Акт II. Осколки изумрудного сердца

Ла́йбрик с трудом приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение давалось с усилием. Лицо, обычно выразительное и живое, теперь казалось осунувшимся, резкие тени под глазами, слегка потрескавшиеся губы. Он чувствовал себя пустым, не просто уставшим, а вывернутым наизнанку, будто болезнь выскребла из него все силы до последней капли.И тут — аромат.Теплый, насыщенный, что-то съедобное. Желудок отозвался громким предательским урчанием, заставив Тейна судорожно прикрыться одеялом и отвести взгляд.Но стыд длился недолго. Вскоре перед ним появился поднос с... чем-то.Тейн нахмурился, разглядывая тарелку. Там лежала какая-то желтоватая зернистая масса, перемешанная с кусочками... мяса? Овощей? Он ткнул в нее ложкой и поднял бровь.— Это... еда? — спросил он, хотя знал, что ответа не получит.Запах был соблазнительным, но вид... Вид вызывал сомнения. Напоминало то ли корм для скота, то ли просто плохо приготовленное блюдо.Его взгляд скользнул к Леоне, которая явно ждала реакции. Он стиснул зубы, собрав всю свою волю в кулак. Пальцы дрожали, когда он с трудом обхватил ложку. Слишком легкий инструмент, который казался сейчас неподъемным. С трудом зачерпнул немного этой массы, поднял. И тут мышцы предали.Ложка выскользнула из ослабевших пальцев, с глухим звуком шлепнувшись обратно в тарелку. Горячие брызги разлетелись по подносу, несколько капель попали ему на руку, но он даже не вздрогнул. Просто устало уставился на свою ладонь, которая теперь лежала на одеяле, безвольно сжатая в кулак лишь наполовину.— Черт... — прошептал он, чувствуя, как от бессилия сжимается горло.Это было унизительно. В Эльгра́сии он мог часами читать древние манускрипты, не разгибая спины. А теперь... Теперь не мог даже ложку удержать.Он резко откинулся на подушки, закрыв глаза. Может, если не смотреть — все окажется сном?Но тут край постели прогнулся под чьим-то весом. Тейн приоткрыл глаза и увидел, как Леона, не говоря ни слова, зачерпывает нечто из тарелки и подносит к его губам.Первым порывом было отшатнуться. Но он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. И слишком голодным.С минуту он просто смотрел на нее, затем медленно кивнул и открыл рот.Тейн замер на мгновение, ощущая вкус на языке. Это было... странно.В Эльгра́сии еда всегда была функциональной. Безвкусные лепешки, пресное мясо, коренья, которые нужно было жевать до онемения челюстей. Отец считал излишества слабостью.«Наслаждение — враг бдительности».Воспоминания нахлынули. Холодные каменные стены трапезной, пустая миска, в которой даже следы жира считались роскошью. Горький привкус ядов на языке во время тренировок. Запах медовых пирогов, доносившийся с кухни, куда ему вход был запрещен.А теперь...— Ка-ша, — прозвучало над ухом.Тейн замер.Глаза медленно поднялись к Леоне. Она указывала на тарелку, четко артикулируя:— Ка-ша.Губы Тейна непроизвольно повторили движение, будто пробуя форму слова:— Ка... ша...Щелчок понимания. Это не просто еда. Это название. Первое настоящее слово, которое он узнал в этом мире.— Каша, — произнес он уже увереннее, кивая головой, и в голосе прозвучала странная нота, нечто среднее между удивлением и благодарностью.Это было больше, чем просто блюдо. Это был мостик. Первая ниточка, связывающая его с этим чужим местом.Теплая масса обволакивала вкусовые рецепторы мягкой гармонией. Не приторно-сладкая, как те запретные десерты детства. Не пресная, как все, что он знал. Совершенно новый вкус. Уютный, согревающий изнутри.Юноша машинально потянулся за следующей ложкой, но рука снова дрогнула. На этот раз Тейн не стал сопротивляться, когда Леона продолжила кормить его.В уголках губ затаилась странная легкость. Он узнал это чувство. То самое, за которое отец когда-то называл его слабым. Удовольствие. И самое неожиданное — он больше не чувствовал вины за это.— Ничего вкуснее в жизни не ел, — прошептал Тейн.Слова сорвались с губ сами, бездумно, на родном языке.Но по теплу, разлившемуся в груди, он понял — это была чистая правда.С каждой ложкой в теле пробуждалась жизнь. Пальцы постепенно переставали дрожать, туман в голове рассеивался, даже дыхание выравнивалось, больше не цепляясь за ребра короткими рывкамиКогда ложка заскребла по дну тарелки, он невольно склонил голову в жесте благодарности. Леона в ответ протянула ему дымящуюся кружку.Настой обжег губы, но Тейн не отстранился. Горьковатый, с медовым послевкусием, он напомнил ему целебные отвары лекарей, только мягче. Добрее. Без ожидания боли после.— Травяной... чей? — переспросил он позже, когда Леона пыталась объяснить название.