Глава 2. Часть 28.

Наставник возвращается на следующий день со дня рождения Мари. Он запоздало поздравляет её с четырнадцатилетнем. Наставник не совсем привычный — бросает задумчивые взгляды, от которых Мари напрягается каждый раз, словно не уверенный в том, стоит ли что-то сказать, либо в том, подходящий ли момент. А старик явно желает ей сообщить о чем-то, что с большой вероятностью Мари не оценит. Он дает срок неделю придумать себе позывной, иначе придумает сам. Мари соглашается, хотя и знает, что проблема не в позывном. Он приглашает её в кафе пообедать совершенно внезапно, заявляя, что ей нужно лучше контролировать магию для прослушивания других. Усиленный слух в общественных местах, где излишен шум, весомый аргумент, чтобы привыкать к громкости. Она уже пару раз проделывала подобный трюк в повседневной жизни, как и рекомендовал наставник, но не слишком сильно, чтобы не оглохнуть или не испытывать перегрузку.

— Мари, знаю подарок запоздалый, но ты заслуживаешь знать всей правды, — говорит Ирвин Кэрри, протягивая флэшку. Он кладет её на стол, рядом с бокалом молочного коктейля с клубникой, заказанным ею. Она моргает, с трепещущим сердцем убирает флэшку в карман кофты и кивает. Атмосфера в кафе приятная и уютная. Мари мельком видела его, проходя мимо, но никогда не была внутри. Официанты здесь добродушные и вежливые, особо радостные видеть господина Кэрри, представившего её своей племянницей. Мари ест пасту с креветками, наблюдая за снегом в окне. Господин Кэрри вне рабочего времени одевается куда лучше, чем его образы офисного работника, хотя и так, и так, он выглядит прекрасно, зная, как сочетать одежду и выглядеть модно. В бежевом свитере и черных штанах с очками на лице и мягкой улыбкой он выглядит даже как то по-домашнему. Понятно, почему официанты и администратор так рады видеть Ирвина. Не секрет, что он выглядит весьма красиво, а Мари не глупая, в искусстве и эстетичности шарит. У неё глаз-алмаз на такие вещи. Может быть. Но не признать красоту человека в списке 5-ти самых красивых людей современности, признанным среди десяти самых популярных журналов, это надо уметь.

— Какова вероятность, что мне не понравиться увиденное? — тут же спрашивает Мари, отпив вкусный коктейль. Ирвин с дрожащими губами и признаками сдерживаемого смеха, протягивает салфетку, получая её недоумение.

— Все сотни процентов. У тебя усы от пены коктейля, — хихикает Ирвин и Мари, сидя с усиленным магией слухом, слышит тихий визг одного из официантов и шиканье официантки. Сдерживая желание закатить глаза, она послушно вытирает рот и вздыхает. — Я пойму, если ты начнешь меня ненавидеть.

— Ой, не нуди, будто ты всесильный, — она всё же закатывает глаза. — Я и так благодарна тебе за всё, что ты для меня делаешь, не смерть же мою ты раскрываешь, всё хорошо.

Отведя взгляд, Мари не замечает, как пустеет лицо господина Кэрри, который поджимает губы.

— ...Почему вы мне помогаете? — тихо внезапно спрашивает Мари, не заметив, как обратно переходит на «вы». Старик молчит, задумчиво смотрит на неё немигающим взглядом. Его губы неодобрительно сжимаются, прежде чем он отвечает:

— Вы ведь знаете, что я с самого начала не был рад и согласен с вашим присутствием в организации, — получив кивок, тот со вздохом продолжает, его взгляд становиться серьезным. — Детям не место на войне, на сражениях. Дети не должны убивать, понимаете? Ты должна радоваться своему детству, провести его так, как сможешь только ты. Но из тебя решили сделать оружие. Я этого не одобряю. К тому же, держать в неведении относительно вашей роли в организации и целей присутствия в ней же глупо.

⊹──⊱✦⊰──⊹

— Мне всего четырнадцать, — шепчет Мари в темноту комнаты, обнимая колени, сидя на кровати, укутанная в одеяло и вспоминая слова старика, звучавшие когда-то. — Мне всего четырнадцать.

