Новоселье

При выходе из «Кадиллака» первое, что услышал Оливер — глухой стук лопаты о землю. Из-за соседского забора показалась темнокожая женщина с пышными, почти белыми волосами, собранными под жёлтую повязку. На ней был старый серый кардиган в пятнах от удобрения и грязные рабочие перчатки. Она держала в другой руке маленькую лопатку, которую только что опустила в грунт. Рядом, невзирая на осенний холод, цвели красные розы.

«Странно, как цветы могут расти в таком месте», — подумал Оливер. «Или она просто знает, как их заставить».

— А вот и наш новый жилец! — улыбнулась она. Губы растянулись легко, даже радушно. Но глаза… остались неподвижными.

«Не совсем добрая старушка. Скорее… наблюдательная».

— Надеюсь, тебе здесь понравится, — добавила она. Тон был тёплым. Но Оливер научился слышать разницу между голосом и правдой.

Адам мягко захлопнул дверь машины и подошёл ближе. Его ветвистые, длинные персты легли на плечи Оливера — не для объятия, а для отметки. Единственное, что мальчик чувствовал — это вес решения, которое уже было принято без него. Соседка это заметила. Мгновенно. Её взгляд задержался на его руках чуть дольше, чем на лице. Затем она перевела внимание на Адама.

— Почему вы всё-таки решились на такой серьёзный шаг? Только две недели назад купили дом, а уже приютили ребёнка.

Адам прищурился. Мальчик видел это — мини-щелчок в уголках глаз, когда кто-то пытается понять, как далеко человек может зайти в расспросах. Он убрал руки с его плеч и сделал шаг вперёд. В этом движении было всё: спокойствие и уверенность.

— Миссис Эванс, это единственное хорошее, что я могу дать ребёнку из приюта, — сказал он спокойно, как будто цитировал клятву. — Я давно хотел создать семью, но моя бывшая жена имела иное мнение. Что ж, пришлось начать всё заново.

Адам пожал плечами, словно вопрос был глупым. Улыбка — слишком мягкая для него. Но она не дошла до глаз. Калитка скрипнула, протестуя против их вторжения. Он первым пропустил Оливера, внимательно следя за каждым его движением. Соседка не стала допытывать, вернувшись к рассаде, аккуратно придавливая землю вокруг роз. Движения были размеренными, почти ритуальными.

Внутри дома пахло свежей краской и плесенью — странный коктейль из новизны и тлена. Старость проступала сквозь новый слой — въевшиеся в стены ароматы не маскировались, а лишь подчёркивали её присутствие.

— Первый этаж — кухня, гостиная, — произнёс Адам, проводя рукой по воздуху. — Ванная пока работает… со своими капризами.

Оливер огляделся. Обои — цветочный узор, давно выцветший, местами вздувшийся, как кожа после химического ожога. Такие же были в приюте, только здесь они казались ещё старше. На полу — прямоугольные следы, где раньше стояла мебель. Кто-то спешно вывез всё, что мог, оставив лишь следы и воспоминания в виде царапин на паркете.

Когда они поднимались на второй этаж, каждая ступенька скрипела. Перед глазами оставался только контур широких плеч мужчины. Оливер моргнул, пытаясь стряхнуть эту пелену. Не помогло. Под ногами всё дрожало — не от хрупкости, а от времени, которое здесь забыли лечить. Сквозь щели в деревянных стенах завывал ветер. Громче, чем в машине Адама. Без музыки Шостаковича он звучал почти человечно. Мальчик шёл за ними по пятам — домашний шум. Не приветливый, но честный. Пыль висела в воздухе, оставляя ощущение назойливой мошки в конце лета. Она лезла в нос и цеплялась к коже. Дерево на перилах было истёртым, с трещинами, хранящими историю. Если прикоснуться слишком сильно — заноза обеспечена. Но юнец не стал убирать пальцы.

«Интересно, этот очка-нос покупал дом в спешке..?» — невольно задумался мальчик.

— А это твоя комната, — Адам указал на вверх.

Чердак.

Люк скрипнул, как крышка батискафа, готового опуститься в темноту. Лестница вела вверх — старая, витиеватая, с перекошенными ступенями. Комната оказалась пустой. Железная кровать без матраса. Только решётка — как в камере. Грязное окно, за которым виднелся сад Зои Эванс, закутанный в осеннюю сырость.

— Временные трудности, — произнёс Адам, стоя внизу. Голос его был искажён расстоянием, как если бы он вылезал не из комнаты, а из чего-то забытого. — В другой комнате пол сгнил, поэтому лучше туда не ходи. Я займусь этим позже.

«Займётся позже? Не потому что ли нельзя войти? Просто он не хочет, чтобы я видел, что там».

Он швырнул сумку на железную кровать. Пружины взвыли под ударом. Пыль поднялась облаком, заставив его моргнуть. На чердаке не было ни одного способа запереться изнутри. Ни замка. Ни ручки. Только окно, которое открывалось, но с высоты второго этажа — шанс прыгнуть равнялся шансу сломать шею.

«Продажные крысы», — подумал мальчик, глядя в дыру люка, где только что исчез силуэт опекуна. Где-то внизу звенела посуда. Он слышал, как чашки касаются блюдца, как ложка ударяет о край кружки. Адам заваривал чай, делая вид, что всё было нормально.

