Не воля

Оливер шагал по мокрому асфальту, не замечая потрёпанного с тонированными стёклами «Опеля», который двигался за ним, сохраняя дистанцию. Перед входом в школу Оливер на секунду замер, глядя на выцветшее здание. 

— Будь что будет, — прошептал он себе под нос. Голос едва пробивался сквозь шум ветра.

Учебный день тянулся мучительно медленно. Учителя ворчали, одноклассники зевали, а директор, узнав об опоздании, устроил целую лекцию о дисциплине — с пафосом, будто это был суд над государственным преступником.

Оливер сидел, делая вид, что слушает. Спина прямая, лицо нейтральное, взгляд направлен в одну точку — в циферблат старых школьных часов. Минуты тянулись.

Когда наконец прозвенел последний звонок, Оливер первым выскочил из класса, чтобы почувствовать свободу каждой секунды. Сзади слышались шаги, но мальчик не оборачивался. Не хотел знать.

Он уже пересёк холл и вышел за главные двери, направляясь к воротам. Лестница вела вниз — всего несколько ступеней до выхода.

Вдруг его остановил Кайл.

Кайл выглядел необычно — никакой привычной злости или ехидства в глазах. Вместо этого — странная, почти испуганная озабоченность. Он держался ближе к стене, ища опору, хотя раньше всегда гордо выпрямлял спину.

— Ты знаешь, что твой опекун звонил директору? — прошептал он, озираясь по сторонам.

Через дорогу в тени деревьев стоял тот же «Опель». Оливер чувствовал его взгляд, даже не видя водителя.

Он закатил глаза, скрестив руки на груди — это был защитный жест, к которому прибегал с детства. Пальцы впились в рукава пиджака, оставляя на ткани мятые полосы.

— Наверное, он звонил, чтобы узнать, пришёл ли я в школу… — голос звучал нарочито беззаботно, но челюсти были сжаты так плотно, что зубы вот-вот могли крошиться.

Томми резко дернул головой, перебивая:

— Нет!

Прежде чем он успел добавить что-то ещё, Кайл шлёпнул его по животу — коротко, больно. Томми втянул воздух и заткнулся.

— Он приедет сегодня, — прошипел белокурый. — Чтобы поговорить с нами. При директоре.

Оливер почувствовал, что дыхание перехватило.

— О чём?

— О той драке! — Кайл нервно покусывал внутреннюю сторону щеки, пытаясь сдержать то, что уже давно хотел сказать. — Говорят, он хочет… защитить тебя.

«Защитить?»

В глазах Оливера мелькнуло недоверие — резкое, болезненное. Адам? Защищать? Его?

Сама мысль была абсурдной. Как если бы кто-то сказал, что тень способна согреть, а лезвие — исцелить.

Детектив, наблюдающий через окно машины, прищурился, наблюдая за сценой. Он видел, что плечи мальчика напряглись при словах Кайла.

Именно тогда к воротам школы подъехала машина. Бордовая.

Сразу стало понятно: это Адам Каин.

Сквозь лобовое стекло нельзя было разглядеть выражение лица, но Оскар был уверен: этот человек двигался без сомнений.

Тени от школьных ворот вытягивались, цепляющиеся за последние лучи солнца. Оливер стоял, вцепившись в ремень рюкзака, в ту секунду опекун вышел из машины с неестественной плавностью — не шагал, а скользил над землёй, будто ему не нужно касаться реальности.

Его тень, длинная и чёрная, первой коснулась Оливера, обвиваясь вокруг него неестественно удушающими объятиями.

— Оливер, — голос прозвучал идеально четко и гладко.

Пальцы в чёрных кожаных перчатках легли на плечо мальчика, не оставляя выбора. Прикосновение казалось почти отцовским, если бы не ледяной холод, просачивающийся через ткань пиджака.

Кайл и Томми замерли. Томми сделал невольный шаг назад — и споткнулся о собственную шнуровку. Тело отказывалось слушать под надменным взглядом мужчины. Кайл же, обычно такой самоуверенный, внезапно осознал себя совсем маленьким. Его глаза расширились, лицо побледнело, а пальцы судорожно влезли в карманы куртки.

Адам даже не удостоил их взглядом. Его внимание было сосредоточено только на одном — на Оливере.

—  Пойдём, — сказал он, чуть сильнее сжав плечо. В этом жесте и команде «пойдём» была угроза, завёрнутая в паутину любви.