Воспоминания о душевных разговорах несут горечь и боль. Печаль разрастается в ней и приобретает необычные формы, переплетаясь с душевной болью и медленно зарождающимся отчаянием. Страх есть. Он где-то там, на затворах сознания, подавленный волей и контролем, отвлекающими маневрами. В одиночестве в доме, который должен стать безопасной гаванью, она задаётся вопросом, позволяя слезам течь по лицу, подавляя приглушённые рыдания от бессилия. Боится ли она умереть? Вернее будет спросить, чего она боится больше: умереть, семья и близкие люди узнают, что она убивала или не смочь защитить родных? Что страшнее?

Свет от экрана ноутбука освещает бледное лицо. Она умрет. Мари умрет, не дожив до восемнадцати лет. Мари не узнает, каким человеком вырос младший брат, как изменятся родственники, двоюродные братья и сестры. Она не сможет наладить и попытаться восстановить разрушенные мосты с родственниками. Легкие горят, разрываются болью, будто в них залили лаву, оставили её медленно сгорать изнутри. Мари судорожно вдыхает воздух, пока в глазах темные пятна и размытость. Она сжимает футболку на груди, пытаясь будто вцепиться в сердце так болезненно стучащее. Глаза жгут, а в носу неприятно щиплет. Мари кусает губы так сильно, что они кровоточат. Нервные смешки срываются с её губ, когда она хватает ртом воздух. Мари смеется тихо, этот смех сотрясает её сгорбленное тело на грани рыданий. Голова пульсирует болезненно, постепенно усиливаясь. Мари смеется тихо до тех пор, пока не сорвется голос и рыдания не покинут её. Мысли хаотичностью скачут из стороны в сторону. Она не думает о глазах скорби и не вспоминает о них, предаваясь горю, настолько сильному, что Мари хочет кричать. Она вжимается в колени, обнимая себя, пытаясь казаться маленькой на этом стуле, сдерживаясь. Мари хватается за волосы, прижав лоб к коленям, она тянет их, чувствуя, как они натягиваются болезненно, но не отрываются от головы. Тихий смех превращается в тихие рыдания. Она поднимает взгляд на экран ноутбука, взирая, пока не заболят глаза. Мари не может перестать рыдать. Сердце стучит и стучит, магия бурлит в ней, подавленная ею. С горем приходит гнев. Она злится так сильно, что магия в ней вспыхивает, окутывает её плотным полотном, давя на плечи с визуализацией голубого плотного воздуха. Мари рассеивает магию, которая вбирается в магические накопители. Она злится на эту организацию, злится на равнодушие взрослых. Она хочет кричать до хрипоты, вцепиться в волосы по-детски или взяться за меч или пистолет и сражаться, сражаться до тех пор, пока не прольется кровь, пока они не заплатить за то, в кого они её превратили. Она злится на саму себя, позволившую себе дрейфовать, что она недостаточно сильна, позволила слабости взять вверх, погрязнуть в жалости к себе даже сейчас. Какова вероятность, что это ложь. Она размышляет о тексте, думает о том, как это повлияет на её и её жизнь, признавая, что Мари больше не сможет совмещать и то, и другое. Ей предстоит выбрать. Этот выбор не будет зависеть от неё. Мари обречена. Она обречена умереть, быть забытой или забыть других. Она орудие извращенного правосудия, нужного только для уничтожения и убийства. Прекрасный цветок с темными лепестками, черный от кончиков лепестков к венчику переходящий в алый цвет. У цветка длинный, тонкий стебель с маленькими темно-алыми лепестками. Раилия в большинстве цветок смерти, сожаления и скорби с запахом гнилых фруктов. В Сумеуре считается цветком убийц. В Терре же считаются цветком печали и горя. В Огниане раилия цветок павших воительниц или молодых дев, погибших в бою или в попытке защиты, а также цветок горечи. Могла ли она быть раилией, обреченной остаться молодой девой, как в Огниане, павшей воительницей, или как в Сумеуре, а может как в Терре, олицетворяя убийцу и печаль. Мари раилия и она тянется к листку бумаге и ручке. Ей четырнадцать и она узнает, что может не дожить до восемнадцати. На экране ноутбука высвечивается файл с информацией о Проектах Мира. Рассвет и закат для агента и закат для неё в любом случае. Рассвет — да здравствует Проект Мира, Небесная тень, идеальное оружие, которому остается только промыть мозги. Закат — прощай Проект Мира, Небесная тень, проект устранение и полное уничтожение. Да, думается Мари, как жаль им, что у неё стоит защита в голове от телепатов. Теперь, разочарование Людока и краткий миг недовольства главы организации — Марлоу Виота Вруза, очевидно и ясно. Пришлось им ждать, а тут осталось немного. Мари не понимает причину мнения старика, что она его возненавидит. Она, не взирая на душевную боль, не испытывает ненависти к нему. Как бы не было ужасно знать о сжатых сроках жизни, Мари благодарна о них знать, чем не знать. Спазм сковывает горло, пока сердце мерно бьётся, спокойствие прохладной волной омывает сознание под утихающие безвкусные рыдания. Слезы медленно кончаются, оставив после себя мокрые щеки и колени. Она поднимает лицо и наблюдает, как дождь постепенно стихает за окном.

