Незваный гость

Гараж поглощает их с первым щелчком закрывающихся ворот. Последний луч заката, проскользнувший за стальными створками, мигнул и исчез, разрезанный пополам. В воздухе повис тяжелый запах машинного масла, смешанный с едкой пылью, поднятой колесами. И сквозь него — холодный, мятный шлейф дыхания Адама.

Высокая фигура опекуна выпрямилась первой. Оливер последовал за ним, едва коснувшись бетона ногами. Тело напряжено, как тетива лука. Каждый мускул ждал сигнала. И сигнал пришёл внезапно, импульсивно.

Нож выскользнул из рукава — лезвие сверкнуло в полумраке, описывая короткую дугу. Укол был направлен в уязвимое место — под челюсть Адама, где кожа тонкая, а пульс легко найти.

Но рука мужчины перехватила движение мальчика с пугающей точностью. Длинные, сухие персты впились в его запястье, сдавливая сухожилия, пережимая нервы. Боль ударила сразу — острая, жгучая, пробежала до самого локтя, как раскалённая игла под кожу.

— Ты правда считаешь меня слепым? — процедил мужчина сквозь сжатые зубы.

Оливер чувствовал, как пальцы немели. Как кожа на ладони растягивалась под давлением ногтя Адама. Суставы щелкнули. Нож выпал из ослабевшей руки и ударился о бетон. Звук прозвенел в тишине и покатился по гаражу, скрываясь в темноте углов.

Адам наклонился ближе, прикоснулся лбом ко лбу мальчика.

— Я видел, как твои пальцы потянулись к бардачку, — интимно протараторил он. — Как зрачки расширились, когда ты нашёл нож. Как задержал дыхание перед ударом…

Оливер дёрнулся, но хватка опекуна не ослабла. Это была не просто боль — демонстрация власти, где он хозяин и чтец мыслей.

— Ты так предсказуем, — продолжил он, чуть отступив. — Мог стать чем-то особенным для меня, но твои... — сделал паузу, — …глаза. Они слишком взрослые.

Одной рукой тот продолжал тащить юнца за собой, пока другая свободная устремилась к верстаку, где в аккуратной очередности лежали инструменты. Деревянный молоток с потемневшей от времени ручкой. Рулон изоленты с надорванным краем. 

Губы мальчика дрогнули. В уголке рта собралась горькая смесь слюны и крови. Он запрокинул голову и с силой выплюнул кровавую жижу прямо в щёку опекуна. Та запечатлелась на щеке и медленно потекла вниз, оставляя грязный след на идеально ухоженной коже.

На лице мужчины не дрогнул ни один мускул, но в глазах вспыхнуло нечто опасное. 

— Твоей грязи становится всё больше. Пора это исправлять. 

Длинная ладонь со всего размаху врезалась в щёку мальчика, отбрасывая его на бетонный пол. Удар был таким сильным, что в ушах загудело, а перед глазами закружились звездочки.

Прежде чем Оливер успел опомниться, Адам уже держал в руках рулон изоленты. Через мгновение холодный, липкий пластик впился в кожу вокруг рта мальчика. Опекун обмотал ее плотно, туго, до боли. Несколько витков — и губы слиплись под давлением. Тот дернулся, мышцы шеи напряглись до дрожи, но из горла вырвался лишь хриплый, захлебнувшийся звук.

— Теперь будешь молчать, — сказал Адам, отступая на шаг и разглядывая свою работу. — И займешься уборкой. 

Он кивнул в сторону ведра с мутной водой и тряпки, жалко обвисшей на ручке.

— Машину отмоешь. Каждую каплю крови, каждое пятно. Пока не будет идеально. 

Оливер поднял голову. Глаза горели ненавистью, но Адам улыбнулся чуть заметно, одним уголком губ, доставая из кармана ключи. 

— Я буду следить. — Рука легла на ручку двери в дом, поворачивая ее, как только ключ оказался в замке. — Начинай. 

Оливер медленно поднялся. Кровь с новой волной сочилась из разбитой губы. Вкус железа заполнил рот, смешиваясь с болью и унижением. Изолента плотно обхватывала лицо, будто маска позора. Он подошёл к машине, взял ведерко. Тяжесть в руках была ничто по сравнению с той, что сидела внутри. Вода оказалась ледяной и обжигающей сосуды суставов.

Тряпка, пропитанная машинным маслом, скользила по капоту, оставляя мутные разводы вместо чистоты. Каждое движение отзывалось болью в сведённой челюсти — кожа вокруг рта натягивалась.

Адам между тем спокойно разгружал продукты с заднего сиденья, переходя из гаража на кухню и обратно. Его движения были размеренными, ритуальными. Он расставлял банки в шкафы, свёртывал чеки в аккуратные трубочки и выбрасывал их в мусорную корзину без лишних звуков. Как будто ничего не произошло.

— Ты пропустил пятно, — внезапно сказал он, указывая на едва заметный розовый развод у двери, доставая последний пакет. — Это кровь. Твоя. 

