Глава 2. Часть 27.

— Мы не можем больше ждать, — сообщает один из совета «ОВВЗРТУ», министр внутренних дел Розмарина. Он недовольно взирает на Марлоу, от чего складка между бровей становятся более выраженной. Министру пятьдесят лет и он цепляется за свое министерское кресло зубами и руками. Марлоу прикидывает, что будет со всеми, если Ирвин узнает. Он слушает каждого в пол уха, больше размышляя обо всех возможных последствиях. Возможно, можно попытаться изолировать Ирвина? Запереть? Но он прекрасен и сможет выбраться из любой дыры, в которой Марлоу бы его запер. Нет, такие, как Ирвин, будут зубами вырывать победу. К нему нужен более тонкий подход. Любимый муж всё ещё верит ему, что может сыграть на руку. Их отношения остаются тёплыми, даже после того, как Марлоу его не спас во время плена. Что ж, он знал, что Ирвин сам может спасти себя, не раз доказывал это, а обстановка и ситуация тех лет вынуждала чем-то занять Ирвина, чтобы он не мешал. И правильно сделано. Будь Ирвин тогда в организации, дело с агентом Небесной тени осталось бы в мертвой точке, а сам его муж и вовсе бы сгреб агента Небесную тень в свои руки, Людок бы не смог стать ей куратором и закалить, как следует, подготовить почву для проекта, уготовленного Небесной тени. Марлоу вспоминает прекрасные глаза, чарующую улыбку и сильные руки.

— Глава «ОВВЗРТУ» вы слушаете? — недовольно спрашивает другой член совета, влиятельный бизнесмен и один из спонсоров организации. Многие из этих так называемых святых у власти на самом деле не гнушаются темными делами, зная, что из-за их статуса членов совета никто им ничего не предъявит из организации. Эти идиоты думают, что Ирвин, который, по их мнению, любит красоваться и выставлять перед ними свой статус на показ, на деле лишь шавка, тявкающая, но не кусающая. Глупцы не знают, сколько нервов Марлоу и усилий стоило, чтобы Ирвин их всех не поубивал. Может, ему стоило позволить им подохнуть. Смотреть на убийственную красоту Ирвина одно удовольствие. Марлоу отгоняет от себя более темные мысли, он открывает глофон и пишет предложение Ирвину о романтическом ужине, который, понятное дело, перейдет в спальню.

— Нам нужно действовать осторожно и постепенно. Я понимаю ваши опасения. Потому срок «Проекта Мира» отодвигается на шестнадцатилетние агента. Мы переведем её в специализированную школу-интернат, на деле же она будет в организации. Особый статус в её школе благоприятно способствует плану.

— Она ещё не знает о Проекте?

— Конечно, нет. Объект не должен знать, не так ли, Марлоу? — насмешливо протягивает советник, который занимает свою должность в течение тридцати лет, знающий и помнящий о делах прошлого главы организации. Марлоу утвердительно кивает, хотя желание выстрелить в голову Мэрдо растет. Но пока он не может. Как только в его руках помимо Ирвина окажется послушный пёс Небесная тень, то он сможет устранить всех лишних и никчёмных. Совет давно изжил свое. Думающие, что всё идёт по их плану. Им повезло, что их планы совпадают с его целями.

— Как обстоят дела в биологическом плане? — хмурится Йомэр, крупный бизнесмен пятидесяти пяти лет. Марлоу бы посмотрел, как четверка бизнесменов из совета перегрызает друг другу глотки, но, к сожалению, их бизнес в разных сферах и не пересекается. Марлоу остаётся спокоен, мимолётно отслеживая заинтересованное выражение лица у министра внутренних дел Кевьо, который начинает улыбаться. Особо похотливая маслянистая улыбка Магнолия, бизнесмена в сфере туризма, оставляет желание выпотрошить лично. Может тогда бы Ирвин набросился на Марлоу. Мечты, мечты...