На место боли приходит спокойствие и меланхолия. Так ли важно, чего она боится больше? Больше Мари интересует более значимый вопрос, терзающий её разум в любой момент размышлений о себе, коих было не так много и не часто. Доживёт ли она до семнадцатилетия, вопрос на засыпку, ответ, который она узнает через несколько лет. Или не узнает, но будет знать отрицательность по мере наступающей смерти.

⊹──⊱✦⊰──⊹

— Мари, — от имени произнесенных из уст старика необычайно серьезным тоном без грамма той беззаботности Мари чуть не роняет колбу, к счастью не с ядом. Она крепко держит колбу, оборачиваясь так, словно собирается открутить себе голову с сердцем так сильно колотящим, будто она славила припадок.

— Что такое? — обеспокоенно спрашивает она, сверля взглядом спину наставника, который и оборачиваться не спешит.

— Я когда-нибудь просил у тебя что-то? — спрашивает он. От вопроса совершенно неожиданного она теряется. Мари протяжно молчит, не уверенная, что верно услышала, но когда старик продолжает наблюдать в микроскоп, больше ничего не произнеся, она понимает, не слышалась.

— Да, — вспоминается первая встреча, когда он избил ее и приказал покинуть ряды организации, будто бы она могла. — Когда вы меня избили.

— Тот случай? — он растерянно издает мычание, видимо вспоминая. — Ах, да... В тот день мне сказали, что нашли ребенка отвечающего всем параметрам и согласившегося на участие в программе. Что само по себе нелепо. Мне приказано ввести тебя в курс дела, чтобы ты понимала куда попала. Но и тогда я использовал минимум минимума. Дети табу, я, конечно, задел твою детскую гордость, может, нанес несколько психологических травм, пару синяков и ушибов.

— Вы старались минимизировать ущерб? — потрясённо спрашивает Мари, ставя колбу на место и подойдя ближе к старику. — Тогда к чему те громкие фразы? Что я здесь ничего не смогу? Не справлюсь? Что, такой как я, здесь не место?

Обида просачивается в слова, но ей всё равно. Она кусает внутреннюю часть щеки, ожидая ответа, как приговора.

— Так разве здесь места ребенку? Мари, ты тогда была и остаёшься сейчас ребенком в моих глазах. Детям здесь не место, — он поворачивается и серьезно, мрачно и печально взирает на него, будто это наставник направил её во все те миссии и пытался лично сломать её. — Дети не должны убивать. Ты, — он выделяет обращение к ней, что Мари отшатывается, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Ты не должна убивать.

— Но я убила, — тихо шепчет Мари, опустив голову. Слезы капают на носки обуви, стыд за проявление эмоций душит её. Тихий звук и скрип выводит из себя. Она тихо охает, оказавшись в утешающих объятьях.

— Мари, я прошу тебя, доживи до того момента, как я осуществлю весь свой план, — просит Кэрри и Мари задыхается от слез, тихо рыдая, цепляясь за спину, прижимаясь к груди. Когда в последний раз её обнимал кто-то, кто не младший брат? — Доживи до шестнадцати лет, пожалуйста. Доживи. Я сделаю всё, что угодно, но до семнадцатилетия ты станешь свободной от организации.

Ирвин Кэрри подарил ей надежду, такую хрупкую, но прекрасную. За эту надежду хочется цепляться всеми силами и никогда не отпускать, лелеять и наблюдать, как она расцветает.

— Ты сказал мне выбрать позывной, — заявляет Мари, меняя тему, она переводит взгляд на печать, поджимая губы, когда печать разрушается после кропотливого труда вписывания на древнем языке слов. — Агент Мира. Таков будет позывной.

— Не «Небо»? Не «Тень»? — приподнимает бровь наставник. Мари слегка склоняет голову.

— Нет.

— Ты не хочешь, чтобы тебя сравнивали, — утверждает наставник.