Оливер сглотнул. За изолентой мышцы лица судорожно сжались. Он хотел бы ответить. Хотел бы сказать что-нибудь ядовитое, колкое, как те слова, которые раньше помогали ему выживать в приюте.

«Завтра. Только бы дожить до завтра и надеяться, что к миссис Эванс пришёл ответ из приюта», — думал он.

Адам уже выпрямился, с довольным видом осматривая чистый салон. 

— Достаточно.

С резким, почти животным звуком — ррраз! — изолента оторвалась от его рта. Кожа на щеках и губах потянулась за ней, оставляя тонкие полоски боли. Оливер заскулил, но тут же вжал звук обратно в глотку. Нельзя. Ни звука. Ни слабости. Особенно теперь.

— Теперь — ужин. Ты заслужил... особое блюдо. 

Ветвистая рука легла на плечо Оливера, подталкивая внутрь дома.

*** 

Кухня была освещена слишком ярко. Люстра, обычно мерцающая, как умирающая звезда, сегодня горела на полную мощность. Оливер сидел за столом, выпрямив спину, но внутри всё дрожало. Вилка в его пальцах потела. Губы до сих пор горели от изоленты, а кожа покраснела.

Адам двигался с неестественным спокойствием, расставляя тарелки с преувеличенной аккуратностью, словно готовился к церемонии.

«Он слишком тихий. Нет обычных колких замечаний. Нет насмешек. Нет взглядов с намёками», — мелькнуло в голове Оливера. 

Тарелка перед мальчиком была накрыта маленькой серой крышкой. 

— Открой, — попросил Адам, улыбаясь. 

Оливер потянулся и под ней оказались макароны. Опять эта дрянь, а рядом... нож. Тот, которым он неудачно воспользовался.

— Ты сегодня заслужил выбор, — прошептал Адам, наклоняясь так близко, что губы едва коснулись уха Оливера. Его дыхание щекотало и возбуждало страхом.

Рука Адама легла на бедро Оливера. Персты сжимали не больно, но недвусмысленно его теплую кожу под краем шорт.

«Он никогда не...»

Мысли Оливера оборвались на полуслове стуком в дверь.

Адам замер; пальцы впились в кожу Оливера, будто предупреждая: «Не вздумай шевельнуться».

— Подожди тут, — он выпрямился, поправляя рукава и проверяя карманы. 

Когда дверь открылась, за ней стоял детектив Уайлд.

Высокий с усталыми, но острыми глазами, которые видели слишком много. Он держал в руках блокнот, но не смотрел на него. Взгляд проскользнул мимо плеча Адама, вгрызаясь в темноту коридора, словно ища кого-то.

— Мистер Каин, прошу прощения за поздний визит, — он чётким движением показал удостоверение, — расследую обстоятельства исчезновения предыдущих жильцов. Впустите на пять минут?

Оливер вскочил. 

Их взгляды столкнулись. Оскар понял. Не нужно было слов. Достаточно одного взгляда — встрепанные волосы, покрасневшая кожа вокруг губ, напряженная линия плеч.

— Оливер, малыш — лениво, но с железной строгостью произнёс Адам, не оборачиваясь. — В комнату. Нам с мистером Уайлдом нужно поговорить.

Мальчик не стал ждать повторного приказа. Ноги сами понесли его вверх по лестнице, сердце колотилось в горле, пальцы впились в ухо, где под кожей пульсировал синяк. Дверь на чердак захлопнулась. 

Внизу зазвучали голоса: 

— Ваш сын... выглядит нездоровым, — намеренно сделал паузу Оскар.

— Простуда, — отрезал Адам, как бы отмахиваясь от вопроса. — На одно ухо заглушка пошла. В школе, наверное, подцепил. Опасные нынче времена. За детьми только уход так и нужен.

Оливер уже прижал ухо к двери, ловя каждое слово. 

«Он знает. Детектив догадался. Так ведь?»

Оскар замер. На столе, рядом с остывающими макаронами, лежало лезвие — слишком тонкое, слишком узкое, больше похожее на хирургический скальпель, чем на кухонный нож.

— Интересный ножик, — произнёс он медленно, с наслаждением растягивая последнее слово. Ручка тут же заскрипела на чистом листе блокнота.

Адам вздохнул с театральным раздражением.

— Оливер захотел разыграть сценку, словно он в ресторане, и попросил ножик, чтобы разрезать макароны. — Он резко схватил нож. — Видите?

Он уверенно провёл по своей ладони лезвием, демонстрируя отсутствие пореза.

— Даже кожу не царапает. Нужно быть полным идиотом, чтобы пораниться.

Оскар не моргнув глазом наблюдал за реакцией кожи на ладони Адама, но ничего.

— Странный выбор для ребенка, — настоял детектив.

Адам усмехнулся. Улыбка, полная презрения к вопросу.

— Он не из тех детей, что играют в куклы. А вы, кажется, пришли обсуждать предыдущих жильцов, а не предпочтения моего сына?