Его язык с трудом оборачивался вокруг этих странных звуков. Но в тот момент, пригубив напиток, он просто закрыл глаза, позволяя теплу разлиться по измученному телу.Впервые за долгое время он чувствовал не просто сытость, а заботу, искреннюю, переданную через простую глиняную кружку. И это, возможно, было новее и страннее всего остального в этом мире.Тейн поднял взгляд исподлобья, свел брови в жесткую складку. Его глаза сейчас отражали лишь глухое недоумение.— Ты... очень странная. — Слова вышли тише, чем он планировал, почти шепотом. Пальцы сжали край одеяла, бессознательно мня ткань. — Я вел себя довольно грубо, а ты все равно проявляешь ко мне такую доброту. Не понимаю, зачем. А ты... — руки опустились бессильно, — кормишь. Поишь. Даже переодела, когда я был беспомощным. Почему?Он замолчал, изучая ее лицо в поисках хоть какого-то понимания. Но встретил все ту же мягкую невозмутимость. Леона лишь наклонила голову, как птичка, услышавшая незнакомый звук.«Она даже не понимает меня, — с горечью подумал он. — А если бы понимала? Что бы сказала?»В комнате повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь щелканьем странного механизма на стене. Тейн сжал кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была хотя бы понятна. В отличие от всей этой ситуации. В отличие от ее молчаливой доброты.Ла́йбрик осматривал комнату, взгляд металлически скользил по предметам, словно ища спасительную нить для разговора. Внезапно перед внутренним взором всплыл образ — изумрудная брошь, переданная ему дядей в последний момент.Он резко повернулся к Леоне, глаза расширились.— Ты... — Голос сорвался, будто застрял между желанием спросить и страхом не быть понятым. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались, изобразив нечто похожее на драгоценный камень. — Брошь. Зеленая. Вот такая. — Он ткнул пальцем в воображаемый предмет на своей груди, затем показал на нее, имитируя вопрос.Леона нахмурилась, явно пытаясь расшифровать его пантомиму.Отчаявшись, Тейн вскочил с кровати, голова тут же закружилась, но он проигнорировал это и начал лихорадочно обыскивать комнату. Швырял подушки, тряс одеяло, заглянул под кровать.Внезапно он замер, увидев на столе свою старую, изорванную рясу. Бросился к ней, вывернул карманы. Пусто.— Нет... — прошептал он, и в этом слове было столько отчаяния, что даже без перевода Леона поняла — что-то очень важное пропало.Тейн уже готов был сдаться, опустив голову, как вдруг у самого уха раздался звенящий, как колокольчик, голосок.Сердце екнуло. Он резко обернулся, и лицо тут же озарилось таким облегчением, что, казалось, в комнате стало светлее.На его плече грациозно сидел Ру́вик. Фамильяр хлопал глазками так, будто не понимал, чем вызвал такой ажиотаж.— Ру́вик! — Голос Тейна дрогнул. Он схватил фамильяра, прижал к груди, чувствуя, как маленькое тельце дрожит в такт его собственному сердцу. — Чертов пушистый комок, где ты пропадал?!Ру́вик фыркнул, уж очень обиженно для существа размером с кулак, и уткнулся в щеку Хранителя, словно говоря «Да успокойся ты».А потом — самое невероятное. Фамильяр повернулся к Леоне и продолжил что-то лепетать. На ее языке.Тейн замер, глядя то на фамильяра, то на девушку.«С каких пор ты...»Но Ру́вик лишь щурился, довольный собой. В его глазах читалось: «Что, забыл, на что способен твой собственный фамильяр?»— Думал, ты сгинул... — проговорил Тейн, и в голосе его прозвучала неподдельная тоска.— По всем законам магии я действительно должен был раствориться в твоей душе, — Ру́вик нарочито медленно растягивал слова, — но, видимо, твое упрямство заразительно. Позвольте представиться, миледи. Мое имя Ру́вик, фамильяр этого бестолкового заклинателя. Благодарю за вашу заботу о моем непутевом хозяине.Леона замерла, глаза округлились то ли от шока при виде говорящего... чего-то, то ли от внезапной возможности наконец понять этого странного юношу.Тейн схватил фамильяра и поднял до уровня глаз.— Ты... Ты говоришь на ее языке?! — В его голосе смешались изумление и подозрение. — С каких пор? И почему молчал?!— Честно? Сам не понимаю. Кажется, когда ты бредил в лихорадке, я... впитывал звуки этого мира через нашу связь. — Он вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Странно... Я не просто говорю. Я понимаю. Будто всегда знал этот язык.Тейн ощутил легкий холодок вдоль позвоночника. Это нарушало все известные ему законы магии. Но куда более насущный вопрос вырвался сам:— Ладно, мистику разберем позже. — Он поставил Ру́вика на плечо и твердо посмотрел на Леону. — Брошь. Где она?Фамильяр мгновенно сориентировался и снова что-то забормотал.