— Напомню, что бесплодие объекта не лечится, — не заинтересованно объявляет Марлоу, радуясь, что агент не может иметь детей. Мысль, что эти полоумные захотят заставить её родить ребенка, которого бы потом они обучили с младенчества убийствам, отвратительна. Марлоу не поехавший и не настолько жесток. Подобное он не одобряет, но даже если бы у неё всё хорошо было бы в плане деторождения, Марлоу бы пытался объявить об обратном. Нечего этим похабным ублюдкам класть свои ручонки на агента. Ирвин, узнающий об этом даже до того, как они бы совершили непоправимое, поубивал бы не только весь совет, но и всех в организации. Что приводит к тому, что «Проект Мира» нужно воплотить как можно скорее. Марлоу нужно иметь туз в рукаве против Ирвина, чтобы затянуть поводок навсегда. Насколько он знает, использовать против Ирвина его племянника и старшую сестру бесполезно, тот до сих пор не простил сестру за то, что она бросила его в жестоком доме, хотя и взял на воспитание племянника, пока сестра не пойдет на поправку. Ирвин, когда Марлоу удавалось тонко получить информацию, обычно печально вздыхал, что племянник сплошь разочарование, а сестру он видеть не хочет, но она стала главой благотворительного фонда, поэтому их связывают чисто деловые сложные отношения. Всё складывается в лучшую сторону. Ирвин редко с кем общается хорошо, кроме Марлоу и Небесной тени. Он изолирован своей гениальностью и тяжелым характером, с которым никто не захочет мириться, а если помирится, то Марлоу быстро устранит лишнего. Они до сих пор живут вместе, пускай, что чаще проводят время на работе, нежели дома. Ирвин рассказывает ему о своих проектах, а Марлоу единственный, кроме Небесной тени, у кого есть доступ в организации к лабораториям Ирвина. Его муж звезда медицины и СМИ давно знают, что он в браке, строя догадки кто его партер, что тешет самолюбие Марлоу. Каждый из совета, как бы не презирали якобы Ирвина на деле кучка дрожащих идиотов, боящихся силы и мощи его мужа. Они прекрасно знают, что Ирвин принадлежит Марлоу.

⊹──⊱✦⊰──⊹

На последней миссии Мари потеряла слишком много крови, получив ранение близкое к бедренной артерии. Наставник уехал в Сумеур ещё неделю назад, потому её привычно раскидали на различные миссии. Отрываясь от разглядывания вилки в руках, Мари обращает внимание на младшего брата.

— Мам, пап, а как вы познакомились? — внезапно спрашивает Оливер, вечером за ужином, с интересом приподняв взгляд от тушеных овощей. Он кидает в них самый обезоруживающий взгляд, от которого ни у кого, кроме Мари, нет иммунитета. Мама становится чуть мягче, улыбаясь так, как никогда не улыбнется Мари. Она переглядывается любящим взглядом с папой, которого украшает легкая улыбка, делающего его моложе. Голос мамы теряет сдержанность, становясь нежнее от ностальгии:

— О, это все моя подруга Лилеа. Я с ней тогда пошла на каток, но не умела кататься на коньках, потому, только ступив на лёд, я сбила юношу, которым оказался ваш отец. Лилеа надо мной посмеялась, но ей стало не до смеха, когда мне тут же понравился Ориэл. Мы обменялись номерами, а затем я начала за ним агрессивно ухаживать. Лилеа назвала меня поехавшей, но оно того стоило, да и я ни о чем не жалею.

— А где она сейчас? Я помню, что ты иногда с ней разговариваешь по глофону, но никогда не видел! А почему? — задает вопросы Оливер, махая ногами, что не заметно за столом, но чувствует Мари, когда он пару раз задевает ногой её ноги, а затем посылает ей извиняющийся взгляд. В отместку Мари игриво задевает его ногой, от чего Оливер сощуривается на мгновение, пытаясь достать своей ногой её, но у него не выходит.

— Работает в Огниане, мы часто переписываемся и созваниваемся, хоть и видимся вживую редко. Хотя она обещала приехать на шестнадцатилетние Мари, — улыбается мама и Мари мельком разглядывает её доброе лицо, пытаясь запомнить столь редкий момент. Пусть улыбка не направлена на неё, Мари ценит каждую улыбку, которую видит на лице мамы, надеясь, что однажды станет причиной её улыбки, понимая, что такое маловероятно, а порой кажется невозможным.