Детектив аккуратно взял нож из пальцев мужчины, развернул его между указательным и большим пальцами, и, внезапно, провел большим пальцем по лезвию. Капля крови выступила чуть ли не сразу.

— Вы сказали, что лезвием не пораниться? — произнёс он, показывая порез. — Любопытно.

— Угол имеет значение, детектив. Вы же профессионал — должны знать. — Адам забрал нож и демонстративно провёл им по куску хлеба. Лезвие не резало, а мяло мякиш.

— Видите? Для резьбы нужно особое давление. Откуда юнцу это знать?

Наверху, за потолком, громко что-то упало. Оскар медленно поднял голову. Затем — обратно опустил.

— Завтра приду с официальным осмотром. Со специалистом из приюта по... резьбе хлеба.

Как только дверь закрылась за детективом, Адам резко швырнул нож в раковину. Ладонь, которую он так уверенно демонстрировал, теперь обнажила тонкую красную ниточку пореза, словно кровь наконец решила выдать правду. По прошествии трёхсекундной тишины, снизу донёсся щелчок — мужчина заблокировал входную дверь. И включил музыку. Старая пластинка, завернувшаяся в треск. «Summertime» — голос Эллы Фицджеральд растекся по дому, мягкий, задумчивый, меланхоличный.

Шаги. Медленные. Лестница застонала под его весом.

Оливер отпихнулся пятками от двери, врезавшись спиной в кровать. Даже не успел моргнуть — перед ним уже стоял Адам. Тот заполнил собой весь проем, блокируя свет из коридора. В правой руке тот же скальпель, специально вымытый после демонстрации Оскару. 

Опекун вошёл, закрывая за собой выход из комнаты.

— Ты слышал наш разговор?

Мысли Адама текли с ледяной ясностью: «Он слышал слишком много. Хорошо. Страх — лучший учебник, а боль — самый доходчивый урок. Пусть запомнит: чужие вопросы носят в себе яд. Даже если заданы с улыбкой. Завтра этот наглый детектив явится с проверкой. Нужно подготовить мальчика. Я помогу ему. Переплавим страх в послушание».

Оливер не ответил, но в голове роились обрывки мыслей: «Почему не бьет сразу? Чего ждет?»

Мужчина медленно подошёл, положив инструмент на тумбочку. Его персты потянулись к воротнику рубашки Оливера.

— Ты поставил меня в положение лжеца, — прошептал он, расстегивая верхнюю пуговицу. — Детектив почти раскусил нас. Это... неприемлемо.

Его дыхание стало тяжелее, когда пальцы коснулись кожи на шее Оливера. Прикосновение было практически нежным, если бы не ледяная влажность его рук.

«Нет. Только не это», — в ужасе подумал Оливер, чувствуя, как его тело охватывает парализующий страх.

Адам заметил эту реакцию. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ты боишься не того, что должно пугать, — он наклонился ближе, его губы касались уха мальчика. — Завтра придет проверка. И ты будешь вести себя идеально. Иначе... — его рука скользнула ниже, к поясу, — я покажу тебе, что значит настоящее наказание.

Оливер сглотнул комок в горле.

«Нужно выдержать. Перетерпеть. Завтра Оскар придет... Завтра...»

Но Адам, будто читая его мысли, прошептал:

— Ошибаешься, если думаешь, что детектив тебя спасет. — его пальцы впились в бёдра мальчика, оставляя синяки через ткань. — Никто тебя не спасет.

Бзз-бзз!

Телефон в заднем кармане Адама взорвался вибрацией. Из его горла вырвалось среднее между рычанием и ругательством. Выдернув аппарат, он скривился при виде имени на экране: «Надоедливая курица».

Мужчина бросил на Оливера последний взгляд — обещание, что это не конец — и вышел. Дверь прикрылась, но сквозь дерево продолжал пробиваться строгий голос опекуна с громким ответом на звонок:

«Да, миссис Эванс... Музыка? Нет, просто мальчик нездоров... Да-да, успокаивающие мелодии для нервной системы... Завтра? Посмотрим...»

Оливер сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Что значит „посмотрим“? Он не отпустит меня к Зои... или отпустит, чтобы потом...»

Кожа на шее вспомнила прикосновение — пальцы, ползущие и оставляющие влажные следы от пота.

«Что может быть хуже того, что уже было? Разве что... Нет! Только не это. Не это. Лучше пусть бьёт или запирает в подвале».

Он рухнул на кровать, автоматически поправляя воротник. Джазовые трубы продолжали выть этажом ниже, пока внезапно не оборвались на высокой ноте. Тишина ударила по барабанным перепонкам. Мальчик съехал на пол, обхватив колени. Подбородок глухо стукнул о грудину. Внутри оставалась разбитая пустота.

«До завтра. Выдержу. Должен».

Но сомнения душили надежду на лучшее. И в этом поражении он вдруг обрел странную свободу — позволил себе то, в чем годами отказывал: обычные человеческие слезы. Тихие и совершенно беззвучные.

Иногда и герои плачут.