«Джордж Янг? Директор? Они оба знают цену бумагам. Или не знают. Просто слишком долго смотрели в глаза человеку, который не просит».

Сидя на решётке вместо матраса, Оливер начал перебирать лица друзей. Они мелькали в памяти, как плохой сигнал по телевизору — кусками, с помехами.

«Сейчас Сара наверняка сдирает зубами кожицу на указательном и среднем пальце. „Я не нервничаю!“ — врёт она, но я видел, как дрожат её руки. Нолан стоит у разбитого окна в западном крыле. Курит эти проклятые „Richmond“, хотя поклялся бросить после того случая с пневмонией. А Марк...»

Он невольно стиснул кулаки, почувствовав под ногтями въевшуюся сажу от их последнего неудавшегося эксперимента около двери директора.

«Мы вчетвером таскали банки с реактивами под носом у миссис Грэм в подвал. Как смеялись, когда „случайно“ уронили аммиак в её любимый кактус».

— Им будет скучно без меня. Без моих... «сумасшедших идей».

Внезапно в памяти всплыла кладовка — холодная, сырая, где он просидел неделю за последнюю шалость. Миссис Грэм нашла его в подвале, когда снова устроила проверку (потому что Оливер частенько со своими друзьями там проводил эксперименты). Она стояла над ним, будто тень прошлого, и говорила тем же голосом, что всегда звучал как приговор.

— Я не собираюсь тебя спасать, Шарп. Ты сам себя загнал в ловушку.

Он помнил её взгляд — ни капли жалости, только деловитая отстранённость. Она не просто следила за детьми. Она раскладывала их по полочкам. Её пальцы схватили мальчика за ухо и потащили в кладовую, где обычно оставляла непослушных детей (и всегда это был Оливер).

Тот самый дневник девочки, спрятанный за балкой. Почерк — дрожащий, разорванный эмоциями: «Сегодня красивый мужчина с холодными руками снова пришёл. Говорит, скоро спасёт меня от отца...», следующая страница была порвана, но можно было понять то, что на ней было написано большими буквами на всю страницу: «ЛОЖЬ!!!». Она явно была очень эмоциональной. Люди, которые так писали, почти никогда не выживали. Потому что не знали, кому доверяли.

Оливер резко упал спиной на кровать, слишком глубоко в мыслях, чтобы заметить, что на решётке нет ничего мягкого.

— А-а-а… — протянул он, но не только от боли. От внезапного понимания: он рухнул на то самое место, где до него лежал кто-то другой.

«Чёрт. Чёрт!..»

— Точное описание, — продолжил он вслух, повторяя чужой текст, — красивый мужчина с холодными руками, обещания, которых он не держит...

Он невольно скривился. Это похоже на то, как кто-то описал Адама до него. До того, как тот стал его опекуном. Или, может быть, до того, как кто-то вообще понял, что он опасен.

Но был один факт, который никак не давал ему покоя:

«Дом».

Опекун купил его всего две недели назад. А убийство или исчезновение Линды было зафиксировано минимум месяц назад. Может, больше.

Сара говорила об этом с уверенностью тех, кто знает только слухи.

Но в подкорке уже шевелился червячок сомнения даже после откидывания очень важного рассуждения — а что, если Адам и есть тот самый мужчина? Что если та девочка... просто ошиблась?

Таких как я? Почему я вообще оказался в подобном месте? И из-за кого?

Он задержал дыхание, словно боялся услышать ответ.

«Мать даже не пришла в приют проведать меня».

Эта мысль была слишком привычной, чтобы причинять боль. Она уже давно стала частью его жизни. Но сейчас она звучала по-другому. Он только теперь понял: они действительно его бросили. Не просто забыли. А сделали выбор. Представить её было не сложно. Мать в том же потрёпанном платье в цветочек, которое надевала каждое лето. С сигаретой в зубах, её закатывающийся глаза, когда он просил бросить курить. Смеющаяся над какой-то глупой телепередачей, которую он никогда не мог понять. Даже не заметившую, что её сына забрали. Даже не спросившую, куда.

А отец...

Здесь боль ударила острее. Он вспомнил редкие письма — аккуратный почерк, штампы из разных городов. «Скоро вернусь», «Будь умницей», «Это важная работа». Всё ложь. Если бы он действительно искал... если бы хотел найти...

«Если бы он действительно хотел...»

Оливер резко швырнул в стену подушку. 

БАМ!

Из разорванного шва вырвалось облако пыли — седой и древней. Она повисла в воздухе, заполняя пространство, где он чувствовал себя пустым.

Чих прокатился эхом по полупустому помещению. 

Гнев вспыхнул и погас — как спичка, обожжёшься, а толку ноль.

— Ты мог бы догадаться, — пробормотал он себе под нос. — Приют — первое место, куда приходят за ребёнком. Особенно если он твой сын.

Но разве его это волновало? Нет. Ему проще писать письма, чем приехать.

Он поднял подушку и вдруг услышал голос снизу: — Оливер! — Адам звал без эмоций, как если бы читал инструкцию. — Ужин.