8

     Меня разбудил яркий свет, пробивающийся сквозь веки, словно безжалостное напоминание о реальности. Вселенская тоска накатывала волнами, тяжело оседая на груди. Она не давала подняться, не давала даже пошевелиться. Целый день я пролежала, глядя в стену, застыв в бездействии. Аня пыталась уговорить меня поесть, уговаривала, умоляла, но тщетно. Маша весь день сидела рядом, произнося тихие, успокаивающие слова, которые разбивались о глухую пустоту внутри. Я слышала, как кто-то из свиты Ярослава пришел и увел Веру на очередную проповедь этого поехавшего пастыря. Она ушла надолго, или мне так казалось. В запертом пространстве, в этом мучительном бездействии, время ощущается иначе. Оно тянется, как густой кисель, размывается, растекается, теряя очертания. День и ночь срастаются, образуя одну непонятную массу, иллюзию смены дней, которой на самом деле нет. А сами дни удлиняются, вытягиваясь, искажаясь, пока не превращаются в один бесконечный, мучительный момент — без начала и конца. Вполне возможно, что Веры не было всего десять минут. Мысли метались в голове, возвращаясь то в этот ужасный плен, то в приятные воспоминания с Яном.

     "Ищет ли он меня? Точно ищет! Ян не мог подумать, что я сбежала от него, не объяснившись. Не мог! А значит, он найдет меня! Ян! Найди меня..."Вернувшись, Вера буквально светилась возбуждением. Это скользило в ее голосе, отражалось в жестах, наполняло взгляд фанатичным блеском. Она заговорила — взволнованно, вдохновенно, уверяя, что Ярослав не причинит нам вреда. Что все это — лишь подготовка. Очищение. Спасение. Вера убежденно заявляла, что Ярослав лишь проверяет нашу стойкость, нашу веру. Что все это — испытание перед настоящим освобождением. Ее слова звучали, как манифест, пропитанный пафосом борьбы за свободу, духовное возрождение. Как молитва этих безумцев, настойчиво возвещающая их истину. Вера была готова ко всему, к любым испытаниям, любым жертвам. И ее совершенно не волновало, какой окажется цена этого обещанного освобождения.

     "Господи, бедная, наивная Вера... Она действительно верит этому психопату. Наверное, она влюбилась в него по уши. Или просто полная идиотка. А может, все вместе."Аня и Маша пытались ее переубедить, спорили, доказывали, но Вера стояла на своем, непоколебимая, одержимая. Ее психика, словно сломанная марионетка, перестроила реальность. Из мученицы — в ученицу. Ярослав стал для нее не просто человеком, а наставником, который якобы способен изменить ее жизнь, открыть новые горизонты. Его проповеди о великих идеях, планах и свершениях находили отклик в ее сердце. Она была готова пройти любые испытания. Готова выстоять. Выдержать. Ради идеи своего великого учителя.

     "Дура! Идиотка! Ты даже не представляешь, кто он на самом деле. Он не человек, не чертов учитель, не новый мессия. Он — просто монстр. Монстр, который задурил тебе голову, заставил верить в его слова. А потом сожрет тебя. Сожрет всех нас. Наивная, преданная овечка."

     Но я не могла сказать этого вслух. Вера была слишком увлечена, слишком глубоко погружена в свою веру в Ярослава, чтобы хоть на мгновение допустить иную точку зрения. Я молчала. Люди видят в своих учителях то, что хотят видеть, и никакие доводы не способны разрушить эту картину. Судя по тому, как быстро утихли попытки Ани и Маши переубедить ее, это было далеко не первое проявление фанатичной преданности. Но внутри зародилось сомнение. Я попыталась его подавить, выбросить, замять. Но оно не уходило. Что-то было не так. Но что? Вера не замечала теней, скрывающихся за лучами праведного света. И я боялась. За нее. За всех нас. На что она способна ради этой слепой преданности? И какой ценой это обернется для нас?

     Когда все уснули, я решила встать, хоть и не по собственной воле — физиологическая нужда оказалась сильнее. Удивительная штука — человек: как бы плохо ему ни было, тело все равно требует своего. Почти всегда. Можно отдать Ярославу и его дружкам должное — они заморочились. В дальнем углу комнаты стояла белая кабинка, что-то вроде биотуалета, где можно было закрыться, сесть на подобие бочонка с прикрученным сиденьем и плотно прилегающей крышкой. Несколько минут одиночества. Там не было ламп, и иногда мы заходили туда просто, чтобы дать глазам отдохнуть в темноте. Все мы. Кроме Веры.

     Я провела в этой кабинке, наверное, два часа, погрузившись в раздумья, зависла, уставившись в одну точку, не шевелясь. А потом и вовсе уснула. Но долго поспать мне не дали. Сон разорвался яркой вспышкой света, глаза открылись резко, и я увидела Машу.

     — Прости, я не знала, что тут кто-то есть. Но мне очень нужно...

     Я встала и освободила кабинку, уступая ей место. Вернувшись на свою койку, понимала, что ложиться уже не хотелось. Спина горела тупой болью после жуткой койки, а все тело ныло, словно меня весь день били дубинками. Спустя несколько минут сонная девочка вышла из кабинки, медленно направилась к моей койке, села рядом. Ее взгляд, затуманенный сном, был устремлен в пол. Я чувствовала, что она хочет что-то сказать, но не решается. Поэтому я просто молча ждала.

     — Ты такая спокойная, — наконец сказала Маша.

     — Да брось ты, грохнуться в обморок, а потом зареветь как-то совсем не похоже на спокойствие.

     — Это было всего раз, а в остальном ты вела себя очень хладнокровно. Сперва я испугалась, потому что ты выглядела так, словно попала в свою среду. Но потом я увидела, что это не так. Что ты просто сильная и не тратишь силы на пустые истерики. Твой обморок и слезы в данной ситуации — вполне адекватная реакция.

     — Но вы тоже спокойно уживаетесь в этих условиях.     — Когда я сюда попала, ревела и кричала, пока голос не охрип. В какой-то момент они вынуждены были привязать меня к койке — я билась о стены, разбегалась, врезалась в них. Мне казалось, если не удастся вырваться, лучше убиться самой. Но потом пришло осознание — бесполезно. Аня тоже долго не могла принять это место. Совсем недавно она еще кричала, плакала, ругалась на чем свет стоит, требовала выпустить ее. Теперь она, как и я, притихла.