Новая жизнь

Общая спальня встретила Оливера скрипом расшатанных пружин и едким запахом хлорки. Похоже, сегодня уборщица всё-таки спустилась с небес — пол блестел так, что оставлял след лишь у пятки его носка.

Кровать у окна, третья по счёту, отличалась от остальных: на металлическом каркасе кто-то вывел формулу — «N-O-La-N + S-Ag-Ra + Mg-Ar-K = взрыв дружбы». А под матрасом, как секрет, прятался уголок тетради с чертежами того, что лучше не видеть воспитателям.

Друзья уже ждали его, расположившись на постели. Сара болтала ногами, медленно раздирая край простыни. Никогда не сидела спокойно. Особенно когда волновалась. Нолан стоял у стены, как всегда — молчаливый, собранный, будто ждал сигнала к действию. Старший брат для всех, даже если никто так не говорил вслух. А Марк сжимал в руках потёртого плюшевого медведя — подарок Оливера на шестой день рождения. Его глаза задавали вопрос первыми: «Ну, как всё прошло?»

— Чёрная дыра зовёт, — пробормотал Оливер, вытаскивая из-под кровати походную чёрную сумку — такую большую, что влезал он сам и ещё Марк. Проверено. Чёрный брезент с треском раскрылся, готовый проглотить его скудные пожитки за семь лет в приюте.

Он швырнул внутрь мятые футболки, выцветшие рубашки, штаны с выгоревшими коленями, но самодельный справочник по химии укладывал бережно. Книга выглядела так, будто пережила лабораторный взрыв — обложка была покрыта пятнами непонятного происхождения, а уголки страниц почернели и были обожжены.

Нолан молча шагнул вперёд и швырнул в сумку потрёпанный детектив.

— Только попробуй не прочесть, — буркнул он, отводя взгляд.

Сара фыркнула, раздирая край простыни. Её тон как обычно выражал недовольство, но в уголках глаз скапливались редкие хрусталики слез.

— Так кто тебя забрал?

Оливер закатил глаза, грубо запихивая в сумку последнюю пару носков, вспоминая, как тот мужчина выглядел выглаженный, даже пыльники или ворсинки на одежде найти было невозможным.

— Психопат с манией чистоты. Подарил мне «Токсикология человека», будто я этого добра в библиотеке не видел. В итоге я её выбросил.

Марк молчал. Он просто сидел, прижимая к себе мишку. Но потом, тихо, едва слышно, спросил:

— Ты... ты вернёшься?

В комнате повисло напряжение. Тяжёлое, как ртуть, плотное, как пар над кипящей колбой.

Нолан стоял, как обычно, в тени, но теперь его плечи были напряжены, а взгляд — точечный. Сара перестала рвать край простыни. Руки замерли. Они все смотрели на него.

Ждали.

Надеялись.

Оливер почувствовал, как внутри всё сжалось — как в тот первый раз, когда случайно смешал кислоту с водой и понял: реакция уже началась. И обратной дороги нет.

«Сказать „да“ — солгу. Сказать „нет“ — они потеряют меня раньше времени».

Его пальцы дёрнули завязки сумки резко, слишком резко — кожа на фалангах побелела, будто он пытался задушить собственные сомнения. Губы растянулись в ухмылке, которую он тренировал перед зеркалом приюта: уголки вверх, левый чуть выше правого, чтобы выглядело естественно.

— Если вернусь... — голос звучал уверенно, но внутри всё тряслось. — То с грохотом, который разбудит даже миссис.

Он щёлкнул пальцами, имитируя взрыв, но звук получился жалким — точь-в-точь как лопнувший мыльный пузырь.

— А пока... берегите свои драгоценные шкуры. Буду присылать письма.

Сара впервые заметила, как солнечный свет падает на пустую кровать Оливера, выделяя выцарапанную им ещё в детстве надпись: «Здесь был ваш король Шарп». Она не знала, что сказать. Поэтому просто положила руку на деревянную спинку — холодную, как всё здесь сейчас казалось ей.

Плечи Нолана напряглись. Он не смотрел на Оливера. Слишком тяжело было это делать. Вместо этого отвёл взгляд в пол — будто там лежал ответ на вопрос, который никто не задавал вслух: «А вернётся ли он?»

Когда Оливер собрал сумку, его рука сама потянулась вперёд — лишь на долю секунды. Потом передумал. Или просто понял, что это бесполезно. Он подошёл к Марку. Молча. Без предупреждения. И положил ладонь ему на плечо. Не сильно. Просто так, чтобы тот знал — ты не один. Что бы ни случилось. Пальцы Нолана были тёплыми. Это удивило даже его самого. Он не был тем, кто обнимал. Кто успокаивал. Кто говорил «всё будет хорошо». Но сейчас он просто был рядом.

