Нихрена не старается.

— Ну, во-первых, полегче, — фыркаю, делая шаг назад. — Во-вторых, я тебе ничего не должна. И в-третьих... Кир, это всего лишь худи.

— Худи, которое на тебе, — подчеркивает, прожигая меня взглядом, от которого плавятся все мои внутренние органы и здравый смысл. — Худи, которое Макса.

— Ну да, а что не так? — Невинно пожимаю плечами, продолжая его провоцировать. — Он хороший парень.

Вру. Он мудак. Мудак, который пролил на меня кофе, а потом предложил свое худи.

— Сними это.

— О, а мы сегодня в режиме каменный век? «Женщина, вернись в пещеру и прикройся шкурой»? Или в режиме «я собственник, и ты принадлежишь мне»? — Усмехаюсь, вздергивая бровь. — Может, мне еще колени преклонить и поклясться в верности? Или напомнить, что я не твоя девушка?

— Сними его.

Вижу, как борется с собой, чтобы не сорваться, но еще немного, и он взорвется — кадык дергается, дышит тяжело и прерывисто.

Почему мне так нравится видеть его таким?

Точно, я же мазохистка. Сто процентов.

Хотя, если честно, мне просто интересно насколько далеко он готов зайти. Знаю, что играю с огнем, но просто не могу удержаться.

— А что, если нет?

— Тогда я порву его. На тебе.

— Ух, какой властный! — Скольжу взглядом по его сжатой челюсти, упиваясь тем, как вздрагивает жилка на шее. — Но учти: если порвешь, останусь абсолютно голой и половина универа увидит меня топлес. Ты этого хочешь?

— Последний шанс. Или ты сама...

— Или? — Нагло перебиваю, глядя ему прямо в глаза.

— Или я выебу тебя прям здесь на глазах у половины универа, — хмыкает, опасно приближаясь вплотную, так что я чувствую его дыхание на своей коже. Пахнет льдом, адреналином и какой-то первобытной яростью. — И докажу, что метки ставят не тряпками, а кое-чем погорячее.

Не успеваю ничего ответить, как в следующее мгновение он подхватывает меня под бедра, и привычным, уже почти отработанным движением, закидывает на плечо.

Мать вашу, снова.

— Ты совсем охренел? — Верещу, пытаясь вырваться. — Кирилл!

— Советую замолчать, если не хочешь, чтобы я выполнил свою угрозу прямо здесь, — хмыкает в ответ, и всё это сопровождается гребанным шлепком по заднице!

— Егоров, блин! Уже не оригинально! Ты что, решил, что это мой фетиш?

Бью его кулаками по спине, стараясь целиться не по правому плечу — знаю, что оно у него больное, придурок он ходячий! — но хоккеист даже не вздрагивает. Кажется, ему вообще наплевать на мои жалкие попытки сопротивления. Просто идет, быстро, решительно, словно несет бесчувственную куклу, а не живого человека, яростно сопротивляющегося в его руках.

Коридор мелькает перед глазами, слышу обрывки смеха и удивленные возгласы — кто-то, наверное, стал свидетелем этой идиотской сцены, но мне плевать. Сейчас все, чего я хочу — это чтобы он меня отпустил, или, по крайней мере, объяснил, какого хрена творится в его больной голове.

Однако вместо долгожданных объяснений он просто толкает плечом дверь раздевалки. Егоров не опускает меня на землю, а просто заходит внутрь и захлопывает дверь ногой. Слышу, как тихий щелчок замка отрезает нас от внешнего мира и медленно выдыхаю, пытаясь сохранить равновесие, пока он всё так же молча несет меня через раздевалку мимо скамеек и разбросанной хоккейной экипировки.

— Куда ты меня несешь?! — Не выдерживаю и снова начинаю брыкаться.

— Хочу смыть его запах.

— Ты хоть понимаешь, что это уже попахивает маньячеством?!

В душевой полумрак, сквозь матовые стекла едва пробивается свет, слышно, как монотонно капает вода из незакрытых кранов, а Кирилл скидывает свою спортивную сумку на пол, медленно ставит меня на ноги, словно боясь сломать, и не отпускает, продолжая смотреть в глаза.

