Сюрприз

Оливер замер, не веря своему слуху: шаги Адама стихли в коридоре, затем заглохли за входной дверью. Он... ушёл?

Где-то за окном заурчал двигатель. Мальчик вскочил, рванувшись к подоконнику, но тут же остановился — а если это проверка? Но звонок... этот проклятый звонок. Что-то пошло не так. Иначе бы Адам не вышел так быстро. Не бросил в трубку: «Посмотрим».

Машина тронулась с места, и Оливер видел, что опекун вонзил ключ в замок зажигания. Двигатель взревел и на секунду показалось, что он развернётся обратно. Но нет — машина начала медленно отъезжать, исчезая за поворотом.

Через зеркало заднего вида Адам бросил последний взгляд на дом — на окно чердака, где маячил силуэт Оливера.

Дорога до приюта заняла ровно семнадцать минут. Ни больше, ни меньше. Ровно столько, сколько нужно, чтобы проанализировать каждый шаг своего плана. Чтобы никто завтра не заподозрил, откуда взялись синяки. Откуда взялось это странное выражение в глазах мальчика.

Он остановился на красный свет. В голове снова возникло лицо Оливера — кожа полупрозрачная, на которой легко проступали следы. Его губы дрогнули в улыбке. Синева ложилась на кожу мальчика с мрачной эстетикой, как мазки кисти на холсте. Шёлковая, мягкая плоть, которая принимала каждое прикосновение — боль, давление, намёк на нежность. Как в первый день, когда он привёз её из приюта. Тогда тоже было так тихо. Так идеально.

Что же делать со следами от изоленты?

— Уксус или горячая вода отлично справятся, — пробормотал он себе, сворачивая на пустую улицу.

А как насчёт синяка у уха?

Оскар не дурак. Но дети падают, бегают, дерутся.

— Школьная драка, — вырвалось прежде, чем он успел подумать. Но уже через секунду передумал: — Нет... Мальчишки — твари, но директор может оказаться болтливым.

Он прикусил нижнюю губы, нервно сдирая кожицу чуть ли не до крови, и продолжил:

— Падение с велосипеда. Врезался в столб. Вылетел из седла. Ударился виском о руль.

Здание приюта выросло перед ним — решётки на окнах, напоминающие тюрьму. Адам заглушил двигатель и замер, вдыхая запах дешёвого табака. Кто-то из воспитателей курил у входа, оставив в воздухе горький шлейф.

Мужчина закрыл глаза на секунду, представляя, как Оливер дрожал бы в его руках сейчас — если бы не этот проклятый звонок, если бы не тревожные мысли о детективе. Как бы его дыхание участилось, как бы он замер, чувствуя, как персты скользят по шее, отмечая, метя, забирая.

— Ты мой, — прошептал он в пустоту машины. Стекла запотели от его дыхания — горячего, похотливого, как будто одного этого слова было достаточно, чтобы возбудить его плоть.

Он разжал пальцы на руле. И снова сжал — так сильно, что кожа побелела и проступили вены.

Блядство, — выплюнул он, вываливаясь из машины.

***

Каблуки застучали по линолеуму коридора с такой чёткостью, словно отбивали последние секунды чьей-то жизни.

Джордж Янг сидел за столом. Дородный, бледный, с лицом, похожим на помятый конверт: желтоватая кожа, пропитанная никотином, маленькие глазки, метавшиеся из стороны в сторону.

Он едва не выронил сигарету, когда дверь распахнулась. Пепел рассыпался по жилету, но Янг даже не заметил. На столе перед ним дымился остывший кофе, в пепельнице уже валялись три окурка — четвёртый дрожал в его пальцах, оставляя на губах горький привкус страха.

— Каин?! — Его голос сорвался на писк. Глаза метнулись к сейфу, потом к телефону, словно он рассчитывал, что кто-то спасёт его в последний момент. — Вы же знаете... визиты только по графику.

Адам закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела.

— График изменился. 