Они все знали, что это не навсегда. Но не знали, насколько «не навсегда» станет слишком долгим.

Никто ничего не сказал. Не потому что не мог. А потому что слова всё равно не смогли бы объяснить, что они чувствовали.

Глаза Марка блестели, как стекло под светом — чисто и беззащитно. Он не плакал. Не пытался спрятать лицо. Лишь смотрел. С надеждой, которую ещё не научился прятать.

А Сара делала вид, что её это не касается. Она ковыряла ногтем край простыни, будто искала в ней ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. Но Оливер знал: если бы она могла, она бы закричала. Или разорвала всё вокруг.

Нолан говорил меньше всех. Его взгляд скользил по углу комнаты, будто он не хотел, чтобы кто-то увидел то, что внутри. Но его ладонь так и осталась на плече друга.

Тень Оливера растянулась по стене, пересекаясь с их силуэтами в причудливый узор — на мгновение казалось, будто они снова вместе. Едины. Как раньше. Но шаг — и связь разорвалась.

Коридор встретил бывшего воспитанника скрипом половиц, которые он так и не успел смазать, и запахом теста с рыбой из столовой — последним «прощай» от ненавистного приюта. Иронично, что даже теперь, уходя, он оставлял после себя след.

Вроде бы ушёл — а всё равно где-то рядом.Вроде бы свободен — а всё ещё связан.

Сумка колотила Оливеру по бедру с каждым шагом, подгоняя его к неотвратимому. Он намеренно наступал только на те половицы, что знал наперечет — те самые, что скрипели громче всего.

Из-за дубовой двери доносился разговор:

— Документы в полном порядке, — произнёс чей-то масляный голос. Несомненно, Джордж Янг. — Я буду проверять условия жизни мальчика ежемесячно. Для... гхм... отчётности.

Оливер стоял чуть поодаль, прижимая остатки себя к груди.

«Так вот как это работает. Ты просто... исчезаешь. Кто-то подписывает бумаги, кто-то получает печать, и ты больше не человек. Ты — предмет учёта».

В этот момент ремень сумки лопнул с сухим треском. Несколько склянок, тщательно завёрнутых в носки, выкатились на пол с прозрачным звоном. Одна из них — с синеватой жидкостью внутри — покатилась по паркету, описав дугу, и остановилась прямо у лакированных туфель Адама.

Повисла тишина. Даже директор замер с папкой в руках, его щеки дрогнули.

Адам медленно наклонился. Луч света скользнул по стеклу очков, превратив его глаза в мутные пятна. Его персты — длинные, бледные, с сине-зелёными прожилками — обхватили колбу с хирургической точностью.

— Какая... трогательная небрежность, — прошептал он, поворачивая склянку так, что жидкость внутри забурлила, реагируя на движение.

Директор ахнул, собираясь разразиться гневной тирадой, но Адам поднял ладонь в успокаивающем жесте.

— Не стоит. Мальчики есть мальчики.

Его взгляд скользнул по телу Оливера. Каждый миллиметр кожи, каждую складку одежды он изучал так внимательно, что Оливеру показалось: Адам видел не просто его внешность, а всё то, что пряталось внутри.

— Мы разберёмся с этим... дома.

Он произнёс последнее слово с такой интонацией, что у Оливера похолодели пальцы. Уж очень странным казался этот человек и явно вел нечестную игру с мистером Янгом. В его голосе не было ни капли сомнения или колебания — только холодная уверенность. Словно он уже знал, как всё сложится.

«Это не просто слова. Он знает, что делать. И это пугает меня больше всего», — подумал Оливер, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее.

Документы перешли в руки Адама с неестественной легкостью. Они словно сами прыгнули к нему, как будто знали, что их место теперь там. Директор лишь кивнул, избегая смотреть Оливеру в глаза. Его пальцы постукивали по столу, отсчитывая секунды до избавления от проблемного ребёнка.

Джордж Янг стоял чуть поодаль, не вмешиваясь. Его улыбка дрожала, будто он сам не знал, что делать с ней — то ли спрятать, то ли зашить на лице раз и навсегда. Он не сказал ни слова, но его взгляд говорил о многом: он знал, что происходило. Возможно, даже больше, чем показывал. Но он только кивнул Адаму, когда тот протянул руку за сумкой Оливера.

— Спасибо за сотрудничество, — произнёс Адам, голос его был мягок, почти учтив. Но в интонации скрывалась ледяная уверенность.

Янг отвечал не сразу, однако потом кротко и напряжённо кивнул.

