Противоречие

Кухня была стерильно чистой — столовые приборы выстроены в безупречный ряд, тарелки без единого пятнышка. Еда лежала аккуратными порциями: переваренная паста без соуса и кусок чёрствого хлеба, словно забытый ещё до того, как его подали. Запах плесени за холодильником едва перебивался ароматом дешёвого чая. Казалось, кто-то пытался создать уют, но не понимал, как это сделать.

Адам поставил перед Оливером чашку, не отрывая взгляда.

— Ешь. Ты бледный. 

Мальчик нарочно скрёб вилкой по тарелке. Громко. Раздражающе. Этот приём работал в приюте — если шуметь достаточно долго, воспитательница или другие дети начинали злиться и предлагали уступку. Но всё могло обернуться совсем иначе: «Ты всем мешаешь есть!»  — и за ухо в кладовую.

— В твоём «идеальном мире» нет приправ? — спросил Оливер с издёвкой. — Или ты просто экономишь?

Адам замер. Его пальцы сжали вилку —  так плавно, что металл не дрогнул, но Оливер видел, как напряглись сухожилия на тыльной стороне ладони. Лицо осталось невозмутимым, но в уголке рта дрогнула микроскопическая судорога.

— Еда — топливо, а не развлечение, — произнёс он, растягивая слова. — Но если тебе нужен спектакль...

Его бледные пальцы (Оливер разглядел —  ногти подстрижены под корень) достали из холодильника прозрачный пластиковый контейнер, внутри которого виднелся знакомый пузырёк с белым порошком.

— Хлорид натрия. — Адам поставил ёмкость на стол с лёгким стуком. — Формулу ты знаешь. Можешь добавить.

Оливер напрягся. Это был его контейнер — тот самый, спрятанный под половицей в приюте. На крышке остались царапины от гвоздя, когда он украл реактивы из кабинета химии и пытался вскрыть его.

— Как... трогательно, — голос дрогнул, но сарказм вернул ему твёрдость. — Ты следил за мной? Или обыскал мои вещи, пока я собирал вещи?

Без реакции Адам поставил пузырёк между ними:

— Наблюдение — основа контроля. — Наклонившись, он позволил Оливеру уловить запах антисептика с горьковатым оттенком, как в лаборатории. — Ты умён, но оставил дневник в кладовке.

Живот свело. Не страх — ярость на себя. Забыл. Чертовски глупо забыл. Улыбка Адама была тонкой, но глаза остались ледяными.

— Любопытные записи прошлой воспитанницы, — проговорил он, проводя пальцем по корешку. — Зачем они тебе? Играешь в детектива? — Брови взлетели на миллиметр. — Я думал, ты умнее, чтобы заниматься... таким пустяком.

Оливер вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Рванувшись за дневником, он опрокинул стакан — вода разлилась, впитавшись в скатерть. Ложка звякнула об пол, а кружка покатилась, оставляя чайный след. Даже тарелка, задетая коленом, едва не опрокинулась. — Верни! — голос сорвался на хрип. — Это моё!

Адам не моргнул. Отодвинув дневник ровно настолько, чтобы не достать, он поправил очки: — Сядь.

Его тон не оставлял места возражению. Оливер медленно сел, пристально глядя на Адама. Не потому что повинуется. А потому что думает: «Если буду спокоен — вернёт». Но мышцы живота судорожно сжались, ощущая, как дерево давит на подколенные связки.

— Импульсивность... — Адам сказал, мягко, почти по-отечески, словно делал одолжение, — исправима.

В этот момент его пальцы скользнули по колену Оливера. Мальчик уловил каждую неровность кожи Адама, её температуру, как она прилипала к его ногe, оставляя невидимые полоски пота. Зрачки расширились, а внизу живота вспыхнуло что-то горячее и липкое. Оливер ненавидел это новое ощущение. Ненавидел свою беспомощность, предательскую медлительность сердца, будто давая согласие на то, чего он никогда не хотел. А персты Адама… продолжали двигаться. Вверх. Медленно. Будто тестировали, насколько далеко можно зайти, прежде чем ребёнок начнёт сопротивляться.

«Что он, мать вашу, творит?!»

Вспышка воспоминаний. Ночные разговоры в приюте. Шепотки. Абсурдные шутки о воспитателе, который «задерживал» кого-то из детей в кладовке. Они с ребятами тогда ржали, придумывая похабные шутки: «С тобой-то такого не случится, Шарп, ты же слишком бойкий». Теперь эти шутки жгли горло пеплом.

Прикосновение было не грубым, но чудовищно неуместным. Мурашки побежали по спине от осознания:

«Он делает это специально».

Живот свело до тошноты.

«Это отвращение? Возбуждение? Нет. Нет-нет-нет. Это не то. Такого не может быть».

— Не трогай меня! — Оливер взвизгнул, вырываясь. Голос звучал яростно, но с дрожью.

Стеклянный пузырёк из контейнера застыл в воздухе на долю секунды, сверкнув в тусклом свете лампы. Оливер намеренно целился прямо в эту чертову, самодовольную физиономию Адама. Его рука дрожала не от страха, а от яростного желания увидеть, наконец-то, трещину в этом ледяном спокойствии.

Но судьба, как всегда, оказалась шлюхой.

Пузырёк пролетел в сантиметре от виска Адама, разбившись о стену с хрустальным звоном. Белый порошок взметнулся в воздухе, оседая на его идеально уложенных волосах.

