Письмо

Оливер проснулся от того, что в доме было слишком тихо. Ни скрипа половиц, ни гула холодильника. За окном висела полная луна.

Тело больше не болело — или просто перестало чувствовать. Но в голове стоял стеклянный звон. Он лежал несколько мгновений, слушая звенящую пустоту, пока не понял: он снова один. Насовсем.

— Почему это воспоминание? Почему сейчас?

Образ отца, мерцающего в темноте синим пламенем, всё ещё стоял перед глазами. Его голос — спокойный, уверенный, близкий — эхом отзывался глубоко в памяти.

«Не спеши. Химия не любит торопыг. Она накажет».

И вот он здесь — в доме, где его действительно наказывали. Кто бы мог подумать, что отец был прав насчёт всего?

Оливер сел на матрас, прижав ладонь к виску. Мышцы судорожно потянулись, будто протестовали против самого факта пробуждения. Он прислушивался: шагов — нет. Звуков с первого этажа — тоже ничего.

Жёлтый свет настольной лампы разлился по комнате теплым пятном и оттеснял тревожные тени к углам. Свет казался почти дружелюбным в отличие от большинства вещей в этом доме. Но настало время мести. Оливер потянулся за листком бумаги. Пальцы дрожали, но не от страха — скорее от странного сочетания усталости и напряжения.

Ручка скрипела по бумаге, выводя неровные строки. Пальцы, обычно точные, сегодня были ватными. Он слишком устал. На смену тревоге пришла приятная, почти предательская усталость — та, которая говорила: «Ну и ладно. Пусть будет, как будет».

Голова и плечи тонули в подушке, мир расплывался воздушными волнами. На миг показалось — он снова дома. Или хотя бы там, где боль не маскировалась под заботу.

— Не смей расслабляться, — прошептал он себе, но сам же усмехнулся. — Кто меня услышит?

Да, опекун бы одобрил. Успел бы сказать что-то вроде: «Смотри, как легко ты сдаёшься. Я ведь говорил — ты ничтожный».

Но мысли о нём были уже не такими жгучими. Может быть, потому что воспоминание об отце всё ещё держало его за руку. Или потому что впервые за долгое время Оливер не чувствовал боли. Просто… пустоту.

Мальчик вздохнул.

— Ну давай, Шарп. Пора сделать что-нибудь безумное. Или, может, последнее, что ты сделаешь вообще.

Ручка легла на бумагу.

«Дорогие соучастники всех моих преступлений...»

Он почти слышал их голоса. Сара бы закатила глаза, бросила что-то вроде: «Ну вот, Шарп опять себя герцогом считает». А Нолан? Тот бы просто фыркнул, выпустив колечко дыма, будто одобряя: «Ага, поехали в тюрьму. Только пусть будет вкусный обед».

«Если вы это читаете, значит, я либо:а) Успешно сбежалб) Мёртвв) Адам наконец-то решил, что я слишком много болтаю, и консервировал меня в формалине».

Он чуть не рассмеялся вслух. Формалин. Как будто этот дом не был уже музейным экспонатом. Только вместо бабочки в банке — он. Ещё живой.

«Живу в доме, который пахнет, как ваша комната после „эксперимента“ с тухлыми яйцами. Только представьте — этот запах ВЕЗДЕ. Не прячься за окном, он лезет даже сквозь сны.

Мой новый „любящий опекун“ (фраза требует кавычек размером с его эго) считает, что соль — это приправа для пыток. Вчерашний ужин доказал это на практике. Макароны были так себе, но дозировка — точная. Кто бы мог подумать, что Na₂SO₄ может быть таким… оригинальным десертом?»

(На полях — пометка карандашом: Na₂SO₄. 700 мг/кг).

«Сара, не вздумай присылать свои „удачные“ рисунки — стены здесь и так кричат без твоей помощи. Я серьёзно. Одна из них даже скрипит, когда я на неё смотрю. Возможно, это старая ученица Адама. Или просто плесень. Ещё не разобрался.