— Ты... — начинает, но тут же обрывает фразу, словно передумав.

Сглатывает. Челюсти играют желваками.

— Я... ?

— Раздевайся.

— Чего?!

В следующее мгновение хоккеист закатывает глаза, тянется ко мне, медленно опускает ладонь на плечо, скользит пальцами по ткани, словно изучает что-то новое, незнакомое. Затем, словно приняв какое-то решение, резким движением срывает с меня худи, заставляя поднять руки, и отравляет в полёт на пол, как ненужную тряпку.

— И все? — Хмыкаю, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Думала, ты более изобретательный. Сорвать худи — это максимум, на что ты способен?

Егоров молчит, разглядывая меня, как картину, словно пытаясь понять, что скрывается за моей самоуверенной маской. И этот взгляд раздевает гораздо сильнее, чем любые прикосновения.

— Не переживай, — хрипло, делая шаг вперед. — Все еще впереди.

Тянется к моей юбке, и я вздрагиваю всем телом, пока в животе все сжимается в тугой узел. Жду грубого прикосновения, но вместо этого он легко, почти невесомо, касается меня кончиками пальцев.

— Красивая юбка, — шепчет, глядя прямо в глаза. — Дорогая, наверное.

— Купила на вб, — фыркаю в ответ, стараясь сохранить видимость безразличия. — Могу ссылку скинуть, наденешь на следующую игру.

— Ну да, тебе же нужно на что-то покупать свои коктейли, после которых ты соглашаешься на всякую хрень, — усмехается, игнорируя мой подкол и я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимают ткань.

— Завидуешь, что я умею развлекаться? — Вздергиваю бровь. — Или, что меня хоть кто-то угощает?

— Я тоже могу угостить, — хмыкает в ответ, и его глаза опасно блестят. — Но боюсь, тебе не понравится.

— Это почему же?

— Потому что после моего угощения ты не сможешь ни ходить, ни сидеть, ни, тем более, трясти помпонами перед всей ареной.

Нежно проводит большим пальцем по моей губе, и я чувствую, как по коже пробегают мурашки.

— Так ты ревнуешь?

— Ревную, — признается, не отводя взгляда.

Забываю, как дышать. Забываю, где нахожусь. Забываю, что злюсь на него. Просто потому что не ожидала от него такой честности.

Не отвожу взгляд, пока парень одним щелчком расстегивает ремень, кончики пальцев касаются моего живота, и по коже пробегает дрожь, когда он медленно, сантиметр за сантиметром, опускает молнию.

— Знаешь, это уже попахивает банальщиной. Сначала ревность, потом раздевание... Где креатив, Егоров?

— Предлагаю тебе перестать сопротивляться, и просто наслаждаться процессом.

— Или что, отшлепаешь меня? — Нагло спрашиваю, стараясь держаться как можно непринужденнее. — Или это твой новый способ решения проблем?

— Хочешь поговорить? Давай поговорим, — усмехается, приближаясь вплотную, дыхание опаляет моё лицо. — О том, как ты надела худи Громова? Или о том, что у меня появился официальный повод ему втащить?

Вижу, как напряжены скулы, как расширены зрачки, как учащенно бьется жилка на шее.

— Оу, переходим к угрозам? — Хмыкаю, оплетая руками его шею. — Не боишься, что после этого я побегу его утешать?

— Пожалей парня, — шепчет на ухо, а потом прикусывает мочку, а в голове пустота и только это дикое желание его поцеловать. — Как он со сломанными ногами играть будет?

И самое страшное, что я даже не знаю, чего хочу на самом деле: чтобы он отпустил меня и оставил в покое? Или, чтобы действительно доказал, что моё место рядом с ним?

Запутываюсь еще больше. В своей голове, в своих чувствах, в этом гребаном Егорове, а кожа под его пальцами горит, каждый сантиметр, которого касается его рука вспыхивает огнем, пока юбка скользит вниз, очерчивая контуры бедер, и падает на пол, образуя темный круг у моих ног.

Задерживаю дыхание. Смотрю, как он отстраняется, и его взгляд скользит вниз, оценивая результат — судя по тому, как темнеют его глаза, результат ему нравится. Очень.