— Я находил твои действия довольно милыми, Виолетта, — добавляет папа, чуть усмехнувшись. Мари со сдержанным изумлением наблюдает, как мама смущается словам папы, чуть ударив ладонью в плечо, качая головой. Оливер, вспомнив, что таинственная подруга мамы, благодаря которой познакомились их родители, обещает приехать, воодушевляется:

— Здорово! Мари по скорее бы тебе исполнилось шестнадцать! — он звучит почти обвинительно, от того, что ждать еще целых два года, на что Мари закатывает глаза.

— Помнится, именно из-за тебя, Ориэл, Лилеа уехала в Огниан, — задумывается мама, бросив насмешливый взгляд на папу, Мари тонко наблюдает за разговором родителей, сдерживая желание рассмеяться, когда Оливер переводит взгляд с мамы на папу и наоборот, внимательно слушая так, что едва не роняет картофель с вилки на кофту.

— Не из-за меня, а из-за Дижэза, который добивался её руки восемь лет, — ухмыляется папа. — Мари кстати его уже видела, ты помнишь его? Он смог приехать на твое шестилетие.

— Это тот с длинными волосами, собранными в косу и высотой где-то со шкаф? — чуть наклонив голову вниз, спрашивает Мари, припоминает дядю Ди, которого больше и не видела, хотя он присылает иногда через раз подарки на день рождение.

— Да, это он, — слегка смеется папа и отпивает чай. — Ты его и тогда при первой встречи назвала шкафом, Дижэз не знал, смеяться ему или возмутиться.

Дыра в груди становится меньше, а этот день — 30 авила, она запомнит навсегда. Внимание родителей к ней не сопровождается бессилием, раздражением, усталостью или непониманием и гневом, от чего сердце Мари расцветает, а засыпает она с улыбкой на лице. Той ночью на 31 авила ей не снятся кошмары.

Этот день не отличается ничем от обычных дней. В доме привычная тишина, которая изредка может прерываться громким счастьем и весельем Оливера, если тот захочет чем-то себя занять в гостиной в компании друзей или папы. День рождения наступает быстро. Тот вечер кажется сном, прекрасным сном, несуществующей мечтой, которая ей привиделась. Всё возвращается на круги своя. Отсутствие украшений не становится неожиданностью, как и то, что на столе не стоят салаты или закуски. Родители дарят ей карту миру, которую она затем повесит на стену. Оливер протягивает ручную открытку, которую Мари принимается тут же читать. Она сердечно благодарит семью за подарки, мягко улыбаясь. Мари чуть бледная. Поздравления родителей заканчиваются и начинаются на фразе «С днем рождения». Они рассеяны и больше заняты своими делами и планами. На этот день рождения никого из гостей не будет. Мари не спешит звать одноклассников, знает, те не согласятся, понимает — если согласятся, то маскировка Мари и её ложь раскроется перед родителями. Оливер, узнав, что никто не приедет на день рождения Мари сначала очень удивляется, а потом бросает фразу, что они и не нужны.

— Почему ты такое говоришь? Они наши родственники и семья, Оливер, — хмурится мама и Мари уже ощущает приближение проблем, выпивает сок с ощущением кислоты вместо напитка. Папа выглядит огорченным, посылает извиняющийся взгляд, пытается вербально привлечь внимание мамы, но та слишком сосредоточена на любимом сыне, чем на любимом муже в ожидании ответа. Оливер не теряется и не пугается, расправляет плечи, готовый отстоять свое мнение.

— Если они не считают Мари семьёй и не хотят её видеть, то им не зачем быть здесь. Я не хочу, чтобы наши родственники портили Мари праздник. Этот день её, — хмурится Оливер, прищурившись на маму. — Я знаю, что ты просила приехать дядю Цисса. Мама, не надо. Если приедет он, приедут и остальные. И тогда повторится прошлый год, когда вы все взрослые испортили праздник Мари. Это её день, а не ваш. Вы испортили единственный особый день в году.