— Я не монстр, — отвечает Мари. Господин Кэрри ненадолго хмурится, но выражение лица быстро сглаживается, к счастью, он не задает вопросов.

— Хороший выбор. Громко, но можно сделать отсылку на имя, а не на сам факт того, что ты знаешь о Проекте. Я приму твой позывной и сам сообщу главе. Вопросов, отрицания не возникнет. Я не позволю. Что до команды, то готовься. В течение пяти дней вы познакомитесь лично, — Ирвин усмехается без насмешки. Не ирония ли это? Девушка, чьё существование само по себе было проектом, теперь берет это имя, будто подчёркивая свою роль. Агент всего мира. Или, возможно, агент Проекта Мира.

Постепенно атмосфера лаборатории сглаживается, оставляя место знакомым колкостям и беседам. Наставник умеет объяснять интересно, рассказывает о школьных предметах, проектах, которые курирует и о том, что именно он делает. Мари позволяет себе отвлечься от тяжелых мыслей, оставив размышления о семье и своей судьбе на второй план. На данный момент всё это не важно. Пусть на сердце остается горечь и тяжесть осознания, срок над головой и возможный отчет в календаре, перед ней будто упала пелена. Через четыре года в свое восемнадцатилетние Мари должна занять место Вестника смерти как Небесная тень. Но, она внезапно осознает, что мало знает о самом Вестнике смерти. Он явно не угоден организации, иначе, зачем им вообще делать из Мари преемницу и замену этому агенту? То, что Вестник смерти не пришёл за ней не значит, что он явно доволен ситуацией. Мари больше интересно, почему легендарный агент, про которого другие агенты отзываются с осторожностью и уважением в организации, за шесть лет не подошел к ней? Мари знает, что он вполне себе жив, периодически выполняет миссии от организации, но она никогда с ним не встречалась и не видела. Мог ли наставник как агент Крокус быть знаком с Вестником смерти? Ведь агент Крокус тоже агент не малого калибра, весьма опытен и талантлив. Интересно, встречался ли Ирвин с Вестником смерти и в их сражении кто бы победил?

Бродя по коридорам организации в качестве агента Миры, Мари не ожидает увидеть бывшего куратора, на самом деле единственного — Ирвин наставник, не куратор. Он разглядывает её со сложным нечитаемым выражением, а затем кивает головой, намекая, и открыто приглашая, прогуляться. Мари избегает одного из членов совета, который всегда заставлял её чувствовать себя неуютно, от которого она не раз спасалась с помощью Людока, знал тот или нет, Мари неизвестно. Людок ведет её в тихий коридор, а затем в знакомый пустующий тренировочный зал, в котором она не была год. Он идёт рядом, его шаги отдаются в пустоте коридора. Здесь почти ничего не изменилось за год — те же строгие стены, тот же холодный свет, похожий на все остальные. Только для неё теперь всё кажется немного другим. Или это она изменилась? Мари оглядывает зал с чувством отрешённой ностальгии. На мгновение ей кажется, что прошлое здесь всё ещё живёт в пустом пространстве, в тени у стен, в отблесках ламп на полах. Но призраки прошлого не задерживаются. Меланхолия оказывается внезапной, как и некоторая усталость. Она не боится куратора, как должна была и могла бы. Мари находит это бессмысленным, не знает почему, не знает зачем. Она могла бы желать отомстить за то, что куратор с ней сделал, но что он такого сделал? Людок тренировал её до изнеможения и потери сознания, вбивал ударами ей знания, делал всё, чтобы она стала лучшей, лучше, чем она была и есть. Мари почти вздрагивает, когда он говорит с ней. Не тот человек, которого она привыкла видеть. В его голосе нет обычной жёсткости, нет намёков на скрытое давление. Это настораживает. Его взгляд задумчивый, спокойный и странный. Запоздало Мари осознает, что странность заключается в отсутствии холодности и льда в его глазах.

— Агент Мира, — произносит Людок. Мари чуть поворачивает голову, но не отвечает. Он продолжает, всё так же отстранённо, горечь, слышимая в его голосе так внезапно ощущается. Она вначале думает, что ей кажется, но сознает: это не так. — Новый позывной тебе подходит. Мир это всё, чего ты хотела... То, что можно было сохранить лишь ценой твоей свободы. Что лучше: потеря одного ребенка или сотен детей?