Сглатываю, стараясь увлажнить пересохшее горло. В душевой становится невыносимо жарко — кажется, еще немного, и я задохнусь от нехватки кислорода.

«Нам все по зубам!» — вышито на спине, буквы переливаются в полумраке, словно насмехаются надо мной. Тянет свитшот через голову, срывает его себя с такой силой, словно пытается избавиться от чего-то, что мешает ему дышать, и бросает на пол — туда же, где валяется его сумка, моя юбка и худи Громова.

Остается в одной лишь в чёрной тренировочной майке, сквозь тонкую ткань которой проступают очертания мышц, рельефно вырисовывается каждая линия, каждый изгиб. И этот синяк теперь кажется ещё более выразительным на его бледном лице.

Невольно задерживаю дыхание, когда он тянется к вороту, оставляя обнаженным торс. Мышцы напряжены, кожа слегка влажная, и я не могу отвести взгляд... прикована к этому зрелищу, словно загипнотизированная, пока парень медленно развязывает шнурки, оставаясь в одних боксерах.

А затем, не говоря ни слова, поворачивается, делает несколько шагов в сторону ближайшей кабинки и включает воду — сначала бежит холодная, обжигая его кожу, но постепенно становится теплее, а потом горячей, так что клубы пара начинают подниматься в воздух.

Не отрывая от меня взгляда, регулирует температуру, пока не становится комфортно, затем мягко тянет меня за ладонь и уже через секунду я оказываюсь стоящей рядом с ним под струями тёплой воды.

Волосы тут же намокают и тяжелыми прядями падают на лицо.

— Теперь довольна? — Хрипло шепчет, останавливаясь в нескольких сантиметрах от моих губ. — Или все еще считаешь, что это банально?

Вместо ответа тянусь к его лицу и невесомо касаюсь кончиками пальцев проклятого синяка.

— Болит... ?

— Нет... — кажется, он даже не дышит. Взгляд становится мягче, в нем проскальзывает что-то похожее на нежность. Или, может быть, мне просто хочется в это верить. — Шайбой задело, забей.

— Знаешь, мне всегда было интересно, — внезапно произношу, немного отстраняясь. — Что ты чувствуешь, когда забиваешь гол?

Егоров замирает, глядя на меня с каким-то странным, изучающим видом. Вижу, как капельки воды стекают по его лицу, и подавляю почти отчаянное желание провести по ним языком.

— Ты сейчас серьезно? — Спрашивает, нахмурившись.

— Абсолютно. Просто любопытно.

— Адреналин, — коротко отвечает, пожимая плечами. — Энергия. Чувство, что ты можешь все.

— И все?

— Этого достаточно, чтобы жить, — хмыкает. — А что, тебе никогда не хотелось испытать что-то подобное?

— Может быть, — пожимаю плечами. — Но я предпочитаю другие способы получения адреналина.

— Например? — Вопросительно приподнимает бровь.

— Например, дразнить бывших в душевой, — усмехаюсь, глядя ему прямо в глаза.

— Сама напросилась...

Голос низкий, как гром перед бурей, но руки на моей коже парадоксально нежные, пальцы скользят по рёбрам, будто считают их, останавливаются на талии, сжимают не больно, но так, чтобы я почувствовала, что он всё ещё злится.

Вода стекает по его торсу, подчёркивая каждый рельеф мышц, словно кто-то специально провёл мокрой кистью по мраморной статуе, оживив её. Невольно провожу взглядом по этим каплям, исчезающим под мокрыми от воды боксерами.

— Что-то заинтересовало? — Хмыкает, и голос звучит слишком самодовольно.

— Может быть, — вздрагиваю, но не отстраняюсь, вместо этого моя рука тянется к его груди, а затем пальцы вновь обводят контуры синяка — лёгкое прикосновение, почти невесомое.

— Ты сейчас пытаешься меня жалеть?

— Нет, — вру, даже не краснея, пока продолжаю прокладывать путь к его рёбрам, к прессу. — Просто проверяю, насколько ты живой.

