Тошнота

Вечер тянулся мучительно долго. Оливер сидел на краю кровати, скрючившись. Ладони впились в одеяло — не для того, чтобы укрыться, а чтобы почувствовать хоть что-то реальное. Живот сводило от странной, тягучей боли — не острой, но назойливой.

Он достал дневник. Пальцы дрожали, но он всё же записал:

СОЛЬ:

1. Na₂SO₄ — вызывает помутнение сознания через 30 минут.

2. MgCl₂ — сначала покалывание в пальцах, потом судороги челюсти.

Журнал наблюдений:

18:30 — попробовал на язык. Горечь, будто слизал ржавчину с перил. В горле защекотало. Хотелось выплюнуть сразу.  18:45 — зрачки расширяются. Видно в отражении окна. Похоже на действие препаратов, снимающих аллергию. В углу зрения — движущиеся тени? Или это галлюцинации? 19:00 — тошнота, но без рвоты. Значит, вещество действует медленно. Без резких симптомов.

ВЫВОД: Это сульфат натрия. Na₂SO₄.

«Но почему именно он? Это не смертельно. Это проверка. Он знал, что я проведу анализ. Он хотел, чтобы я это понял.»

Сон наступил внезапно. Но даже во сне не было покоя.

Обрывки образов: белые кристаллы в воде. Чьи-то руки на горле. Чистая комната, похожая на больничную. Голос Адама: «Я смогу тебя спасти».

Потом боль. Тупая, разлитая по всему животу. Она пришла первой. За ней — тошнота, подкатившая к горлу кислым комом.

Оливер едва успел перевернуться на бок, прежде чем начались судороги.

— Чёртовы макароны... — прохрипел он, вытирая губы. Во рту остался вкус пепла.

***

Утром дверь открылась.

На пороге стоял Адам. В тёмных брюках и серой водолазке. Он выглядел отдохнувшим. Как будто провёл ночь в спа-салоне, а не в доме, где кое-то катался по полу от отравления.

— Хочешь школу пропустить? — спросил он мягко.

Оливер видел по тому, как уголки губ Адама чуть дрогнули, сдерживая улыбку.

«Играет роль. Заботливый опекун. Но я видел его настоящего...»

— Ты заболел? Как же так? — Адам наклонился, притворно хмурясь. — Симулируешь из-за вчерашнего?

Его голос был сладким. Но глаза — холодными и оценивающими. Он наслаждался этим моментом. Каждым вздохом мальчика. Каждой дрожью его рук.

И тогда Оливер больше не мог сдерживаться. Живот сжался в болезненном спазме. Горло тут же сдавило, дыхание перехватило, а перед глазами замелькали темные пятна. Он попытался вдохнуть глубже, но было поздно.

Содержимое желудка вырвалось наружу с такой силой, что он даже не успел сообразить, куда повернуть голову. Всё произошло слишком быстро — как короткое замыкание в теле. Жидкость забрызгала пол, скатилась по коленям, пахло кислотной горечью.

Он судорожно вцепился в одеяло, пальцы побелели от напряжения, будто эта жалкая тряпка могла защитить его от происходящего.

Улыбка опекуна исчезла. На долю секунды — всего лишь миг — в его глазах мелькнуло что-то человеческое: раздражение? Нет. Скорее отвращение. То самое, когда человек видит нечто грязное, липкое, чего стыдится даже прикасаться. Но лицо снова было каменным.

Без слов он развернулся и вышел. Не громко. Не сердито. Просто... ушёл. Оставил Оливера одного, с его позором, болью и слабостью, которая расползалась по мышцам.

Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. 

Пять минут. 

Десять. 

Дверь снова открылась. На этот раз шаги были увереннее. В одной руке опекуна — аптечка, аккуратно сложенная, как чемоданчик врача. Во второй — стакан воды, покачивающийся и отражающий свет.

Адам протянул таблетку между перстов. Белая, безликая, смертельно обычная. Стакан воды в его другой руке покачивался, отражая тусклый свет лампы.

— Это поможет, — произнёс он, и в голосе зазвучала странная смесь заботы и торжества. Как будто он действительно хотел помочь… если бы только «помощь» не была частью обмана.

Мальчик молчал. Взгляд упал по таблетке, а затем на лицо Адама — по этим холодным, идеально выверенным чертам, где ни одна мышца не дрогнула.

«Ты знаешь, что я понял», — хотел сказать Оливер. Хотел бросить эти слова прямо в лицо. — «Я знаю, что ты дал мне не просто соль. Я чувствую это. Ты хочешь, чтобы я это осознал. Чтобы я понял, что ты контролируешь меня не только телом. Ты хочешь мою голову. Мою волю».

Но он не сказал ничего. Только медленно протянул руку. Пальцы дрожали, но он всё равно взял таблетку.

