Школа

Вишнёвый «Кадиллак» блестел под утренним солнцем. Вчерашний дождь смыл пыль.

Оливер сел на заднее сиденье и сразу же скривился. Запах ударил в нос — гнилой, липкий, с оттенком сладкого. Дешёвый освежитель в виде ёлочки болтался на зеркале, источая аромат, будто специально предназначенный для того, чтобы вызывать головную боль.

— Пересядь вперёд, — бросил Адам, даже не поворачивая головы.

Спереди оказалось не лучше. Теперь вместо гнили в ноздри впивалась химия. Можно было бы при таком благоухании выпрыгнуть из машины.

— Разлил вчера молоко и забыл убрать, — пробормотал опекун, поправляя зеркало заднего вида. — К утру прокисло.

Мальчик промолчал, зная этот запах. Не прокисшее молоко – нечто гораздо хуже. Он уже сталкивался с ним в приюте, когда за батареей сдохла крыса, и её нашли лишь через неделю.

Он прижался к полуоткрытому окну, стараясь захлебнуть свежий воздух ртом. Прохладный ветер бил в лицо, но даже он не мог вытеснить из ноздрей ту удушливую вонь. Рюкзак лежал на коленях, как щит.

За окном мелькали серые дома — унылые ряды кирпичных коробок с потрескавшимися фасадами и шторами, словно зажмурившимися от усталости. Улицы Бристоля казались ему хаосом: они петляли без логики, будто город строили вслепую, наощупь. Но Оливер всё запоминал. Каждый поворот. Каждый знак. Память работала, как карта, которую он сможет использовать, если однажды решится уйти. Всё равно, что запоминать ходы шахматного противника.

Адам сидел рядом, не глядя на него. Пальцы уверенно держали руль. Время от времени поправлял зеркало заднего вида — почти рефлекторно, как будто следил не за дорогой, а за тем, чтобы никто не подкрался сзади.

— Правила простые: не выделяйся, не спорь с учителями, не говори лишнего. Если будут проблемы — позвони. Но только если это действительно важно.

«Тебе то звонить? Лучше сдохну», — подумал Оливер, сжимая в кармане старый кнопочный телефон. Подарок отца. Только вот отец ни разу не позвонил на него.

Машина резко затормозила у ворот школы — высоких, железных, с покрытыми ржавчиной завитушками, будто кто-то хотел сделать их красивыми, но забыл о них много лет назад.Адам даже не обернулся.

— Встречаю в четыре вечера. Не опаздывай. 

Дверь захлопнулась за ним, прежде чем Оливер успел сказать «спасибо». Не то чтобы он хотел.

Здание школы построили в викторианскую эпоху. Когда-то оно было гордостью города, а теперь походило на выцветшую открытку. Красный кирпич покрылся чёрными разводами от сырости, как будто сам дом гнил изнутри. На табличке у входа, где когда-то с гордостью значился девиз «Scientia et Virtus» («Знание и Добродетель»), теперь осталось лишь смутное напоминание о былом величии — буквы были исцарапаны до неузнаваемости. Словно кто-то пытался стереть не только надпись, но и смысл.

Внутри пахло хлоркой, старостью и тушёной говядиной из школьной столовой — стандартный аромат государственной школы где-нибудь в Истоне, самом неблагополучном районе Бристоля. Место, где даже воздух казался потрёпанным жизнью.

Учителя здесь давно перестали мечтать о реформаторстве. Вместо этого они делили учеников на три категории:

«Будущие бездари» — те, кого ждала социальная поддержка.«Тихие тени» — их никто не запомнит.И «Проблемные» — как раз такие, как Оливер.

Кабинет химии был единственным местом, где хоть что-то ремонтировали. Но даже новое оборудование не могло скрыть, что миссис Харгривз — пожилая дама в растянутом кардигане — последний раз открывала учебник лет двадцать назад. Возможно, ещё до того, как её муж ушёл к секретарше из отдела закупок, а дети перестали её навещать.

— Сегодня изучаем реакции нейтрализации, — объявила она, разливая уксус по пробиркам.

Оливер не выдержал:

— Это же уксус, а не соляная кислота! Это не сработает.

Класс затих. Тишина, которая опустилась, была не из-за уважения к учителю — скорее, из-за привычного страха быть замеченным.