— О, не переживай. Сейчас покажу, насколько, — руки Егорова внезапно сжимают мои бёдра, большие пальцы впиваются в кожу, оставляя следы.

Отвечаю тем же, скольжу по его прессу, целенаправленно медленно, слегка царапая ногтями кожу, чувствуя, как напрягаются его мышцы под каждым моим прикосновением, пока не достигаю пояса его боксёров.

— Ты вообще в курсе, что ещё не заслужил прикосновений? — Дразню, нарочно проводя ногтем по чувствительной коже чуть ниже пупка и наслаждаясь тем, как сбивается его дыхание.

— А ты в курсе, что если продолжишь, то останешься без них? — Красноречиво оттягивает резинку моих трусов, пока она со шлепком не впивается обратно в кожу.

— Угрозы?

Горячая ладонь накрывает мою, прижимая сильнее, так что чувствую под пальцами его тепло — готова поклясться, что в этот момент я ощущала даже его пульс. А сам хоккеист просто наблюдает за мной — как я дышу, как сглатываю, как слегка дрожат мои пальцы.

Слышу, как дыхание Кирилла становится прерывистым, когда я принимаю правила игры и соскальзываю под резинку его боксеров. Кожа здесь невероятно горячая, почти обжигающая, касаюсь кончиками ногтей и чувствую, как все его тело мгновенно напрягается.

— Смело... — резко выдыхает, когда провожу по чувствительной коже у самого основания, чувствуя каждую вену, каждую пульсацию. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Отвечаю лёгким укусом в его ключицу.

Кирилл резко отстраняется, глаза — два угля в полумраке душевой. В них не просто злость. Там что-то глубже, темнее. Отголоски ревности? Да. Но не только. Что-то куда более опасное.

— Нет, не понимаешь...

Вода продолжает литься на нас, смешиваясь с нашими дыханием, мокрый кафель леденит спину, но его тело — это живой костер, потому что рука между нами продолжает свое дело, пальцы теперь двигаются увереннее, изучая каждый сантиметр, каждую реакцию: когда слегка сжимаю, он издает низкий стон прямо у моего уха, и это звучит лучше, чем любая похвала.

— Я тебя ненавижу... — хрипит, едва слышно, вжимая лоб в мое плечо.

— И я тебя... — выдыхаю ему в губы, и кончиком языка провожу по его нижней губе. — А теперь заткнись и целуй меня...

Слова застревают в горле, тонут в горячей воде, растворяются в воздухе.

Тянусь к его губам и впиваюсь жадным поцелуем. Таким, словно хочу доказать себе, что он реален, — что я не сошла с ума и все это происходит на самом деле. Кирилл отвечает так же жадно, так же отчаянно, как будто боится, что если хоть на секунду ослабит хватку, то я тут же исчезну, растворюсь в воздухе, как дым, как сон, как иллюзия.

Прижимает к себе сильнее так, что я чувствую каждую мышцу, каждый изгиб его тела, как он дрожит, как напрягается.

Страшно. Страшно потерять. Страшно доверять. Страшно любить.

Я не знаю, чего хочу от него, не знаю, чего жду, просто целую, словно в последний раз, стараясь запомнить каждую деталь — вкус губ, запах тела, ощущение кожи под моими пальцами. Словно боюсь, что завтра все это исчезнет, как страшный сон.

Руки скользят по его спине, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу, и я не могу удержаться от того, чтобы не впиться ногтями в его кожу. Парень стонет в ответ, отстраняется на секунду и перехватывает мое запястье, останавливая движения.

— Моя очередь... — пальцы скользят под лямки моего топа. Медленно, слишком медленно, избавляя тело от лишней ткани.

Я не помогаю, но и не мешаю. Просто смотрю, как он обнажает кожу, как его взгляд становится темнее с каждым сантиметром.

— Пиздец красиво, — но явно не про тело.

Про реакцию. Про долбанные мурашки, которыми сейчас покрыта вся моя кожа, которые выдают меня с головой.

— Заткнись.

— Или что?

— Или я перестану играть по твоим правилам.

— Уверена?

Нет.

Прикусываю губу, когда его ладонь медленно поднимается к груди — не касается, едва обводит пальцами контур, заставляя кожу гореть от ожидания.

