Сон

Маленькая кухня в их старом доме. Обои с мелким цветочным узором, которые Оливер всегда считал безвкусными. Он помнил, как мать называла их «уютными». Хотя для него уют — это когда тишина не давит, а обнимает. Но в этом доме он никогда не был уверен. На столе — следы вчерашнего угара: недопитая бутылка, пепельница с окурками, разбитая чашка. За окном ливень стучал по стеклу настойчиво, как незваный гость.

Отец стоял у окна. Одна рука в кармане. Плечи напряжены. Он курил (только если нервничал). Дым кольцами уплывал в приоткрытое окно. Этот силуэт был знаком, как дыхание, но чужд, как призрак.

— Ты думаешь, я не знаю, Марта? — сказал он ровно. — Каждый раз, когда я уезжал, ты приводила их сюда. В наш дом. В нашу постель.

Пепел сыпался на пол, а пальцы сжимали сигарету, желая раздавить её так, как и собственную жену.

Мать сидела за столом, с размазанной под глазами тушью. Её смех был практически истеричным.

— О, теперь ты заботишься о «нашем»? — прошипела она. — Оскар, который месяцами пропадает на своих «важных делах»? Может, ты тоже где-то шляешься?

Она схватила пустую бутылку и швырнула её в мужа. Стекло разбилось о кухонный гарнитур; осколки рассыпались у самых ног мальчка, застывшего в дверном проёме. Он судорожно сжимал подаренную отцом книгу — «Токсикология и человек». Слова на обложке будто издеваются над происходящим: разве можно описать яд словами, если он уже внутри?

Его взгляд встретился с отцовским. И там, в этом взгляде, Оливер впервые заметил стыд. Не за мать. За себя. За то, что сын видел всё это.

— Оливер... иди в свою комнату, — сказал отец.

Но мальчик не шелохнулся. Его одолевал не страх — он ещё слишком мал для осознанного ужаса. Скорее, это непонимание: почему всё рушится здесь и сейчас? Почему они не могут просто замолчать?

Мать вскочила с дивана. Её лицо искажено, глаза блестят от слёз или алкоголя — сложно сказать. Волосы растрепаны, платье помято. Было понятно, что она давно перестала заботиться о том, как выглядит.

— Ты не услышал, что тебе сказал отец?! — истошно выкрикнула она.

Но в этом крике нет материнской заботы. Это крик уставшей женщины, которая давно перестала быть не просто матерью, а человеком. Она больше не видела в нём сына — только препятствие. Напоминание о жизни, которую не хотела.

И прежде чем он успел ответить, она замахнулась для пощечины:

— Иди в свою комнату!

Оливер запомнил её дыхание в этот момент. Вино и разочарование. Запах, который позже будет преследовать его во сне — смесь горечи и опустошённости.

Но Оскар сделал шаг вперёд. Его тень упала на Оливера, накрывая его целиком, будто чёрным одеялом. Отец вывернул руку Марты за спину.

Марта не сдалась. Слёзы текли. Но они не от боли, а от желания быть жертвой.

— Если бы не он... я бы давно ушла, — шепчет она, но так, чтобы её услышали все в комнате.

— Не смей говорить это при нём!

Голос Оскара звучал глухо, но в нём чувствовалось предупреждение. Он резко отшвырнул её от себя. Не жестоко. Однако с такой уверенностью, словно отбрасывал грязь.

Мать упала на колени и начала рыдать, снова и снова повторяя:

— Вы оба меня разрушаете! Вы даже не знаете, что со мной сделали! Мальчик чувствовал, как внутри него растёт комок — не боли, не страха, а чего-то более глубокого.

«Уходи», — шептало что-то внутри, — «они даже не заметят».

Ноги повиновались сами, отмеряя расстояние до двери. Горло сжалось так, что даже простые слова — «мама», «папа» — не могли вырваться наружу.

Чуждость — ощущение, что ты здесь лишний. Что ты никогда не был частью этой семьи.

Темнота поглотила Оливера вместе с этими мыслями — и тогда он резко вздохнул.

Воздух ворвался в грудь. Он лежал на спине, потный, дрожащий, а сердце билось так, будто всё ещё находилось там — в том доме, за стенами детства. На мгновение он не мог понять, где находится. Где заканчивается сон и начинается реальность.

Потом услышал запах — кофе и чего-то сладкого. Домашнего. Уютного? Это было невероятно. Он потёр лицо ладонями, как будто мог стереть воспоминание. Не получилось. Только смазалось, как старая плёнка.

И тут он заметил: на тумбочке, аккуратно положенный рядом с кроватью, лежал тот дневник.

«Какого…?»

Оливер схватил его, лихорадочно пролистал страницы. Шифры, формулы, даже та самая вырванная страничка с записями девочки — всё на месте.