Миссис Харгривз покраснела, глаза метались по лицам учеников, словно она искала союзников среди тех, кто никогда ей не симпатизировал.

— Мистер Шарп, в этой школе мы следуем программе.

— Программе 1980 года? — Брови Оливера медленно поползли вверх. — Даже в приюте лаборатория была лучше.

По классу пробежал шёпот — осторожные смешки, недовольные взгляды, зависть. Учительница хлопнула журналом по столу так, будто хотела ударить по прошлому, которое её предало.

— Кабинет директора! После урока!

Оставшийся час Оливер просидел, слегка надменно выпрямив спину, как будто пытался держаться прямо там, где всё вокруг было искривлено. Он смотрел в окно, за которым плыли серые облака, словно раздумывая, стоит ли им пролиться дождём или просто повиснуть над головой, как угроза. Он не чувствовал ни обиды, ни страха. Только осознание: «Я не вписываюсь. И не хочу вписываться».

Как и она — учительница, потерявшая интерес к науке, к детям, к жизни. Они были на одной волне, только он это понимал, а она — нет. После урока Оливер почувствовал что-то странное — липкое прикосновение к рюкзаку. Он потянул за уголок бумаги, прилипшей к ткани, как если бы её специально обмакнули в дешёвый энергетик или слюну. Амбре подтвердило худшее: смесь пота и химии, от которой сразу же захотелось помыть руки.

«Туалет. После уроков».

Без подписи. Без объяснений. Но этого было достаточно. Кто-то знал, что он будет читать. И кто-то ждал.

За спиной раздался шёпот — горячий, едкий, как дым от сигареты, которую затушат в твоём глазу:

— Думаешь, самый умный? 

Оливер обернулся. Перед ним, слишком близко, стоял Кайл. Его светлые и длинные волосы падали на глаза, но не скрывали узкого, змеиного взгляда. Он был одним из тех, кто вырос, считая себя центром своей маленькой вселенной — где все остальные были либо прислугой, либо тренировочными мишенями.

Пальцы Кайла коснулись плеча Оливера — не удар, не грубость. Просто давление. Достаточно, чтобы показать: ты не свободен. Ты принадлежишь этому месту. И кому-то придётся заплатить.

За ним, как тень, маячил Томми — высокий, пухлый, с побритой головой. С виду — его руки обещали неумолимую боль. Но в его глазах было нечто другое. Не злоба. Страх.Или ещё хуже — жалость. Его губы дрожали — будто он с трудом держал улыбку.

Оливер промолчал. В голове щёлкали шестерёнки: бежать — бесполезно. Учителя не вмешаются, крик — пустая трата сил. Значит, остаюсь. Смотрю. Жду. Ищу слабое место.

Кайл фыркнул и отошёл, нарочито медленно, как хищник, уверенный в своей добыче. Томми бросил на него последний взгляд — странный, почти предупреждающий — и поплёлся за своим другом.

***

Туалет — место, где школьные законы теряли силу, слова не имели веса, а правила исчезали.

Стены внутри были покрыты похабными надписями и признаниями в любви, которые давно стали смешными: «Jamie + Sophie 4ever», тут же зачёркнутое красным маркером — «Sophie got around». Пол липкий от пролитых энергетиков, жевательной резинки и чего-то ещё, о чём лучше не думать. Воздух был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом дезодоранта и мочи.

Кайл и Томми уже ждали.  — Ну что, гений? — Кайл вытянул из кармана баллончик дезодоранта и дешёвую зажигалку. — Хочешь увидеть настоящую химию?

Томми прохмыкал, но его глаза нервно метались по сторонам — он явно не ожидал, что всё зайдёт так далеко. Он смотрел на Кайла, как будто ожидая сигнала: «Надо было остановить его раньше…»

Оливер склонил голову набок, зная этот трюк. Ещё тогда, в гараже, когда отец показывал ему разные фокусы с пламенем.

— Огненный шар? Серьёзно? Этому учат в средней школе.

Кайл замер. Пальцы судорожно сжали баллончик — пластик затрещал под давлением.

— Ты...

— Заткнись, выскочка! — выкрикнул Томми, не выдержав, и рванулся вперёд, пытаясь схватить Оливера за воротник.