Он бросил на стол коричневый конверт. Толстый. Без надписи. Такой же невзрачный, как и всё, что происходило за этими стенами.

Янг медленно потянулся, его пальцы дрожали, но Адам не дал ему даже прикоснуться: ладонь резко легла поверх бумаги, припечатав её к столу.

— Сегодня к вам придёт детектив, Оскар Уайлд, — произнёс он тихо. —— Он запросит дополнительную проверку по делу Оливера Шарпа.

Адам наклонился чуть ниже. Тень плавно упала на Янга, но тот инстинктивно отпрянул.

— Ваша задача — приукрасить то, что уже идеально.

Янг судорожно сглотнул.

— Я... я не могу просто так... — выдавил он, голос хриплый, дрожащий. — Я не из тех, кто... Я получу наказание.

Адам не перебил. Просто достал хирургический нож. Положил его рядом с конвертом. Не угрожающе. Просто... как аксиома. 

— Вы правы. Полиция не глупа, — прошептал Адам, проводя указательным пальцем по металлу. — Но вы ведь умнее, да, мистер Янг?

Воздух в комнате сжался. Янг замер. Его глаза прилипли к ножу. 

— Я... я просто... 

— Вам не нужно «просто». Вам надо кивнуть. Взять конверт. И забыть, — Адам забрал нож. — Как вы забыли, например, про пропажу лекарств из аптечки в прошлом месяце. Или про те «особые» визиты к мальчикам из третьего блока. 

Янг побледнел.

— Вы... вы не можете... 

— Могу, — Адам улыбнулся. — Но сегодня я щедр. Поэтому предлагаю вам выбор: конверт...

Он слегка подтолкнул его к краю стола.

— …или Оскар узнает, куда делись деньги, выделенные на ремонт крыши.

Янг задохнулся. Но вскоре его рука дёрнулась вперёд, схватила конверт и исчезла под столом, стыдясь собственной продажности. 

Адам не улыбнулся. Не позволил себе даже намёк на торжество. Он просто развернулся и пошёл к двери.

— До завтра, мистер Янг.

Но Джордж вдруг резко поднялся, жирные пальцы зашуршали в ящике стола, будто он сам не понимал, что делает.

— Погодите! — он швырнул на стол смятый листок. — Это... ваш мальчишка писал. Охранник мне передал.

Мужчина медленно развернулся и подхватил письмо, не став читать здесь. Ни при свете этого жалкого кабинета, ни под дрожащим взглядом Янга, ни под запахом страха, смешанного с никотином.

Адам вышел.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Как только дверь приюта захлопнулась за его спиной, персты поспешно развернули листок. Холодный ветер ударил в лицо, но он даже не моргнул. Мысли были поглощены буквами, выведенными знакомым почерком.

«Дорогие соучастники всех моих преступлений...» 

Какие ещё преступления? Он называет их соучастниками?

Губы искривились в гримасе, которую можно было принять за улыбку, если бы не раздражение в глазах.  

«Если вы это читаете, значит, я либо:  а) Успешно сбежал  б) Мёртв  в) Адам наконец-то решил, что я слишком много болтаю, и консервировал меня в формалине.»

Формалин? Слово вонзилось в сознание. Он думает, что я...как тот врач-психотерапевт?

Вкус меди на языке пронзил его воспоминанием о белых стенах, о холодном столе под голыми бёдрами, о руках в синих перчатках, исследующие не те области тела.

— Ты теперь мой мальчик, — прошептал голос из прошлого. Доктор Мэтьюз, от которого несло ментолом и чем-то сладковато-гнилым.

Адам резко встряхнул головой, отгоняя воспоминания.

Нет. Я не он. Я — лучше. Я не оставлял следов на рентгеновских снимках. Я заполнял медицинские карты похабными намёками. Мои методы были... чище. Совершеннее.

Но письмо продолжало гореть в руках, обжигая кожу.

Он не понимал. Ничего не понимает.