Леона молча протянула небольшую деревянную шкатулку, взятую с письменного стола. Тейн обхватил ее руками, словно принимая священный артефакт. Крышка открылась с тихим скрипом, и там, на бархатной подкладке, лежала его брошь. Изумруд переливался в свете лампы точно так же, как в тот день, когда дядя вручил ему ее.— Ты сохранила ее... — Голос сорвался, став тише шелеста листьев.Когда он поднял глаза, их взгляды встретились — золотисто-зеленый и небесно-голубой. И в этот миг слова стали не нужны. Леона слегка наклонила голову, и в этом жесте читалось то, что не требовало перевода: «Конечно. Как я могла иначе?»— Благодарю. — Он произнес это на своем языке, но Ру́вик тут же перевел. — Не только за это. За каждую ложку еды. За каждую замененную повязку. За... — Он запнулся, глядя на ее исцарапанные перевязочной тканью пальцы, — за терпение.Фамильяр перевел и последнее, что Тейн добавил уже шепотом:— Когда-нибудь я найду способ отплатить. Клянусь.— Выбирай предложения покороче. Это выматывает, знаешь ли, — недовольно заворчал Ру́вик, но тут же добавил: — Она говорит, что ей ничего не нужно. Она сделала то, что делала... Нет-нет, подожди. — Если бы у него были брови, он бы точно нахмурился. — Должна была. Да, точно. Немного запутался.В комнате повисло молчание. Тейн снова посмотрел на брошь, затем на Леону, и в его взгляде читалось то, что он пока не мог выразить словами.«Я запомню это. Все это».Тейн замер, его взгляд приковался к перебинтованной кисти Леоны. В памяти всплыли обрывки воспоминаний — его дикий взгляд, судорожная хватка, ее сжатые от боли губы.Мысль ударила, как плеть:«Как я мог?»— Сильно болит? — Голос звучал тише обычного, почти виновато.Он взял посох, мирно стоящий подле постели, сел и положил его на колени, словно готовя священный ритуал. Рука с раскрытой ладонью замерла в воздухе между ними:— Позволишь осмотреть?Ру́вик тут же заурчал перевод, и Леона, после секундного колебания, медленно протянула ему руку.Тейн разматывал бинты с такой осторожностью, будто распутывал паутину судьбы. Один неверный рывок — и все рассыплется. Когда повязка спала, он стиснул зубы. Фиолетовые отпечатки его пальцев на ее запястье, легкая припухлость по краям, кожа, воспаленная от слишком тугой повязки.«Это я сделал. Я».Наконечник посоха коснулся ее ладони.— Elmyrius lavelle...Золотистый свет разлился по коже, как теплый мед. Синяки поблекли, затем растворились совсем, но на его собственной ладони проступили те же самые следы, словно чернильная тень.— Теперь мы квиты, — шепотом сказал Тейн, показывая ей свою руку с идентичными отметинами.Он опустил глаза, пальцы слегка дрожали, когда он провел ими по ее ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, будто боялся оставить новый след.— Мне искренне стыдно...На его собственной руке синяк начал меркнуть, как утренний туман под солнцем. Сначала он стал бледно-лиловым, затем желтоватым, и, наконец, кожа вернулась к своему обычному оттенку.Но что-то в его взгляде говорило: даже когда след исчезнет с тела — память о нем останется.Леона осторожно провела пальцами по своей ладони, где еще секунду назад были синяки. Ее глаза расширились не столько от исцеления, сколько от способа. Магия в этом мире явно не была обыденностью.— Она что, никогда не видела процесс исцеления? — прошептал Тейн Ру́вику, наблюдая, как она поворачивает руку под разными углами.— Думаю, дело не в этом...— Тогда в чем?Ответ пришел не в словах, а в движении. Леона внезапно потянулась к Ру́вику. Тейн инстинктивно напрягся, но... Странно.В груди не возникло привычного ледяного укола тревоги. Вместо этого что-то теплое и легкое разлилось под ребрами. Он замер, позволяя ей коснуться фамильяра.Ее пальцы скользнули по тельцу комочка с неожиданной нежностью. Тейн прикрыл глаза. Через связь с фамильяром он чувствовал это прикосновение как отголосок. Теплое, любопытное, чистое. Совсем не то, что он испытывал рядом с Великой Джафи́т. Здесь не было подвоха, лишь неподдельное детское любопытство.Тейн поднял глаза, и мир перестал существовать.Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал между ними, как мост между мирами. Дыхание застряло где-то в горле. Тусклый свет озарил его лицо, и синева радужки на миг сменилась бирюзой. Словно что-то внутри него отозвалось на этот момент, на этот взгляд, на нее. Время остановилось, оставив в этом мгновении только их двоих.Что-то сдвинулось. В мире. В нем. Между ними. И самое странное — он не испугался этого.Бирюзовый отблеск медленно угас, вернув его глазам обычный цвет, но ощущение осталось. Теплое, тревожное и...Прекрасное.