— И чего ты ждёшь? — Бросаю, но голос звучит хрипло, предательски выдавая дрожь.

Кирилл усмехается и наклоняется ближе, губы касаются шеи, но не целуют — просто дышит на мокрую кожу, и я чувствую, как мое тело тут же снова отзывается проклятой дрожью и мурашками, что бегут вниз по позвоночнику.

— Того, чтобы ты попросила, — шепчет, и его дыхание смешивается с паром от воды.

Хочу огрызнуться, но он выбирает этот момент, чтобы наконец коснуться, большим пальцем проводит по соску, медленно, мучительно нежно, и я невольно выгибаюсь навстречу.

— Н-не дождёшься, — но это уже не насмешка, а слабый стон, потерявшийся в шуме воды.

Кирилл хрипло смеётся и кусает плечо — нежно, но с обещанием боли, если я продолжу упрямиться, — его зубы скользят к ключице, а рука тем временем опускается ниже, заставляя внутренности стягиваться в тугой узел, концентрируя предательское тепло внизу живота.

— Ты уже вся дрожишь, Крис... Сколько ещё будешь притворяться?

Хватаю его за мокрве волосы и притягиваю к себе, пока наши губы почти не соприкасаются:

— Столько, сколько потребует... — но Егоров не дает договорить.

Впивается требовательным поцелуем, что губы обжигают, не как вода: медленно и обволакивающе, а как огонь: резко, без предупреждения, оставляя на коже следы, которые не смыть. Хочу ответить укусом, насмешкой, чем угодно, но он не даёт, его язык захватывает мой с таким же напором, с каким хоккеист играет на льду — без компромиссов, выкладываясь на полную, даже если игра уже заведомо проиграна.

Руки скользят по моей спине, продолжают выводить понятные только Егорову узоры, смывая не только воду, но и следы чужого присутствия. Не просто касается, а переписывает, стирая всё, что было до этого. Каждый палец оставляет на коже горячий след, будто прожигая новую карту, где только его территория — даже, несмотря на то, как активно я стараясь из нее вырваться.

Обводит контур моего белья с такой медлительной уверенностью, будто разминируют бомбу. Чувствую, как резинка оттягивается, как прохладный воздух душевой касается обнаженной кожи. Один палец проводит по самой чувствительной точке поверх тонкой ткани так, что все слова застревают в горле, и я чувствую, как ткань промокает уже не только от воды, заставляя выгибается навстречу.

Первый касается едва-едва, просто скользит по складкам, изучая, как я вздрагиваю от каждого движения — второй присоединяется не спеша, ритмично проводя вверх-вниз, но избегая самого главного.

— Кир...

— Что? — Приподнимает бровь, продолжая свою пытку. — Ты что-то хотела?

И только когда я уже готова схватить его за руку и направить туда, куда нужно, он наконец дает то, чего я жду — один палец легко входит внутрь, заставляя меня задохнуться.

— Тесно, — хрипит мне в ухо. — Ты вся сжимаешься...

Второй палец присоединяется с легким сопротивлением, и я впиваюсь ногтями в его плечи, чувствуя, как растягиваюсь, принимая его.

— Я щас кончу от одного вида... — губы прижимаются к моему виску, когда пальцы начинают двигаться. Сначала медленно, затем быстрее, глубже. — И ты еще говорила, что я не заслужил...

Не могу ответить, только стону, когда его большой палец находит тот самый бугорок и начинает рисовать над ним круги... но в последний момент, когда я уже близка ко взрыву, Егоров останавливается, оставляя меня на грани, дрожащую и проклинающую его на всех языках, которые знаю.

— А волшебное слово? — Хмыкает, застывая в жалких миллиметрах.

Смотрю этому идиоту прямо в глаза, а на лице, наверняка, отражается огромный знак вопроса, размером с его самомнение — зрачки расширены, взгляд мутный, а в голове точно не нейронные связи, а клубок перепутанных проводов, искрящих хаосом.

Он сейчас серьезно?!

— Пошел нахер.

Кирилл смеется и резко входит, заставляя меня вскрикнуть.

— Не то слово. Попробуй еще раз.