— Мари, это твое влияние?! Ты настаиваешь Оливера против семьи?! — в ярости кричит мама, чьи голубые глаза пронзают её тысячью копей. Не знай лучше, Мари бы подумала: мама ненавидит её. А может, так оно и есть. Мари прикрывает глаза, знакомая беспомощность ложится на плечи бархатным одеялом, но холодным, подобно льду. Она встречает недовольство матери, видя, как её тут же воспринимают крайне негативно или считают, что сама Мари воспринимает слова матери в штыки. Она собирается ответить, но Оливер берет слова на себя и такое чувство, что решает в этот день собственноручно вырыть Мари могилу. Папа смотрит устало, выпивает сок с видом, желающий, чтобы там было вино. Его плечи беспомощно опускаются в поражении. Слова Оливера и матери сливаются фоновым шумом в один, их слова похожие друг на друга, воспринимаются полноценными мечами, пронзающими Мари раз за разом. Уши наполняются статическим шумом и Мари, будто и не здесь вовсе, наблюдает за собой и остальными со стороны. Аппетит пропадает, будто его и вовсе не было. Неторопливо пьет сок, механическими отточенными движениями съедает завтрак, благодарит за еду, моет посуду. Мари напоминает Оливеру, что они могут опоздать. Не замечает, как стушевывается мать, ни испуганного голоса Оливера, ни печали отца. Ей кажется, что в собственном доме она чужая, чувство того, что она лишняя, усиливается.

— Ты что-то говорил, Оли? — мягко спрашивает Мари, моргнув, видит, как его губы опускаются вниз. Она не понимает, чем он расстроен, взгляд на родителей ни о чем не говорит. — Если не о чем сказать, я откланяюсь. Мать, отец, благодарю за еду ещё раз. Спасибо за подарки и поздравления.

С коротким кивком Мари уходит. Бессмысленно ожидать чего-то другого. Её лицо остаётся нейтральным и, заглянув по пути в ванную комнату, она встречает пустой взгляд. Усталость давит так, что её колени пошатываются. Мари цепляется за раковину, тяжело дышит. Внезапно становится слишком жарко, слишком тесно в этой одежде, в этой комнате, шум слишком громкий. Губы кривятся, когда она включает воду в кране, вслушиваясь в поток воды, будто находится на вершине колокольни, где колокола не перестают биться уже неделю. Мари умывает лицо ледяной водой, пробивающей по самые кости и не желает никуда идти. Она и выходить из ванной не хочет, остаться бы здесь у раковины, да сидеть или лежать, вглядываясь в потолок или в стены. Мари также хочет оказаться где-то в другом месте, подальше от осуждения, от всего, всё слишком давит на плечи. Она заставляет себя встать, умыться, расправить плечи и сделать равнодушное лицо. Мари выходит из ванной, оставив за дверью ту маленькую часть, готовую сломаться от осуждения родителей, желающую получить любовь и родительскую ласку, которой не достойна. Она собирается в школу, ждет грустного Оливера, бросающую на неё душераздирающие взгляды, будто при нем сбили котенка. Мари наклоняет голову вниз, обращает рассеянный взгляд на Оливера, не задерживаясь ни на чем, спрашивает, стараясь звучать как можно больше спокойнее, не уязвимее и мягче, по возможности. Оливер съёживается.

— Что-то не так?

— Я... Мари мне жаль, я не хотел, правда, не хотел портить тебе праздник. Прости, пожалуйста, — несчастно произносит Оливер на грани слез. Вздохнув, она ощущает себя как отец, уставшей и обессилившей, будто не способна что-либо изменить. Она проводит рукой по его волосам, вздыхая, хлопает слегка по плечу и говорит с легкостью, пока опустошённость давит на неё, готовая раздавить своим весом, притупляя чувства.

— Ты ни в чем не виноват, — говорит Мари. Это так. Он не виноват. Она устремляет взгляд вперед, устало выдыхая. — В любом случае подобное бы произошло, пусть не вечером, не днем, а утром, ничего бы не поменялось. Некоторые вещи остаются неизменными.