Нолан, если решишь сбежать — бери левее от четвертого кактуса миссис Грэм. Путь безопаснее. Если, конечно, не боишься её кошек. Они тоже знают, как следить.

Марк просто держись там, малыш. И не верь никому, кто говорит, что всё будет хорошо. Особенно тем, у кого руки всегда стерильные.»

«P.S. Проверьте третий ящик в кухне. Там лежит сюрприз для миссис Грэм. Но планы поменялись.

Пришлите пачку „Беги-беги“. Старые добрые. Думаю, наш новый опекун обожает подарки после ужина. Особенно такие, что работают лучше, чем он думает.»

Оливер усмехнулся, вспоминая их с Ноланом шедевр — те самые конфеты «Беги-беги», ставшие легендой среди обитателей приюта. Их технология была гениальной в своей простоте: обычные леденцы, которые миссис Грэм выдавала по праздникам как «особое угощение», они превращали в настоящее оружие возмездия.

«Помнишь, как мы плавили их в той консервной банке над спиртовкой?» — мысленно обратился Оливер к другу, голос которого был хриплый от сигаретного дыма. Ответ раздался моментально в голове: «Да, помню. Ты был настоящим идиотом, Шарп. Только я знал, что ты делаешь из этого „огонька“».

А потом добавляли «специи» из аптечки Грэм. Сорбитол — безобидное на вид слабительное в розовых пакетиках — становился их секретным ингредиентом. Две упаковки на партию, тщательно размешанные в липкой карамельной массе. Каждая порция получалась идеально рассчитанной, чтобы вызвать эффект через тридцать минут после употребления.

«А мятный экстракт и красный краситель — это же был твой гениальный ход», — мысленно похвалил он идею Сару: добавить эти компоненты сделала конфеты практически незаметными для проверок. Мятный вкус скрывал запах сорбитола, а красный цвет делал их похожими на обычные леденцы.

Эффект не заставлял себя ждать: через полчаса после «угощения» даже самый бдительный охранник превращался в спринтера, забывая обо всём на свете.

«Тот день, когда мы подсунули их Стивенсу перед проверкой подвала…» — губы Оливера дрогнули в улыбке. Сорок минут свободы, пока охранник «осваивал» туалет — их маленькая победа. Но больше всего ему запомнилась реакция других детей. Они смотрели на него с удивлением, страхом и восхищением одновременно. Как будто он стал героем, который смог противостоять системе.

В тот день они поняли, что могут влиять на мир вокруг себя. Не силой, не авторитетом, а знанием. Химия — это ключ. Формулы — это власть. А смех — это единственная защита.

Оливер перечитал письмо. Строчки дрожали под взглядом — не от плохого почерка, а от того, как много скрывалось за каждым словом. Он сдержал ухмылку — ту самую, что всегда вылезала, когда хотелось заплакать или закричать. Вместо этого он просто сложил листок вчетверо, словно пряча мысли даже от самого себя.

«Хотя бы умру с хорошей шуткой», — подумал он.

Но потом пришло другое чувство — тяжёлое, безжалостное. На самом деле, он прекрасно понимал: это не шутки. Это крик. Тихий, спрятанный за смехом, но настоящий. Каждый абзац был сигналом бедствия, маскировавшимся под школьную болтовню. Каждая формула — намёк для тех, кто знал, как читать между строк.

Признать это вслух — даже на бумаге — значило допустить, что ситуация действительно серьёзная. Что дом, в котором он живёт, не просто странный. Что опекун — не просто странный тип. Что всё это может закончиться не только болью.

Но Оливер Шарп предпочитал умирать стоя. Или хотя бы сидя, но с язвительной шуткой на устах. Потому что если ты смеешься — ты ещё не сломлен. Если ты пишешь — ты ещё не мёртв.

Он знал: если Нолан прочтёт письмо, то сразу поймёт. Сара — чуть позже, после пары ругательств и раздражённого вздоха. Марк — возможно, никогда.

Но один из них обязательно заметит:— Это не просто «Беги-беги». Это сигнал.— Он просит помощи.— И он боится.