***

Бристоль встретил их хрустящим осенним воздухом, пропитанным запахом опавших листьев и речной сырости. Воздух был плотным, как старая бумага — чуть затхлым, но живым, точно город дышал сквозь силу.

Солнце уже начинало клониться к горизонту, когда они вышли из приюта. Оно мелькало за облаками то и дело, то вырываясь на свободу, окрашивая небо в багровый, то снова исчезая, не решалось остаться. Над головой клубились тучи, беспокойные и переменчивые, точно так же, как и всё внутри Оливера.

У ворот приюта ждал Cadillac Eldorado Brougham бордового цвета — машина с видом прошлого. Лакированный капот отражал серое небо, блестя так, словно был покрыт засохшей кровью.

Оливер медленно поднял глаза на окна приюта. Он искал знакомые силуэты — узкую фигуру Сары, широкие плечи Нолана, маленькую голову Марка, торчащую из-за занавески. Но в стекле отражался только он — одинокий, с сумкой через плечо, будто потерянный кадр из фильма, который никто не собирался продолжать.

Они ушли. Или просто спрятались. Возможно, не смогли смотреть, как он уезжает. Или знали, что если посмотрят — не отпустят.

Адам открыл заднюю дверь с преувеличенной вежливостью.

— Прошу.

Мальчик закатил глаза, швырнул сумку на сиденье и следом прыгнул внутрь. Кожаные сиденья пропитаны дорогим воском и чем-то ещё — лекарственным, чуть горьковатым. Не больничным запахом. Скорее... клиническим. Будто даже воздух там стерилен.

Молчание прерывалось только скрипом кожи при каждом его движении. За окном коттеджи сменяли друг друга, как карты в чужой колоде — аккуратные, подстриженные, безжизненные. Только серая осень обнимала их одинаковые крыши.

На повороте Риджент-стрит классическая музыка внезапно взорвалась в салоне — виолончели Шостаковича, слишком быстрые, слишком резкие, будто кто-то царапал ножом по стеклу.

Оливер дернулся, услышав эти аккорды. Он не был фанатом классики, но это… было другое. Это была боль, обёрнутая в инструменты. Не тихий плач, а резкий, чуть ли не истеричный крик, спрятанный в такты.

Он бросил взгляд на плеер:

«Lady Macbeth of Mtsensk» — Dmitri Shostakovich.

Не самая обычная фоновая музыка для долгой поездки. Оливер не знал, что это за композиция, но сразу понял одно: она не для людей. Она для тех, у кого внутри всё давно сломано, но они ещё не знали, как это назвать.

Адам не выключил её. Не снизил громкость. Просто сидел, чуть прикрыв глаза, словно вспоминал что-то. Или примерял воспоминания на себя, как старую кожу — плотно, безжалостно, до боли.

«Ему нравится это. Ему нравится... как оно режет воздух. Как будто он тоже когда-то был заперт. Только теперь он держит замки».

Музыка стала тише, но не мягче. Теперь это были шаги в темноте. Где-то далеко. Где-то внутри.

Если бы он играл Моцарта или Чайковского — Оливер бы расслабился. Это было бы нормально. Люди любят красивые вещи. Но Адам выбрал то, что ранит. То, что скрежетало. То, что не просило сочувствия — оно его вызывало.

— Я знаю, ты мне сейчас не доверяешь. — глаза опекуна в зеркале заднего вида были маленькими, как у летучей мыши. — Но скоро ты поймёшь: я единственный, кто видит тебя настоящего.

Пауза.

— Твой бунт — всего лишь спазм. Как судорога. Пройдёт.

Оливер вжался в сиденье, словно пытался исчезнуть в щели между спинкой и дверью. Руки сами собой сжались в кулаки. Он не отвечал. Потому что если заговорит — голос дрогнет. А этого нельзя позволить.

Его отражение в окне дрожало на фоне проплывающих коттеджей — бледное и искажённое. Казалось, что чем дальше они ехали, тем меньше оставалось от него самого.

Дом появился внезапно — высокий, двухэтажный, с остроконечной крышей, будто вырезанный из серого неба. Передние окна отражали облака, делая его слепым и безжизненным. Ни единой лампочки в окне. Ни одного следа жизни. Только гладкая, каменная фасадная маска.

Адам выключил двигатель, и тишина хлынула внутрь машины, как вода в бассейн. Холодная. Густая. Знакомая.

«Такая же тишина, когда мать с отцом не уследили за мной...»

— Теперь это наш с тобой дом, — произнёс Адам, растягивая слово «дом» так, точно верил, что мог создать семью. Или переписать её.