Оливер не ответил. Даже не кивнул. Только плечи его напряглись сильнее, будто он пытался уйти от этого прикосновения, оставаясь на месте.

Оскар видел, как Адам ведёт Оливера — не как сына, а как добычу, которую он только что загнал в угол. Пальцы в кожаных перчатках лежали на плече мальчика слишком тяжело, слишком уверенно.

Едва дверь школы закрылась за ними, детектив выждал три минуты. Три долгие минуты, которые растянулись в триста ударов его бешено колотящегося сердца — ровно столько, чтобы остыть, но не полностью. Чтобы окончательно не потерять голову.

Он вышел из машины. Воздух был холодным. Уайлд обошёл «Кадиллак», не касаясь дверных ручек — только скользя взглядом по салону.

Передние сиденья — идеальная чистота. Ни единой бумажки, ни намёка на хаос. Чисто до странности. На заднем сиденье — пакеты из супермаркета: молоко, хлеб, консервы. Обыденность, выставленная напоказ. Бардачок был приоткрыт ровно настолько, чтобы между пластиковыми створками мелькнул острый блик. Слишком узкий для ножа, слишком прямой для монеты. Что-то металлическое, но что именно — угадать невозможно.

Оскар достал телефон и сделал несколько снимков через стекло. Особенно тщательно — тот приоткрытый бардачок. Его пальцы чуть дрожали, но не от страха. От ярости. Та самая ярость, которую он каждый день учился сдерживать, теперь пульсировала в венах.

Он перевёл взгляд на задние сиденья — и замер.

Там, в тени между пакетами с продуктами что-то не вязалось в общей картине чистоты. Что-то мелкое. Незначительное на первый взгляд. Но именно такие детали всегда и выдавали больше всего.

На полу, рядом с ковриком, едва различимая — темнела капля. Кроваво-тёмная. Как будто кто-то попытался её стереть, но не до конца справился. Она осталась. Свидетельство. Или наваждение?

«Неужели...» — начал он, но осёкся.

Детектив знал: нельзя позволять страху управлять разумом. Это могло быть чем угодно — случайным пятном, пролитым кофе или маслом.

«Нет. Это не ничего», — решил он про себя.

Эта машина возила не только хлеб и молоко. В этом он был уверен. Только вот чью плоть?

«Не мясо же из магазина?»

Мысль была абсурдной, но не такой уж и смешной.

Разум лихорадочно искал объяснения. Рациональные. Безопасные. Но единственное, что приходило в голову, было слишком страшным для слов.

«Паранойя? Возможно. Но если ты ошибся — потом будет поздно», — подумал он, и в уголках глаз собрались морщинки напряжения.

Он перевёл взгляд на школьные камеры — они были повёрнуты в другую сторону. Неудобно для наблюдателя, зато удобно для тех, кто знает, где можно не светиться. Оскар проверил угол обзора, ещё раз убедился — ни одна линза не видит его лица.

И только после этого он достал телефон. Сообщение отправилось быстро. Чётко. По делу:

«Проверь регистрацию бордового Кадиллака, модель DE04 LND.»

Возвращаясь к своей машине, он бросил последний взгляд на школу.

***

Кабинет директора пах старыми бумагами и едва уловимой торфяной дымкой йода с обожжённым дубом. Адам сидел абсолютно прямо. Пальцы, сложенные в аккуратный «домик», подпирали подбородок, а редкий солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, играл на линзах его очков, превращая взгляд в нечто непроницаемое.

— Мистер Харрис, — произнёс он мягко, почти интимно, — вы понимаете мою обеспокоенность?

Он слишком бережно взял руку Оливера, чтобы это было искренне — и отодвинул рукав рубашки, обнажая жёлто-зелёный синяк, начавший менять цвет.

— Ваша школа не справляется даже с элементарной безопасностью.

Директор Харрис провёл пальцем по воротнику, оставляя влажный след на крахмальной ткани. Глаза метались между лицом Адама, синяком на руке ученика и бокалом на столе, в котором плескалась янтарная жидкость. Ещё перед заходом Оливер заметил, что директор спрятал бутылку шотландского виски — Lagavulin.

— Мистер Каин, мальчики иногда… — начал он, стараясь сохранить авторитарный вид, но голос дрогнул, как только Адам медленно приподнял бровь — один, едва заметный жест, способный заставить замолчать любого, кто имел несчастье заговорить с ним не вовремя.