В школе её поздравляет Грэм, а затем и Артур, когда отводит в сторону. Он разглядывает её лицо и предлагает плечо для утешения, если она будет в нем нуждаться. Это большее, чем кто-либо мог предложить помимо наставника или Оливера. Мари отвечает уклончиво, но подобного ответа Артуру достаточно, чтобы он оставил её в покое, хотя на уроках Мари порой ощущает его взгляд. Она вспоминает дни рождения до организации. Квартиру, наполненную жизнью и смехом. Счастье, парившее в воздухе. И празднество. Мари вспоминает добрые улыбки бабушек и дедушек, их подколки и поздравления, слова, бабушки Ивы со стороны матери, мамы матери, что Мари её любимая внучка. Она отреклась от неё самой первой. Вспоминать о родителях родителей болезненно, потому как видеть их разочарование равносильно разочарованию родителей и вине дяди Нарцисса, оставляющей ожог, настолько глубокий и невыносимый, что каждый раз ощущается как новый. К этой боли невозможно привыкнуть, оно наполняет оцепенением, но боль не уходит. Она приглушается, но остается. Боль вечный и знакомый спутник Мари, никогда не ушедший от неё в полной мере. Может, отпустив поздравления, подарки семьи, она бы и не поняла, что сегодняшний день, когда ей исполняется четырнадцать лет, является её днем рождения. Особенность праздника для неё пропала давно. Мари бросает взгляд в окно, отстраняясь от бормотания учителя, от привычного умеренного гудения класса и желает быть не здесь и не дома.

Ожог становится сильнее. Какое счастье, что Оливера не было дома, а его отправили в гости к Мими и Нуру, хотя тот явно хотел остаться дома и отпраздновать её день рождения. Слова матери оставляют отрытую рану, накладываются друг на друга в голове, смешиваясь со всеми словами, которые она за всю жизнь Мари говорила ей, они смешиваются с разочарованием бабушек и дедушек, виной дяди Нарцисса, гневом тети Альфии, другими родственниками, страхом и гневом, безразличием и равнодушием двоюродных братьев и сестер.

Ей не больно, она в порядке, просто захлёбывается слезами и душераздирающей обидой. Мари сдерживает рыдания, но слова родителей причиняют боль. Так много боли, что она будто медленно разбивается изнутри на части, которые не собрать и не склеить. Может, в ней вторят эмоции, но обнимая себя руками, пряча лицо в коленях, она сидит на скамейке и не может прекратить рыдать. Чем Мари заслужила подобное отношение? Но как только мысль возникает, она тут же себя сдерживает и напоминает, что заслужила. Мари сама заслужила к себе такое отношение, права была мама. Она сама во всем виновата. И как бы не лила слезы, Мари боится, что ничего не будет возможно восстановить. Она любит их. Она любит семью настолько, что перекрыла себе кислород и перерезала крылья, застрелила призраков-хранителей, а свою добродетель и доброту собственноручно придушила и пристрелила. Мари не знает, сколько сидит так на скамейке, избегаемая, как от сумасшедшей, окружающими детьми и взрослыми. Она слышит, как к ней подходят, но у неё нет желания предпринять возможность реагировать или напрячься.

— Мари?.. — неуверенный шепот, полный противоречия и недоверия, невольно заставляет её поднять покрасневшие глаза на Артура, неловко взирающего на неё. Он выглядит так, будто хочет оказаться где угодно, но не здесь. Верно. Кто захочет видеть её такой слабой и никчёмной. Никто не заслужил. Она вообще не должна находиться здесь на людях и беспокоить своим присутствием прохожих. Вытерев глаза, Мари прочищает горло и хрипло произносит:

— Извини, что беспокою, я уйду, — Мари неловко спрашивает со скамейки, но Артур быстро кладет руку на плечо, прежде чем также стремительно отпускает её, словно обжёгся. Он поджимает губы и хмурит брови, глядя в сторону.

— Пошли, прогуляемся, — а затем обходит её и идёт. Мари стоит, наблюдает, как Артур проходит пять шагов, после лишь требовательно оборачивается. — Не медли! Не наблюдал за тобой скорость улитки.