«Почему он вернул его? Чтобы я знал, что он всё прочёл? Чтобы дразнить? Скотина…»

Внизу пахло кофе и чем-то сладким. М-да.

Оливер остановился в дверном проёме. Пальцы впились в деревянный косяк так, словно он был единственной опорой между реальностью и безумием. Он не мог понять — почему всё выглядит именно так? Почему всё это... похоже на дом? И что мать его происходит?

Адам стоял у плиты, спокойный, словно бы ничего не произошло. Медленно помешивал овсянку с мёдом, явно забыв своё вчерашнее обещание накормить Оливера разваренными спагетти. На столе — свежий жареный хлеб, масло, даже маленькая розетка с вареньем. Всё аккуратно. Накрыто прямо для гостей, которых здесь никогда не было.

— Доброе утро, — сказал Адам, не оборачиваясь. Голос заботливый. Без намёка на вчерашний холод. — Садись. Еда остынет.

Оливер медленно перевёл взгляд с блюдечек на самого Адама. Глаза сузились. Это не была милость. Это была игра. Её правило было заранее известно: ты должен быть благодарен.

— Ты вернул мой дневник, — констатировал он, голос твёрдый, но внутри уже начинал копиться ледяной страх.

— Да. 

— Зачем? 

Адам наконец повернулся. Его лицо было спокойным и немного… усталым? Но в тёмных глазах проскальзывало затаенное желание. И главное — подавленное.

— Потому что он твой, — сказал он просто, будто объяснял ребёнку очевидное. — Я не люблю оставлять чужие вещи в своих руках.

Он подошёл к столу, поставил перед Оливером тарелку. Овсянка — идеальной консистенции. Сверху — корица. Точно так, как тот любил в приюте.

«Откуда он знает? Вероятно миссис Грэм ему сообщила. Или он прочитал дневник.До последней строки».

— Ешь, — продолжил Адам. — В школе нельзя ходить голодным.

Оливер не двинулся. 

— Ты прочитал его. 

— Да. 

— И? 

Адам вздохнул, снял очки, протёр их салфеткой. Каждое движение было рассчитанным. Он готовился к этому диалогу.

— Ты умён. Но рассеянный. Пишешь шифрами, но оставляешь дневник на самом видном месте. 

Он посмотрел прямо на Оливера. В его глазах не было злости. Была оценка. Как будто решал, стоит ли продолжать эксперимент.

— Я не твой враг, Оливер.

Ложь. Чистая, отполированная. Но какая убедительная, аж режет уши.

Оливер медленно сел, но не притронулся к еде. 

— Почему вчера ты... 

— Вчера я ошибся, — перебил Адам, не дав ему закончить. — Я хотел установить границы. Но перешёл их.

В его словах не было каяния. Только анализ.

— Ты слишком умен, чтобы быть эмоциональным. Но пока ты не научишься сдерживать страх, он будет управлять тобой.

Опекун сделал паузу и вернул очки на переносицу, не отрывая взора от мальчка.

— И если ты думаешь, что я испытываю «вину»… то ты меня совсем не понимаешь. Это была проверка. Чтобы ты понял, что даже когда чувствуешь слабость — она не должна становиться твоей сутью.

— Ты не имел права.

— Я имею право на всё, что поможет тебе выжить в этом мире. Потому что если не я — это сделают другие. Хуже.

Оливер почувствовал, как слова Адама остались внутри него. Он не знал, что хуже: то, что они звучали убедительно… или то, что часть его хотела им поверить. Забота?

Это слово казалось чужим в контексте Адама. Забота предполагала тепло. Слабость. Чувства. А он был стерильной крысой. Но... почему тогда он не бросил меня? Почему пытается «переделать», а не сломать? Он говорит, что хочет сделать из меня сильного. Кого-то, кто не будет разваливаться под давлением мира.

Он медленно перевёл взгляд на тарелку перед собой.

«Может, он прав? Нет. Не может. Он убил кого-то. Я уверен в этом. Я найду доказательства.Но... если он прав хотя бы немного? Если мир и правда жестче, чем я думаю? Если он единственный, кто видит во мне не беспризорника, а человека?»

— Собирайся. Через двадцать минут выходим, — Адам прервал его мысли, не оборачиваясь.

— Куда? 

— В школу, конечно, — ответил он, поворачиваясь. Его улыбка была аккуратной, как разрез скальпелем. — Разве я не говорил вчера? Ты зачислен. С сегодняшнего дня начинаешь.

Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Оливера наедине с остывающей овсянкой. Ложка бесцельно чертила круги по вязкой массе, повторяя бесконечный путь его мыслей. Может, он все неправильно понял? Что, если Адам действительно хочет его защитить? Просто делает это так, как умеет. Холодно. Больно. По-своему.