— Промах, — сухо констатировал мужчина, но веко дёрнулось.

«Он испугался!» Мысль обожгла, но сменилась паникой. Оливер рванул к двери.

— Твой ужин — теперь завтрак, — раздалось вслед, и в голосе появилась лёгкая хрипотца — первый признак нарушенного контроля.

Упавшая вилка звонко ударилась о пол. Адам поднял ее слишком медленно, слишком осторожно. Салфетка в его руке порвалась, когда он сжал ее вместе с вилкой. На мгновение персты сжали металл так, что тонкие зубцы слегка погнулись. Затем — глубокий вдох. Выдох. И вот уже прибор лежал на месте, будто ничего и не было. Только на ладони остались красные отметины от зубцов.

Дверь на чердак захлопнулась. Оливер прислонился к ней спиной, дрожащими пальцами нащупывая несуществующую щеколду — движения слепого, отчаянные и беспомощные. Он вжался в дверь, напрягая каждую мышцу — наивный жест. Казалось, этого будет достаточно, чтобы оттянуть момент, когда придётся думать.

Мысли метались: «Он трогал меня. Не просто касался. Он примерял. Примерял на меня что-то, чего я не хочу понимать».

Кожа на колене, где касался Адам, горела. Он тер рукавом, пока не появилась краснота, но чувство не исчезало. В окне виднелось только его отражение — бледное и размытое.

«Школа…» — мысль прокралась, как коррозия. — «Значит, он всё предусмотрел. Меня записали. Уже есть место, куда я должен ходить».

Но как?

Подделал бумаги? Или у него и правда связи? Он слышал, как шаги замедляются, будто Адам специально выдерживает паузу перед каждым движением. Каждый звук был отчётлив: скрип стула, звон ложки, которую тот аккуратно клал на блюдце, будто расставлял всё по местам после шахматной партии. Мальчик же сжал колени, чувствуя, как ногти уже впились в кожу до боли, но он не хотел этого осознавать. Он должен был быть сильнее. Он должен был сыграть страх, но не показать его. Но он показал.

«Арх… Я дал ему понять, что боюсь. Это плохо. Очень плохо. Теперь он знает, как меня гнуть. Как нажимать. И ведь даже не ударил. Или стоило промолчать? Нет, молчание — это уже проигрыш. Но я, блядь, дрожал».

Он посмотрел на кровать. На удивление, на ней уже лежал матрас — тонкий, жёсткий, как словно вынутый из какой-то старой больницы. Грязно-белый, покрытый пятнами, которые лучше не разглядывать. Видимо, Адам постарался. Рядом валялась сумка с неразобранными вещами.

«И почему он не вернул мне дневник? Зачем вообще взял его? Что там было такого? Она писала про него? Про то, что он делал? Тогда почему он не уничтожил его сразу? Неужели… хочет, чтобы я прочёл? Чтобы я понял? Чтобы узнал, что она знала? Или, может, он просто хочет, чтобы я начал искать — и ошибся? Думал, что он убийца, а потом обнаружил, что это кто-то другой? Или, может, он хочет, чтобы я запутался, потерял веру в свои собственные мысли?»

Голова закружилась. Он ощущал, как внутри растёт комок — не только страха, но и ярости. От беспомощности. От осознания, что он снова попал в ловушку. Не физическую. Хуже. Эмоциональную. Интеллектуальную.

«Я должен думать. Я всегда могу думать. Он считает, что управляет мной. Но я — не такой, как другие. Он ошибается. Он просто не знает, что я уже начинаю видеть его планы. Игры. Но если он считает, что я стану его подстилкой… то он ещё пожалеет, что не оставил меня в приюте».

Он медленно разжал пальцы, посмотрел на красные полумесяцы на коже. Боль вернулась. Реальная. Физическая. И она была хороша. Потому что она напоминала ему: он ещё жив. И пока он жив — он продолжит играть.

Глаза горели от усталости, но едва он их закрывал, перед ним возникало лицо Адама — как навязчивый кошмар, который не отпускает: ветвистые пальцы, скользящие по колену, будто он оценивал плоть; мёртвая улыбка, в которой не было ни капли тепла; пузырёк с порошком, разбивающийся о стену в порыве гнева.

Оливер ворочался на кровати, стараясь найти положение, в котором можно было бы дышать размеренно. Но каждый шорох снизу — скрип половицы, лязг посуды — заставлял его замирать, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже на первом этаже. 

Он прижал лоб к прохладной стене, пытаясь остудить разгорячённые мысли. 

«Нужно придумать что-нибудь колкое. Что-то, что выведет его из себя. Что заставит отослать меня обратно в приют».

Но слова не находились. Обычно они сами рождались в его голове, ядовитые и острые, как бритва Оккамы. Сейчас же мозг был пустым.

«Завтра за завтраком... скажу... Нет, глупо. Скажу... Да чтоб тебя».

Он злился на себя. Впервые за долгое время не мог выйти из круга. Боялся ли он? Да.

Тело стало тяжёлым. Мышцы, словно подкрадывающиеся предатели, начали расслабляться, несмотря на все усилия. Веки потяжелели. Он не должен спать. Ни в коем случае. Но сопротивление было бесполезным.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту — дождь. Капли барабанили по крыше, шепча: «Если уснёшь... проснёшься ли ты вовсе?»