Для пущей убедительности он показывает пальцем ходьбу со словами «Чоп-чоп-чоп». Закатив глаза, Мари фыркает, быстро нагнав его. Они ничего не говорят. Артур просто ведёт её по городу, по знакомым улицам. Они останавливаются на светофоре, Артур смотрит на красный свет с нетерпением и раздражением от ожидания, а Мари предпочитает разглядывать проезжающие машины. Они переходят дорогу, затем ещё и ещё. Слезы на щеках давно высохли, а тоска на сердце не уходит. Артур вскоре начинает рассказывать про игру, в которую они играли, про новые события в игре, облики и герои, за которых начал играть. Мари слушает, не перебивая. Она позволяет мыслям отвлечься, вспомнить про игру на глофоне, когда Артур внезапно переключается на лор между игровыми героями. Кто кому возлюбленный, родственник или враг, а может даже у них отношения враги и возлюбленные, что делает динамику более захватывающей для Артура.

— Почему они не любят меня? — внезапно спрашивает Мари, когда они останавливаются в одном из парков столицы. Она взирает на блеклое и частично серое небо, потерявшее насыщенные краски, облокотившись на спинку скамейки.

— Уверен, что твои родаки любят тебя, но их проблемы — не твоя вина. Они сами выбрали так относиться к тебе. Не знаю, почему они такие, какие есть, но знаю, что ты не заслуживаешь этого, — хмыкает Артур, неловко похлопав по плечу. — По крайней мере, Оливера любят точно.

— Этого достаточно, чтобы быть спокойной, знать, что он не обделен любовью родителей, — тихо шепчет Мари и, повернувшись к Артуру, наклоняет голову в бок, устремляя уставший взгляд прямо ему в лоб. — С чего ты взял, что я не заслуживаю их отношения? Откуда такая уверенность?

— Потому что это так, Мари. Только глупцы могут посчитать тебя заслуживающей нелюбви семьи, каждый заслуживает любви, — говорит Артур. Будь Мари в более устойчивом состоянии, она бы заметила, что Артур недоговаривает, она бы заметила, что с ним не всё в порядке или то, что его семья не такая, какая должна быть. Мари этого не замечает, как и то, что Артур отводит взгляд, когда произносит подобное. Она отвлекается на проезжающую мимо машину. Когда Мари вновь возвращает взгляд к Артуру, тот продолжает говорить с уверенностью. — То, что вокруг полно глупцов это их проблема. Они сами выбрали выборочную слепоту и видеть лишь тогда, когда им это удобно и выгодно.

— Ты хороший человек, Артур, — кивает Мари, отчего тот возмущенно хмурится, готовый словесно противостоять, но она продолжает говорить. — Благодарю за поддержку, мне правда... Её не хватало, от кого-то еще, помимо Оли и репетитора.

— Он хороший человек? — решает поинтересоваться Артур, видя возможность перевести тему от чувств подальше. Она благосклонно мычит, они проходят в сторону многоэтажных домов, идя по внутренним дворам. Мари печатает сообщение в общий чат с родителями и Оливером, что останется с ночевкой у Артура.

— Да, самый лучший, — признает Мари. Артур разглядывает её серьезно, а затем сухо кивает, уверенно заявляя:

— Ты изменилась. Я рад, что твоя жизнь налаживается.

— Чтобы где-то пришло, нужно чтобы где-то ушло, да? — риторически произносит и хмыкает Мари, а затем чуть улыбается, задавая вопрос. — Не желаешь остаться с ночевкой? Отпраздновать мое день рождение? Подарком будет твое присутствие, Артур.

Видимо, что-то в ней заставляет его согласиться. Он не возражает, когда они меняют маршрут в сторону местожительства Артура, чтобы он захватил свои вещи и одежду. По выходу из подъезда, когда они направляются к Мари на квартиру, Артур протягивает Мари книгу, видно, что её часто читали, но она в хорошем состоянии. Улыбнувшись, Мари благодарит искренне, от чего Артур, смутившись, отворачивается, бурча под нос, что это не сложно. Он подарил ей книгу «Жрецы Солнца» авторства Амелии Франц.