***

Оливер провёл ночь без сна. Параноидальные мысли ползли по мозгу, как муравьи по трупу — медленно, методично, жадно. Он чувствовал, как они съедают частицы разума, одну за другой, оставляя после себя только страх и вопросы без ответов. Его веки тяжелели, а под глазами уже проступили два темных полумесяца — признаки бессонницы и усталости.

  — Значит, есть шанс, — прошептал он себе, одной рукой нащупывая под матрасом шершавый край конверта — словно доказательство, что всё это не просто бред в голове.

Но правила в приюте были невыносимыми. Звонить можно было только под присмотром воспитателя — либо с их телефона, либо со старого «Панасоника» в офисе, который скрипел при каждом нажатии кнопки. А вот письма. Почту для детей проверяли редко. Никто не верил, что у таких, как они, может быть кто-то, кому они нужны.

Он глубоко вдохнул и задумался.

«Как отправить? В школу, где есть почтовые ящики, не стоит идти. Если кто-то заметит из учителей, то мигом сообщат Адаму. Отделение на вокзале? Слишком далеко. Единственный вариант — через кого-то».

Он аккуратно заправил письмо в правый карман шорт, туда, где была самая маленькая дырка. Не идеально, но достаточно, чтобы не выпало. Отвлекающий манёвр был готов: на столе — раскрытый учебник химии, закладка между страницами, будто он действительно перечитывал их всю ночь.

«Пусть любезный опекун думает, что я зубрил формулы. Временно подыграю, чтобы выиграть больше».

Кухню объяли тусклые лучи восходящего солнца — бледные, будто свет тоже не решался войти в этот дом. Чайник молчал. На раковине — грязная кружка. Значит, Адам уже проснулся.

В кабинете дверь была приоткрыта — едва заметный зазор, из которого не доносилось ни единого звука. Компьютер выключен. Только старая папка на столе с надписью «Проект 4».

Гараж встретил его металлическим лязгом.

Адам лежал под старым «Кадиллаком», из-под которого виднелись только ноги в кожаных ботинках и пыльных брюках. Металлический стук ключа по гайкам заглушал шаги Оливера, но не взгляд. Глаза скользнули по полу, по инструментам, по снятой шине.

— Адам? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти небрежно.

Тишина ответила первой.

— Адам, — повторил он чуть громче. — Я могу сегодня сходить к миссис Эванс? Помочь с цветами или ещё чем-то?

Голос стал нарочито драматичным:

— А то я так помру от скуки. Это же буквально через забор…

Мужчина даже не шевельнулся. Только рука дернулась — болт покатился по полу, ударившись о стену глухо. Только после третьего окликания худощавое тело откатилось из-под машины на картоне. Лицо его было перепачкано маслом — полосы грязи тянулись по щекам. В руке — монтировка.

— Нет. 

Оливер закатил глаза.

«У-у, кто-то сегодня не в духе.»

Но юнец уже заметил — взгляд мужчины скользнул к ящику с инструментами. Идея пришла мгновенно.

— Я могу подавать инструменты, — сказал он, кивнув на ящик. — Или… держать фонарик.

Пауза затянулась. Где-то капала вода, попадая в лужицу мазута — капля за каплей.

— Фонарик, — неожиданно сказал Адам, снова исчезая под машину.

Это значило: да.

Адам вытер ладонью пот со лба — оставив на коже чёрный след от машинного масла. Под днищем «Кадиллака» зияла пустота там, где должна была быть рулевая тяга. Теперь она болталась, как сломанная кость — бесполезная, но всё ещё прикреплённая к телу.

— Оливер! — резко позвал он, голос царапнул воздух.

Мальчик тут же опустился рядом, колени упали на бетон без паузы. В его глазах горело то, что Адам терпеть не мог больше всего — живой интерес. Он бы предпочёл, чтобы был страх или равнодушие. Что-нибудь управляемое.

— Держи вот это, — Адам протянул ему фонарик, и Оливер взял его обеими руками. Белый луч задрожал в его пальцах, высвечивая из темноты ржавые болты, потёки масла, перекошенный металл — будто они смотрели на скелет автомобиля, разложенного для вскрытия.