Вода была прохладной. Она не смыла вкуса — тот горький след, что разлился по рту, пропитал язык, застрял в горле.

Он рухнул обратно на подушку. Тело стало тяжёлым, чужим. Глаза закрывались сами собой.

Но прежде чем сознание полностью отключилось, Оливер заметил: Адам склонился над ним с влажной тряпкой. Он вытирал рвоту с его колен, но пальцы не касались кожи дольше необходимого. Каждое движение — быстрое, расчётливое. Ни миллиметра лишнего контакта. Только край ткани, быстрый взмах, и снова отстранённость. Это не забота. И не помощь. Это был ритуал очищения, где Оливер — сам объект загрязнения.

И хотя прямых прикосновений не было, Оливер чувствовал их всеми волосами. Его тело напряглось, каждый нерв завыл протестом.

«Не трогай меня. Не смей».

Но он не мог даже пошевелиться.

Адам молчал. Однако в этом молчании было всё: презрение, разочарование, чуть ли не насмешка. Он не смотрел в глаза. Не проверял температуру. Не спрашивал, как себя чувствует. Просто делал своё дело — как человек, которому пришлось временно опуститься до уровня полотёра.

Один раз он даже фыркнул — коротко, сухо. Почти одобрительно, когда нашёл особенно трудное пятно, запекшееся в шов между половицами. «Хм», — произнёс он, как если бы отметил для себя: «интересный случай». Но губы сжаты в тонкую линию. Ноздри чуть раздуваются, а его тело боролось с желанием отодвинуться подальше, презирая это.

Пол стал чистым за считанные минуты. Идеально. Без единого пятна.

Оливер пытался бороться со сном. Пальцы судорожно сжали простыню, но ткань выскользнула из ослабевающей хватки. Он чувствовал себя размятым. Воздух давил на лёгкие.

Последнее, что он увидел: опекун стоял у двери. Словно персонаж, выходящий из фильма, где он только что играл роль заботливого родителя. Его персты поправили очки — медленно, почти театрально. Линзы блеснули, делая глаза невидимыми. Губы дрогнули, сложившись в беззвучные слова. Может быть, это было обещание или предупреждение.

— …завтра…

И мгновенная тьма.

***

Тесный гараж, заставленный ящиками с инструментами. Воздух пах бензином, озоном и чем-то острым — металлическим. За окном — ночь. Но внутри тепло от лампы под потолком, которая мерцает при каждом новом столкновении мотыльков с её светом. Свет скользил по стенам, словно дрожащая память.

Оскар стоял у верстака, спина напряжена, движения точны. Его руки в пятнах от реактивов — словно он пережил уже тысячу экспериментов до этого. В колбе перед ним жидкость постепенно меняет цвет — от прозрачного к нежно-розовому.

— Видишь? Это — реакция люминола, — сказал он, не оборачиваясь. — Если добавить катализатор…

Он взял пипетку. Капля — и вспышка. Голубой свет разливается по комнате, освещая его лицо снизу вверх.

Оливер потянулся вперёд — пальцы чесались, хотелось прикоснуться и понять. Но отец мягко, но решительно отвёл его ладонь.

— Не спеши, — произносит он. — Химия не любит торопыг. Она накажет.

В голосе нет улыбки, но и не та ледяная строгость, что обычно. Сегодня — усталость. Словно он говорил не только о реакции, но и обо всём сразу. О жизни. О себе.

— В академии нас учили не только стрелять, — продолжил отец. — Иногда, чтобы поймать зверя, нужно знать, как он думает. Или сделать так, чтобы он сам пришёл.

Оливер не понимал до конца, но кивнул. Ему нравилось, что тот говорил — чётко, без лишних слов. Оскар протянул ему маленькую пробирку. Внутри — розовый порошок, почти пыль.

— А это — безопасно. Соль и флюоресцеин. Бросишь в огонь — будет зелёный дым. Хочешь попробовать?

Оливер забрал пробирку, сжимая её в кулаке. Он ощущал её вес, её ценность.

— Пап... а мама придёт?

Оскар замер. На лице — ничего, но в плечах — вся боль мира. Где-то за стеной слышен хлопок двери. Марта ушла. Снова.

— Нет. Но это не важно. Важно то, что мы делаем сейчас.

Отец повернулся, опускаясь на корточки перед сыном. Впервые глаза Оскара не кажутся бездонными. Они просто… тёплые. Человеческие.

— Запомни: мир ломается легко. А собирать обратно — долго. И больно.

Лампа погасла. Свет исчез, и вместе с ним — образ отца. Только в руке у Оливера осталась пробирка, всё ещё тёплая от его ладони, и слова, которые теперь жили в его сознании — и как завет, и как проклятие.