Людок останавливается, оглядывает зал, затем снова смотрит на неё. В его цветных глазах всё ещё та же отстранённость. Что-то вроде меланхолии, знакомой ей. Год назад Мари бы и не могла подумать, что сможет найти общее с куратором.

— Потеряв свободу можно обрести мир, — повторяет Людок, продолжает взирать на неё. Он смотрит тяжело, но не холодно. Больше нет. Будто Людок больше не думает относиться к ней как к инструменту — так она всегда считала, а теперь видит и понимает, что куратор выполнял лишь приказы. Людок... Эта мысль оставляет горечь и опустошение, знание того, что инструментом куратор её и не считал, как бы не показывал всему миру обратного. Что он еще один инструмент и оружие в руках организации, как и она сама. Он переводит взгляд на зал, будто видит что-то, что не видит сама Мари.

— Я сделал из тебя Небесную тень, которую все боятся. Небесная тень, гроза бандитов и преступников, тень смерти, чьи глаза проводник на погибель. Твое имя давно стал синонимом к Вестнику смерти. Я сделал её такой. Я сделал тебя такой, — в его словах не сквозит гордость или хвастовство. Он не говорит как фанатик. Мари не двигается, но чувствует, как что-то в ней сжимается от его слов. Не больно. Не неприятно. Просто факт. Людок тихо вздыхает, будто в этой тишине между ними сквозит что-то большее. Возможно, так оно и есть. — Не Ирвин, не Крокус и не Вестник смерти. Тебя боялись задолго до того, как просочилась информация о том, что Небесная тень приемник Вестника смерти, — спокойно произносит Людок, на мгновение криво улыбнувшись. Он смотрит на неё, но в его взгляде нет ожидания, нет требований. Только та же странная меланхолия, лёгкая, почти невесомая. Как будто прошлое, как будто будущее. Как будто всё сразу. Мари отстранённо заявляет, хоть после долгих раздумий мысленно соглашается с его словами:

— Вы сломали меня.

— Я сделал тебя сильнее. Я сделал так, чтобы ты смогла вернуться домой. Я верю, что Ирвин доведет тебя до идеала. До лучшей версии Небесной тени, — не соглашается, но и не отрицает бывший куратор, но его слова звучат почти как напутствие. Людок открывается ей с новой стороны, неясная горечь от его слов почти как знакомый привкус металла на кончике языка. Мари интересно, что движет куратором? Дело не в зависти по отношению к Ирвину, неразрешенного личного конфликта, отголосок которого она наблюдала год назад. Мари вспоминает про проект и поднимает опущенный взгляд. Мелькает удивление на чужом лице, разглядывающем её глаза. Она не знает, что он находит в её взгляде, но Людок продолжает смотреть в ответ, будто ищет ответы на неразрешенные и невысказанные вопросы. — Ты перестала быть ребенком еще тогда, когда стояла здесь с пистолетом направленным в чужую голову. Нет. Ты перестала быть ребенком в тот самый момент, как был подписан приказ о твоей вербовке.

Куратор не говорит, для кого она перестала быть ребенком. Для него, для организации или для самой Мари. Он... Куратор словно играет роль, неясную странную и искаженную роль, которую как бы не была умна и сильна, Мари никак не поймет. Что она упускает? Что ей не известно? Что Мари не видит?

— Вы угрожали жизнью моего брата, — выдавливает Мари и поджимает губы, невольно слова звучат обвинением. Людок кивает. Он не раскаивается и открыто спокойно заявляет:

— Но это ведь помогло? Я дал тебе стимул вернуться назад, я раз за разом напоминал тебе, ради чего ты борешься и ради чего тебе возвращаться. Если бы ты цеплялась за кого-то другого, если бы якорем был любой другой человек, я бы не говорил о твоём брате.

— Вы знали, что его бы не завербовали? — сдавленно спрашивает Мари и получает в ответ спокойное соглашение:

— Примерно через неделю, как только стало известно, что твоя уникальная ДНК, единственная в своем роде. Твой брат бесполезен для организации, может, это и стало его спасением. Если бы не твоя ДНК и не магия в твоих венах, никто бы не думал о тебе. Фигурное катание не было причиной, но стало следствием. Я не буду просить о прощении, я не раскаиваюсь. Мы не верующие, а организация не храм и не святилища, чтобы молить богов.

— Я понимаю, агент Зефир.

— Удачи с новой командой, агент Мира, — прощается агент Зефир, оставив её в смешанных чувствах. Точно, через пару дней она встретится с командой.