Наказание

— Нашёл что-то интересное?

Оливер застыл. По позвоночнику скользнули ледяные капли пота. Воздух в комнате сгустился, став давящим.

Медленно, преодолевая сопротивление страха, он повернул голову. Каждый позвонок хрустел, предупреждая: опасность не просто рядом — она уже в комнате.

Тень опекуна заполнила дверной проём, проглотив последний луч света. Его длинные персты, переплетённые на груди, отбивали такт по рукавам чёрной водолазки — тик-тик-тик-тик, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед казнью. Линзы очков поймали тусклый свет и раздробили его на два мёртвых блика, скрывших настоящие глаза. Улыбка играла на губах, но не достигала взгляда — в глубине плескалось что-то голодное.

— Ну и чего ты замолк? — голос Адама звучал мягко, но с металлической ноткой. — Вижу же по глазам, вынюхиваешь. Признаешься сам… или помочь?

Он прищурился — не дрогнув ни одной чертой лица, но именно в этом движении было нечто животное.

Шаг. Второй. Третий.

Оливер вскочил, спина сама нашла стену. Он отступал, пока пятки не уперлись в плинтусы, а пространство между ними не стало невыносимо малым. Угол. Ловушка. Стены сузились до размеров клетки, и решёткой служил сам человек перед ним — высокий, безошибочно точный в каждом движении.

— Ты прячешь труп?! — голос сорвался на хрип.

Сухой смех ударил по комнате. Насмешливый взгляд Адама резал сильнее любого ответа.

— Очень хорошо, Олли. Но ты ошибаешься на мой счёт.

Его рука двинулась вперёд. Мальчик почувствовал, как по телу пробежал электрический разряд, ещё до того, как коснулись его кожи.

Прикосновение было нежным — если бы не ледяная влажность, если бы не ощущение чего-то старого, мёртвого, что просачивалось сквозь кожу. Персты скользнули по щеке, будто оценивая температуру.

— Ты доказал кое-что важное, — прошептал Адам, наклоняясь ближе, так, что его дыхание коснулось уха. Мятная жевательная резинка — попытка замаскировать другой запах. Что-то металлическое.

— Твоё тело испорчено страхом, — продолжал он, голос чуть выше шепота. — Но душа...

Большой палец скользнул по виску, задержался на пульсе, который бился там, под кожей, как если бы опарыши копошились, разъедая капилляры.

— ...ещё чиста. А значит, я смогу тебя исправить.

Опекун отстранился с театральной медлительностью — будто актёр, завершающий кульминационную сцену, позволяющий паузе сыграть за себя.

— Иди ужинать. Я разогрею макароны.

В животе у Оливера похолодело. Неужели те самые — безвкусные, пресные, с непонятными белесыми комочками, вплетёнными в разваренную массу, которые он впервые увидел на своей тарелке в новом доме.

***

Тарелка ждала в микроволновке. Кончики макарон засохли и скрючились в последней попытке сохранить влагу.

«Он оставил их — знал, что я не смогу отказаться под давлением более жестокого наказания», — подумал Оливер, чувствуя, как мысли начинали путаться.

Макароны вывалились на тарелку единым, склизким комом, издав влажный хлюпающий звук, от которого желудок мальчика свело в спазме. Лужица мутной воды растеклась по дну. Оливер ткнул вилкой — макаронины расползлись, обнажая свою студенистую структуру, напоминая скопление бледных личинок.

Адам развернул газету с легким шуршанием, успокаивающим, если бы не контраст между этим звуком и тем, что происходило вокруг. Его глаза, казалось, скользили по строчкам, но уголок рта предательски дернулся.

— И съешь всё, — сказал он. — Иначе... воспитательная беседа.

Эти слова повисли в воздухе. В этом «иначе» таилось столько невысказанного — столько возможных интерпретаций для боли и пыток.

Оливер поднёс вилку ко рту, чувствуя, как руки незаметно дрожат. Металл был чужим и скользким в ладони. Первый кусок прилип к нёбу, вызвав резкий спазм в горле — желудок немедленно восстал, но он заставил себя проглотить. С усилием, с рвотным позывом.

«А что, если это не просто наказание? Что, если в этой еде...» 

Мысль прервал голос из гостиной: 

— Не ковыряйся. 

Оливер вздрогнул. Опекун даже не смотрел в его сторону. Как он мог знать? 

Словно в ответ на этот немой вопрос, страницы газеты шуршали чуть громче. И в воздухе повисло невысказанное, но ощутимое: «Я всегда знаю».

— Я... не голоден, — выдохнул мальчик, голос его был хрупким. Пальцы сами собой отодвинули тарелку, будто тело действовало наперекор разуму, протестуя без всякой на то надежды.

Газета шуршала, как крылья ночной бабочки, запертой в стеклянной банке при свете дня.

— Доедай. 

Три слога. Ничего лишнего. Но в них была вся тяжесть дома, всего прошлого, всей власти.

— Они противные, — прошептал Оливер, и тут же пожалел. 

Его собственный голос показался ему слишком громким, слишком дерзким. Он знал, что перешёл черту. Знал, что Адам не будет терпеть даже намёка на неповиновение.

Тишина растянулась, густая и тягучая, как эти проклятые макароны. Потом — скрип. Медленный, нарочитый. Шаг. Еще шаг.

Он появился в дверном проёме, руки за спиной, поза безупречно спокойная. Но глаза… Глаза сузились, превратившись в две узкие щели, за которыми бушевал шторм.

— Ты ударил одноклассника, — произнёс он тихо и задумчиво. — Сорвал урок. И теперь... капризничаешь?

Каждое слово наседало над головой. Оливер сжал вилку так, что металл впился в ладонь. 

— Он первый начал, — выдавил он сквозь зубы. — А макароны... — голос сорвался, — это гадко. Ты специально. 

Опекун рассмеялся. Звук был коротким, сухим.

— Конечно, специально, — сказал он почти с удовольствием, наклоняясь ближе. Дорогой одеколон с ароматом древесины и примесью мяты — окутал Оливера.

— Наказание должно быть… осязаемым.

Персты Адама коснулись тарелки. Он толкнул её вперёд, и та со скрежетом проехала по столу, остановившись прямо перед мальчиком.

— Последний шанс. 

Оливер перевел взгляд с макарон на Адама. В голове проносились мысли, быстрые и обрывистые:

«Если не съем — что он сделает? Ударит? Замкнет в той комнате? Или есть вещи похуже? Если съем — он поймёт. Поймёт, что может меня сломать. Что я...»

Рука медленно потянулась к вилке, будто сама решала за него.

Адам кивнул, и в этом движении мелькнуло что-то похожее на одобрение — не явное, не тёплое, но настоящее. Однако в следующее мгновение его пальцы, цепкие и стылые, как стальные капканы, впились в запястье Оливера. Почти до боли, почти до синяков.

И тогда он прошептал:

— Соль.

Дыхание обожгло щёку. Белые крупинки посыпались в тарелку, но что-то было не так. Они растворялись слишком быстро, оставляя после себя мутные разводы.

— Вот и всё, что тебе нужно было попросить.

Когда тиски раскрылись, то на коже мальчика остался еле видный отпечаток. Оливер медленно поднял вилку — и его осенила пугающая догадка:

«Это не соль. Но вкус был обычным. Солёным. Слишком солёным. Как слёзы».