— Видишь эту штуку? — Адам ткнул пальцем в шаровой шарнир, с которого свисал порванный пыльник. — Надо её выбить. Но аккуратно. 

Оливер со всей серьёзностью кивнул. Адам подцепил монтировкой край поворотного кулака, приставил к шарниру молоток и ударил. Раз — ничего. Два — металл звонко ахнул, но палец тяги даже не дрогнул. 

— Чёрт! — прошипел он, и впервые за долгое время Оливер услышал в его голосе нечто отличное от уверенности — раздражение. Возможно, даже бессилие.

— Может, надо сильнее? — предложил Оливер, и уголок губ сам потянулся вверх — еле уловимая издёвка, почти невидимая. Но он быстро спрятал её.

«Не сейчас».

— Нет, — коротко ответил мужчина, и в этом слове было больше, чем отказ. Это предупреждение, где именно он контролирует ситуацию.

Он схватил съёмник — здоровенный стальной «грибок», блестящий от консистентной смазки — и накрутил его на шарнир. Винт упёрся в палец тяги. Мышцы напряглись, ключ сжался в руке. И тогда Адам дернул…

Хруст. 

Оливер прищурился от неожиданности. Шарнир сдался. Тяга беспомощно болталась на резьбе.

— Вот и всё, — произнёс тот, чуть ли не самодовольно, вытирая руки об уже грязные брюки, будто не чувствовал разницы. — Теперь новую вкручиваем. Дай-ка её сюда.

Мальчик потянулся к коробке с запчастями, но вдруг спросил: 

— А… а если не получится? 

Машина была починена, но воздух между ними все еще вибрировал от невысказанных обвинений. 

Адам резко выхватил из рук Оливера тягу. Мгновенно деталь встала на место. Глухой щелчок раздался, как закрытие двери.

— Получится, — бросил он, даже не глядя на мальчика. — Потому что иначе тебе придётся топать пешком в школу через пару дней. 

Его ладонь медленно провела по поверхности металла, будто стирал невидимые загрязнения. Затем он наконец поднял глаза.

— Радуйся, что сейчас на больничном.

Оливер чувствовал, как внутри начинает клокотать яд. Он резко вскочил с корточек, ощущая, как гнев пульсирует в висках. Капли пота смешивались с остатками машинного масла на ладонях.

— Я ходил, — выпалил он. — Под дождём. По твоей вине.

Адам медленно выполз из-под машины. Его тень накрыла Оливера, плотно, без шанса на свет.

— Ты забыл добавить «спасибо», — произнёс он тихо, почти ласково. — Что я вообще разрешил тебе выйти из дома после твоего «спектакля».

Оливер почувствовал, как желудок сжимается в комок.

«Спектакль?» Как будто он сам решил, что его вырвет. 

— Ты знаешь, почему меня вырвало, — прошипел он, сжав кулаки до боли.

Адам лишь ухмыльнулся — чуть приподнял уголок губ. Он поправил очки. Движение, которое Оливер уже научился ненавидеть. — Знаю, — сказал он, почти нежно. — Потому что ты не доел макароны.

Пауза. Где-то за стеной пролетела птица, ударившись крылом о стекло. 

— Иди собирайся, — наконец произнёс Адам, поворачиваясь к верстаку. — Больничный, видимо, пошёл тебе на пользу. Если успеешь до звонка в школу — может, миссис Эванс и правда тебя ждёт.

Но в его тоне явно звучит:«Попробуй только опоздать»;«Твои „каникулы“ отменяются».

Оливер резко развернулся и вышел из гаража, нарочно хлопнув дверью так, чтобы эхо ударило по внутренностям дома. Его масляные пальцы оставили на ручке четкие отпечатки — словно он метил территорию, бросая вызов. 

«Урод», — прошептал он мысленно, словно пробуя на вкус.

Слишком мягкое слово. Слишком обыденное. Нужно было что-то острее. Что-то, что прожжёт кожу Адама, как кислота.