— «Абракадабра, Сим Салабим»? Не пойдет? — Что, мать вашу, у него в голове?! — Трахни меня, Егоров.

Ну, что тут скажешь? Все идет по плану. По абсолютно нелогичному, безумному, бредовому плану, пропитанному отчаянием и надеждой, в пропорциях, которые не дадут ни одному психиатру заскучать, потому что в следующую минуту мы оба оказываемся абсолютно голыми, а его руки переворачивают меня, прижимая грудью к холодной кафельной стене — ладонь на затылке, вторую он кладёт мне на поясницу заставляя прогнуться в спине так, что едва успеваю ухватиться за скользкую поверхность, когда вновь чувствую в себе его пальцы.

Парень меняет напор воды, но даже так уже нихрена не охлаждает, кажется, пар поднимается прямо от наших тел, пока пальцы Егорова изгибаются внутри, находят ту точку, от которой ноги сами собой разъезжаются шире, а руки отчаянно впиваются в кафель.

В сознании остаётся лишь запах разгоряченного тела и ритмичные удары, от которых, кажется, рухнет весь мир.

Намеренно глубже. Каждый толчок заставляет чувствовать, как белые звезды взрываются прямо перед глазами, каждый уход — почти болезненную пустоту.

Кусаю губу, но звук всё равно вырывается.

— Громче, Крис, — ускоряется, пока вторая рука сжимает шею, заставляя выгибаться ещё сильнее, пока чувствую как его губы невесомо проходятся между лопаток.

— Сам... — пытаюсь парировать, но голос дрожит. — Кричи...

Прежде чем успеваю сообразить, его пальцы покидают меня с ужасно пошлыми звуками, а сам Кирилл резко разворачивает меня лицом к себе. Целует мучительно нежно, уже через несколько секунд отрывается, чтобы достать из сумки презерватив — его идиотская привычка носить их собой во всех карманах, за которую я раньше его стебала, а потом дрожала с его именем на губах.

Зубами вскрывает упаковку, не отрывая от меня взгляда. Наблюдаю, как его руки натягивают резинку с такой же уверенностью, с какой он, кажется, обычно зашнуровывает коньки.

В свете пробивающегося через матовое стекло света вижу, как его пальцы дрожат, а член подрагивает от напряжения — кажется, он едва сдерживается, чтобы не трахнуть меня прямо сейчас, забив хрен на защиту.

— Вот и твой креати... — выдыхаю, но он не даёт договорить.

Руки скользят под бедра, поднимая как перышко и прижимают к стене в один момент, пока мои ноги инстинктивно обвивают его талию.

— Заткнись, — практически входит в подготовленное тело, выгоняя воздух из моих легких. — Просто... чувствуй.

Хочу огрызнуться, но он начинает двигаться — короткие, жёсткие толчки, будто метит каждый сантиметр изнутри — и, это работает! — с каждым движением я чувствую, как плитка до боли впивается в поясницу, как нарастает напряжение, как тело само предательски тянется к нему навстречу, хотя я обещала себе, что не позволю этого, пока он не докажет, что должен быть рядом.

Твою мать... как же всё сложно...

— Молчишь?

— А что... тут говорить? — Голос звучит хрипло, но я всё равно держусь. — Обычный... секс... с бывшим... ничего особенного.

Опять вру. Наглейшим образом вру, глядя ему прямо в глаза и пытаясь убедить не его, а саму себя... потому что на самом деле этот «обычный секс» сейчас ощущается как будто заново учусь дышать, чувствовать, жить. Как будто все мои нервные окончания оголились, впитывая каждое его движение.

Егоров резко отрывается от моей шеи, и теперь его взгляд прожигает насквозь, в глазах буря, которая вот-вот вырвется наружу. Но сдерживается. Снова. Как ему это удается? Мне бы его выдержку.

— Нихрена... И ты это знаешь.

— Ты просто хорошо трахаешься...

И это тоже ложь. Потому что он не просто хорошо трахается. Он единственный, кто умеет залезть мне под кожу.

В глубине души теплится неприятное чувство вины, но тут же отбрасываю его — сам виноват! — если бы не его идиотский характер мы бы не были бывшими.