Тот дёрнулся в сторону. Томми промахнулся. Врезался плечом в стену. Глухой стон боли.

Кайл ахнул:

— Том?!

В этом восклицании было больше, чем просто забота. Это был крик того, кто знает: если ты один — ты проиграл. Томми, красный от ярости и унижения, оттолкнулся от стены и пнул Оливера по ноге. Боль пронзила голень, но Оливер не стал сдаваться. Он отшатнулся, упёрся в раковину и зачерпнул воду — ледяную, с химической вонью, готовую стать оружием.

Юнец плеснул прямо в лицо Томми.

Тот ахнул, отпрянул. Вода стекала по щекам, смешиваясь со злостью в глазах. Но в них мелькал ещё и стыд.

Кайл замер. Его лицо исказилось — не только от гнева. Он смотрел на своего товарища, как человек, который внезапно понял: его защита оказалась слабой.

— Ты... ты...  Как ты смеешь, жалкая крыса?!

Он не закончил. Не успел. Дверь распахнулась.

В проёме стоял с мокрой шваброй мистер Дэвис — седой немец с трясущимися руками и вечной сигаретой в зубах. Бывший шахтёр. Двадцать лет на героине. И взгляд, полный усталой злобы.

— Um Gottes willen! — прохрипел он. — Опять вы, ублюдки!

Кайл быстро среагировал:

— Это он начал! Хотел поджечь школу!

Уборщик перевёл взгляд с одного на другого и громко буркнул.

— Все к директору! Марш!

***

Дверь распахнулась перед обвиняемыми.

Внутри кабинет пах старой кожей, кофе и чем-то горелым — возможно, прошлогодними обещаниями перед учителями.

Директор, высокий мужчина с военной осанкой и взглядом, способным раздавить даже опытного офицера, уже сидел за столом. На его лице ни единой эмоции, только тени прошлого, застывшие в складках кожи. В углу кабинета на стене висела фотография в рамке: молодой капитан с прямыми плечами и высокомерным взором.

Он даже не поднял головы, когда они вошли. Только отложил журнал в сторону — почти резко.

Кайл и Томми выступили вперёд. Один — уверенно, с еле уловимым вызовом в глазах.Другой — чуть сутуло, явно чувствуя себя здесь чаще, чем дома.

Директор наконец поднял голову. На секунду задержался на журнале, проверил время. И остановился на Кайле.

— Снова ты? — спросил он, голос без интонации, будто перечитал их досье ещё до того, как они родились.

— Мы просто... — начал было Кайл, но осёкся под взглядом, в котором не было злости, только приговорённое раздражение.

Директор перевёл глаза на журнал и обратно на него:

— Кайл. Третий раз в этом месяце. Думаешь, что если твоя семья спонсирует школу, то это  выкупит тебе поблажки?

Сорванец не ответил, но Оливер заметил, как у него чуть дернулась верхняя губа, а щеки начали розоветь.

Томми стоял чуть позади, руки по швам, голова опущена. Он явно хотел быть где угодно, только не здесь.

Директор по иронии судьбы перевёл взгляд и на него:

— А ты… ты становишься хуже, чем был. Раньше хотя бы делал вид, что тебе стыдно.

Тот судорожно сглотнул. Щека дёрнулась.

— Уходите, — бросил директор, закрывая папку с отчётом. — Следующий раз — вылетите без разговоров. Ясно?

Кайл коротко кивнул. Не оборачиваясь, направился к двери. Томми последовал за ним — быстро, почти торопливо.

Они вышли. Оливер остался наедине с карой.

— Присядь, — коротко бросил мужчина. Голос без интонации. Без интереса. Просто обязанность.

Мальчик медленно опустился на стул.

— Ты здесь первый день, а уже драки и хамство учителям...

Оливер понуро молчал. Плечи сгорбились, будто он пытался защитить себя от чего-то невидимого, но неизбежного.

— Я не начинал.

— Неважно! — рявкнул директор, швырнув дневник Оливера на стол так, что тот подскочил и чуть не упал на пол. — Твой приёмный отец уже в курсе.

Сердце Оливера упало в пятки.

— Он... приедет к вам?

Директор поморщился.

— Нет. Но поговорит с тобой дома.