«Все эти дни Я вытряхивал из него грязь приюта. Каждый шрам, каждый синяк, каждый вечер — это было ИСПРАВЛЕНИЕ!»

Адам медленно свёл брови, пытаясь сфокусироваться не на словах, а на том, что за ними.

А Оливер?

Он видел в этом только ошибку.

В горле прилип комок. Не обиды — нет, никогда. Просто очередное разочарование.

«Живу в доме, который пахнет, как ваша комната после „эксперимента“ с тухлыми яйцами...»

Мужчина прищурился, капли пота размазали чернила, искажая слова.

«Он сравнивает МОЙ дом с вонючей конурой этих недоделков?!»

В носу всплыл знакомый запах — стерильной чистоты, хлорки и... да, возможно, слабый оттенок лекарств. Но это был запах ПОРЯДКА. Запах СИСТЕМЫ. Не тошнотворная вонь подросткового беспорядка.

«Мой новый „любящий опекун“ (фраза требует кавычек размером с его эго)...»

Бумага хрустнула. Каждая строчка — укол по его эго. И всё это — издёвка. Над ним. За его спиной.

«P.S. Проверьте третий ящик в кухне. Там лежит сюрприз для миссис Грэм. Но планы поменялись.

Пришлите пачку „Беги-беги“. Старые добрые. Думаю, наш новый опекун обожает подарки после ужина. Особенно такие, что работают лучше, чем он думает.»

Адам замер. Даже двигатель машины, только что рычавший под капотом, казалось, затаил дыхание.

Беги-беги... — губы шевельнулись беззвучно, повторяя это дурацкое название.  — Что это?

Персты сами собой начали выстукивать нервный и сбивчивый ритм на руле.

Он перебирал варианты. Код? Название книги? Оливер слишком умен для таких пошлых шифров. Лекарство? Возможно… Но в приюте не лечили, там калечили.

И вдруг — озарение. 

Конфеты. 

Те самые дешёвые леденцы «Беги-беги», о которых ворчала миссис Грэм, бывшая воспитательница Оливера. Она говорила, что попробовала один — и три дня не выходила из уборной, жалуясь на живот и явно смущённая подобным событием. Слабительное. Жестокое и эффективное.

О боже.

Если он всё это время... 

Образ ударил с леденящей ясностью: Оливер планировал побег. Рассчитывал, что эти конфеты выведут меня из строя ровно настолько, чтобы успеть скрыться.

Но кто передал письмо?

Янг упомянул охранника, общающегося с кем-то из взрослых. Если бы это был ребёнок, акцент Джорджа был бы на нём. Значит, Оливер действовал через третьих лиц. В школе он бы не успел обрести друзей — наоборот, он обрёл исключительно врагов. Попросил кого-то из прохожих? Сомнительно. Ему необходимо было доверенное лицо, которое сможет передать бумагу незаметно.

Кто…?

И тогда мысль пришла ударом по нерву:

— Миссис Эванс. Точно.

Её приторно-сладкие улыбки. Слишком частые «случайные» встречи у забора. Долгие беседы в саду, где Оливер якобы помогал с розами.

«Пусть завтра зайдёт на чай. Приготовлю имбирное печенье — знаю, что дети его любят».

Раньше он не обращал внимания на её голос. Теперь же в нём слышалась не просто доброта — а посягательство.

Адам глубоко вдохнул, будто готовясь к погружению.

Она знала. Возможно, даже помогала.

За это ей придётся ответить.

Но сначала — Оливер. Мой маленький предатель.

Он должен понять: предательство имеет цену. И заплатить её придётся вдесятеро.

Контроль. Только контроль.

Адам аккуратно разгладил письмо, как бы боясь повредить саму идею мести. Сложил пополам, спрятал во внутренний карман — прямо над сердцем, заражая себя его словами. 

Завтра он проверит каждый ящик на кухне. Завтра он научит его, что значит настоящая благодарность.

А пока... 

Адам завёл машину. 

Дому предстояло стать безупречной сценой для завтрашнего спектакля.