Уже в следующий миг его губы обжигают мою шею; кусает, оставляет багровые следы, которые будут напоминать мне об этом «обычном сексе» ещё несколько дней, а я впиваюсь ногтями в его спину, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами, получая извращенное удовольствие от мысли, что причиняю хоть маленькую частичку той боли, что терзала меня саму.

— Бля-ять... — вырывается протяжным, громким стоном.

Дыхание срывается, и я цепляюсь за него, как утопающий за соломинку, потому что чувствую, как его пальцы находят ту самую точку, которая заставляет всё внутри сжаться в предвкушении, и понимаю, что больше не в силах сдерживаться.

Какого хрена я вообще пытаюсь изображать безразличие? Как будто он не видит, как я таю от каждого его прикосновения. Как будто не знает, что я уже давно потеряла всякий контроль.

— Что? Хочешь, чтобы я остановился? — Проводит языком по только что оставленному следу от укуса, одновременно ускоряя движения пальцев.

Мир сужается до его серых глаз, до капель воды на ресницах, до этого невыносимого напряжения, которое вот-вот разорвет меня изнутри, разделив на миллиарды осколков.

Забываю про все свои принципы, про всю свою гордость, остаётся только желание, только потребность в нём, только этот проклятый Егоров.

— Смотри, — приказывает, и входит снова.

Медленно. Невыносимо медленно. Так медленно, что я чувствую каждый сантиметр, каждую пульсацию, каждое предательское сжатие собственного тела, принимающего его.

Впиваюсь ногтями ему в плечи, но хоккеист не торопится, его глаза прикованы к моему лицу, будто ловят каждую дрожь, каждое изменение выражения.

— Вот что особенное, Крис... — он не просто говорит эти слова. Он вбивает их мне под кожу каждым движением бедер, каждым прикосновением, от которого мурашки бегут по всему телу, принуждая ловить его ритм, забывать о здравом смысле, и просто... быть.

— Пошел ты...

Его смех тонет в моем крике, когда он наконец теряет контроль, прижимая так сильно, будто пытается вдавить в саму стену. Тело натягивается, как струна, и мир взрывается белым светом.

И вдруг, на секунду, все становится каким-то безумно правильным. Мы здесь, сейчас, в полумраке душевой, в отчаянной попытке доказать друг другу, что мы все еще есть, что мы все еще не вместе, что мы все еще оба что-то значим друг для друга.

Вода продолжает безжалостно бить по плечам. Дыхание постепенно выравнивается.

Медленно поворачивает кран, выключает воду и опускает меня обратно на чуть прохладную плитку. Пальцы скользят по моим ребрам, собирая капли воды, будто запоминая каждую линию моего тела на ощупь. В этом движении есть что-то почти нежное, как будто боится, что я рассыплюсь, если он отпустит слишком резко.

— Ты замерзнешь, — бросает, наклоняясь за своим свитшотом.

— Метишь территорию? — Поднимаю взгляд, стараясь скрыть растерянность, и натягиваю подобие ухмылки.

— Нет, — хмыкает, проводя большим пальцем по моей нижней губе. Слишком нежно для человека, который до этого пригвоздил меня к стене и трахнул с животным рыком. — Это чтобы в следующий раз, когда захочешь надеть чьё-то худи, ты выбрала моё.

В квартире холодно, даже слишком, словно все тепло осталось там, в душевой, смытое потоками воды вместе с последними остатками самообладания.

Закутываюсь плотнее в легкий плед, но это не помогает, дрожь пробирает до костей, и дело тут явно не в температуре.

Плетусь на кухню, автоматически ставя чайник. Смотрю в окно, город засыпает, укутанный в серую дымку... и я, кажется, вместе с ним. Усталость валит с ног, но сон не идёт. Слишком много мыслей. Слишком много вопросов.

Разве так просят прощения?

Или Егоров просто решил, что самый короткий путь к моему сердцу лежит через мои трусы?

Иронично.