***

Школьные ворота захлопнулись за Оливером с металлическим лязгом. Он стоял под нависающим небом, серым и тяжёлым, как крышка котла. Воздух пах сыростью и далёким дымом. Ничего не было случайным.

4:10 PM.

Адама не было. 

Оливер прислонился к кирпичной стене, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую ткань школьного пиджака. В кармане жалобно звякнул разбитый телефон — 3% заряда. Он даже не помнил, когда последний раз его заряжал.

«Может, задержался?»

Мысль была короткой. И сразу рассыпалась.

4:30 PM.

Небо клубилось, темнея по краям. Первые капли упали на асфальт, оставляя крупные пятна. Оливер поднял лицо, чувствуя, как дождь бьёт по коже. 

«Дождь собирается идти каждый вечер? В прошлом году так не было».

Он вспомнил лето в приюте: сухое, пыльное, с трещинами на земле. Теперь же казалось, что небо специально прорывается над Бристолем, смывая грязь, которую никто не хочет замечать. Как будто город пытался отмыться от своих тайн. Но не мог.

5:00 PM.

Школа давно опустела. Даже уборщик ушел, с акцентом хлопнув дверью. Оливер вздохнул, поправил рюкзак и шагнул в дождь.  

Первые минуты он шел быстро — чуть ли не бежал. Но дождь не отставал. Холодные струи затекали за воротник, превращая рубашку в ледяной компресс.

Проходя через Эйвон по мосту, Оливер невольно замедлил шаг. Река вздулась, грязно-коричневая, как чай с молоком после недели забвения. Под мостом спал бездомный, укрытый старой газетой «Bristol Post». Заголовок едва просматривался сквозь воду и время: «Загадочное исчезновение девочки: месяц без ответов».

Улицы Бристоля встретили его мерцающими фонарями. В окнах соседних домов горел свет — тёплый, живой. За стеклом мелькали силуэты людей, голоса смешивались с запахом жареного хлеба и гармонии.

— Какая ирония, — прошептал он себе под нос, подходя к дому Адама.

Дверь распахнулась. Внутри было тихо. Мертвенно тихо.

Дождь барабанил  по крыше. Оливер застыл в прихожей, не решаясь сделать ни шагу вперёд — вокруг него на полу растекалась лужа, а капли воды стекали с волос, стекались в тонкие ручейки по вискам. Пальцы дрожали от холода.

В доме царила странная, густая тишина, прерываемая лишь глухим урчанием холодильника. Где-то вдалеке с нудной настойчивостью капала вода из неисправного крана. И мысль. Одна-единственная мысль: осмотреть ту комнату, где прогнил пол. Оливер был почти уверен — Адам что-то скрывал. Возможно, ответы ждали его там, за риском и страхом.

Оливер медленно поднял голову. Лестница перед ним вздымалась в полумрак, ступени теряли четкие очертания уже после третьей. Она не походила на те театральные изображения ада, что он видел в старых книгах приюта — ни пламени, ни демонов. Этот ад был иным. Субстанцией — плотной, вязкой, наполненной серостью и прохладой.

Дверь оказалась не заперта. Ручка легко подалась при нажатии вниз.

Комната внутри оказалась совершенно пустой. Только пол блестел чистотой. Мальчик опустился на корточки, провёл пальцами по швам между досок, пытаясь найти что-нибудь необычное. Надеялся, что одна из дощечек сдвинется, раскроет тайник или хотя бы намекнёт на историю, спрятанную в этом доме — как это бывает в фильмах. Может быть, он и сам не верил в это, но хотел. Очень хотел.

«Должно же что-то быть. Должно», — мысленно повторял он, будто заклинание, чтобы не сорваться в безумие.

Дыхание стало частым и неглубоким. В горле стоял тот самый приторно-гнилой вкус, который Оливер запомнил по утру, проведённому в машине Адама

И вдруг — 

Доска едва заметно поддалась. Всего на долю миллиметра, но этого хватило, чтобы сердце рванулось вверх, ударившись о рёбра.

Он вцепился в щель пальцами, стараясь зацепить край, вложить в движение всё своё отчаяние и надежду.

— Нашёл что-то интересное?

Голос прозвучал внезапно — мягко, почти ласково, но в его интонации звенела холодная насмешка. И этот голос словно бы принадлежал кому-то давно знакомому, но при этом был чужд до боли.