— Иногда? — повторил Адам, и в этом слове прозвучала издёвка. Он плавно развернул перед директором квитанции об оплате обучения.

— Забавно получается... — продолжил он, чуть наклонившись вперёд, — я плачу за образование и безопасность, а получаю… — Пауза. — «Оплошность». Именно так ваш охранник охарактеризовал систему камер.

Харрис дернулся. Второй раз за день он чувствовал себя не просто неловко — беспомощно. Его взгляд метнулся к графину. Полупустому. Как всегда, недостаточно, чтобы забыть, но достаточно, чтобы язык стал тяжёлым.

— Мистер Каин, это недоразумение, — выпалил он, потирая подбородок, будто надеясь, что щетина поможет ему казаться увереннее. — Просто профилактика! Камеры были на профилактике!

— Профилактике? — протянул он, почти задумчиво, и достал телефон. Экран блеснул в свете окна. — Интересно, как это объяснит комитет по образованию? Или полиция? Особенно после документальной фиксации травм.

Томми сглотнул так громко, что это было слышно на весь кабинет. Кайл вцепился в подлокотники кресла, его ноги начали мелко дрожать. А Оливер сидел неподвижно. Слишком неподвижно. Его глаза расширились, зрачки чуть потемнели, будто он пытался разглядеть за маской вежливости нечто скрытое на этом спектакле без зрителей.

«Зачем он это устроил?» — метались мысли в голове мальчика. Он помнил, как Адам оставил его во время прошлом ужина.

— Но... но это же случайность! — выпалил Томми на высокую ноту. — Мы просто...

— Просто что? — Адам медленно повернулся к нему. Голос оставался мягким, но в каждом слоге проскальзывала угроза. — Просто решили поиздеваться над новеньким?

В комнате стало тихо. Адам не отводил взгляда. Он не кричал. Не жестикулировал. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы язык Томми прилип к нёбу. Оливер переводил взгляд с одного лица на другое. Впервые за всё время Кайл и Томми выглядели так же, как он сам чувствовал себя каждую ночь перед сном: напуганными.

Директор Харрис заёрзал на стуле, его глаза метались между Адамом и мальчиками. Люди всегда ищут выход, понимая, что оказались рядом с тем, кто может их раздавить одним словом.

— Мистер Каин, давайте... решим это цивилизованно, — пробормотал он, потянувшись к бланкам на столе. — Может, перевод на домашнее обучение? Временный, конечно.

Адам задумался. Или сделал вид. Пальцы продолжали размеренно постукивать по обложке блокнота.

— Возможно… — протянул он, чуть наклонившись вперёд. — Если вы лично проследите, чтобы эти двое получили заслуженное наказание.

— И чтобы моя жалоба… — он похлопал по бумаге, — осталась не просто черновиком.

Кайл резко поднял голову, лицо покраснело от бессильного возмущения.

— Это нечестно! Он сам... — начал он, но осёкся. Только дыхание стало частым, поверхностным.

Но сейчас Оливеру было плевать на этих двоих. Его мысли занимало лишь одно: опекун методично, шаг за шагом, отрезал его от остальных, прикрываясь безупречными формулировками, чтобы никто не заметил опасности в его «заботе».

Директор Харрис, покрасневший, с бледными пятнами на щеках, торопливо подписывал бумаги. Его рука дрожала — не только из-за паники, но и от алкоголя, который уже успел разлить туман в его голове. На завтра он забудет лицо Оливера, как забывает имена всех «проблемных» учеников.

— Конечно, мистер Каин, — пробормотал он, почти механически, — мальчики получат по заслугам.

А потом взгляд директора скользнул по Оливеру. В нём читалось странное сочетание облегчения и равнодушия — будто он был рад избавиться от проблемы, которая слишком долго мешала ему спокойно пить в своём кабинете.

— А Оливер… сможет учиться в спокойной обстановке, — закончил он.

Адам кивнул. Удовлетворённый. Не громко, не с пафосом — просто, как человек, которому ничего не стоит получить желаемое. Рука твёрдо легла на плечо Оливера — Пойдём, — произнёс он так, будто говорил с ребёнком, которого любит, но мальчик чувствовал, что плечо начало неметь от сильной хватки. — Дома тебя ждёт... особенный ужин.

Последнее, что услышал Оливер, выходя из кабинета, — шёпот Кайла:

— Чёрт... да он же...

Фраза оборвалась на полуслове. Дверь закрылась, и всё, что осталось за спиной, стало частью прошлого.