Плотнее заворачиваюсь в плед, и сажусь на подоконник, глядя в окно, на город, усыпанный огнями, словно россыпью драгоценных камней... но ни красота ночного пейзажа, ни тепло пледа не согревают, потому что внутри зияет какая-то звенящая пустота, оставшаяся после той душевой, после того «обычного» секса, как я пыталась убедить Егорова, и, главное, себя.

Смешно. Сама же отталкивала, не давала шанса, ставила барьеры, возводила крепости, а теперь сижу тут и ною, как побитая собака. И он ведь обещал всё исправить. Вот только исправлять по-Егоровски — это значит раздеть, прижать к стене и трахнуть, чтобы доказать, что ты всё ещё что-то к нему чувствуешь.

Ирония судьбы, да?

Сижу тут, как принцесса в башне, окружённая со всех сторон стеной из сомнений, страхов и обид, и жду, когда же придёт мой прекрасный принц, чтобы спасти меня от самой себя.

Только вот принц мой никакой не прекрасный, а самый настоящий засранец.

И спасать меня он, кажется, тоже не собирается.

Он просто ждёт. Ждёт, когда я сама решу, чего хочу на самом деле.

И это самое сложное.

Звонок в дверь раздается неожиданно громко, вырывая меня из омута самокопаний, идти к двери совершенно не хочется, но звонок повторяется снова и снова, не оставляя никаких шансов на игнорирование.

С трудом отлипаю от подоконника, плетусь к двери, на ходу скидывая с себя плед, параллельно прикидывая кто бы это мог быть — неужели Егоров, решивший добить контрольным выстрелом в виде извинений под луной?

Смотрю в глазок, и все мысли моментально выветриваются из головы, сменяясь недоумением.

— К тебе Олег не сунется, — отвечает на мой немой немой вопрос, а бутылка вина в её руках, выглядит не менее побитой жизнью, чем она сама.

— Ты в курсе, что от парней обычно уходят к маме, а не к бывшей бывшего? — Хмыкаю, глядя на Москвину, застывшую в дверном проеме.

***

где-то за кадром.

— О, Егоров! А я думал, ты уже смылся. Ждешь кого?

— Тебя.

— Ну, я польщен, конечно. Но я, вроде, не в твоём вкусе.

— Тряпку свою забери, — рука метнула в Громова сверток мятой черной ткани.

Худи приземлилось к ногам Максима и тот даже не вздрогнул, лишь скосил взгляд на ткань, а потом медленно, с преувеличенным безразличием, поднял глаза на Егорова.

— Че так, не понравился крой? Могу дать на пробу другую. У меня их много.

— Ты как в детсаде, блять.

— Ну, извини, братан, не знал, что ты настолько трепетно к барахлу относишься. Просто джентльменский поступок. Девушка была мокрой, я поделился. Она улыбалась, кстати. Говорила, что я «хороший парень». А ты чего разнылся? Она ж не твоя официально. Или я чет пропустил? Может, объявления в газете были?

— О, не останавливайся, продолжай! — Усмехается Кирилл с притворным восторгом. — Продолжай нести эту хуйню. И я запихну тебе в глотку твоё худи вместе с зубами. Будешь давиться, вспоминая, как она улыбалась.

— О, теперь и угрозы в ход пошли. Серьёзно, Кирюх, расслабься. Она сама решает, с кем ей говорить и чье худи носить. И если она выбрала мое, а не твое, то проблема не во мне, Егоров. Проблема в тебе. Что с тобой не так?

Кирилл сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума.

— Со мной всё так. А с тобой будет не очень, если ты еще раз посмотришь в её сторону. Я просто переломлю тебе всё, что торчит. Ключицы, рёбра, колени. Будешь ползать, и вспоминать свой «джентльменский поступок».

Ухмылка Максима стала шире. Он обожал такие разборки.

— Боже, как страшно! У меня аж мурашки от твоих слов. Слушай, а она в курсе, что ты за неё драки затеваешь? Или как в старые добрые, решил не грузить её мелкими деталями? Просто придешь потом весь в синяках и геройски промолчишь?

Кулак Кирилла врезался в стену позади Громова, едва не задевая его голову.

— Последний раз говорю. Отвали.

***

От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЕЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Весь доп.контент по мотивам этой истории в тгк Kilaart 👇🏻