7

     Мы шли уже знакомым маршрутом, повороты сменяли друг друга в четко выверенном порядке: вперед, налево, затем два поворота направо, снова вперед, еще один поворот направо... Я ожидала, что путь приведет к тому самому кабинету с библиотекой и красными коврами, но внезапно Павел свернул в сторону, минуя привычный коридор. Мы спустились в подвальное помещение, отделанное старой белой плиткой. Она местами потрескалась, пожелтела, словно впитала в себя дух времени и запах сырости. С потолка свисали одинокие лампочки, освещая длинные подземные коридоры холодным белым светом. По обе стороны тянулись плотно закрытые двери, скрывающие за собой неизвестность. Павел остановился у одной из них, взялся за ручку, помедлил несколько мгновений и нажал на нее. Дверь медленно распахнулась, и прежде чем я успела хоть что-то спросить, он легко подтолкнул меня внутрь. Комната была небольшой, обложенной той же белой плиткой и почему-то создавала впечатление стерильности. В центре пола виднелся сток, и только приглядевшись, я поняла, что весь пол наклонен вниз к нему. Прямо над ним висела огромная люминесцентная лампа, заливая все помещение болезненно-белым светом. Из стены торчал кран, к нему был прикручен длинный шланг, напоминающий пожарный, рядом находился вентиль. Помещение казалось странным, лишенным логики, и, главное, я не понимала, для чего оно предназначено. Внутри меня уже ждала Виктория, спокойная, уверенная, с планшетом в руках. Ее пальцы неторопливо перелистывали страницы какой-то анкеты, словно она готовилась к давно запланированному разговору.

     Она схватила меня под руку и провела в центр комнаты. Ее движения были резкими и грубыми. Виктория приказала мне снять одежду, и недовольная моим темпом, начала хватать ее руками и с силой сдирать, подгоняя. Когда я осталась обнаженной, она ногой откинула мою одежду в угол и подошла вплотную. Взгляд впился в мое тело, изучая каждый миллиметр, выискивая любой недочет, любую причину заклеймить меня словом «БРАК» и выбросить на помойку. Сердце стучало бешено, в ушах звенело. Я пыталась понять, что происходит, но мысли мешались, как хаотично разбросанные пазлы, и страх охватывал меня, сжимая грудь. Чувство беспомощности накатывало — внутри росло что-то тяжелое, удушающее, как будто меня тошнило не физически, а изнутри, от самой сути происходящего. Виктория медленно обходила меня кругом, ее движения были размеренными, но напряженными, словно она оценивала, взвешивала, делала выводы, которые известны только ей одной. Я ощущала, как холодный пот собирается на лбу, а внутри поднимается волна паники. Пытаясь произнести хоть слово, я поняла, что язык будто прилип к горлу, не давая мне ни защититься, ни спросить, что ей нужно. Виктория пробежалась взглядом по планшету, а затем перевела его на меня, ее глаза искали что-то, чего я не понимала. Осмотрев тело поверхностно, она сказала мне раздвинуть ноги и терпеть. Я не послушалась. Не хотела этого делать. Но Виктория лишь вздохнула, будто устала объяснять, и спокойно откинула край своей майки, открывая спрятанный за поясом предмет — нож. Это не было демонстративной угрозой, скорее напоминанием, что у нее всегда есть способ заставить слушаться. Я замерла, дыхание сбилось, а внутри разливался ужас, но не от предмета, а от самого факта ее хладнокровия. Она решительно сжала планшет в руках, раздраженно отведя взгляд в сторону, и я поняла — ее терпение на исходе.

     — Это просто осмотр. Это необходимо, и я сделаю это в любом случае, — серьезно проговорила она.

     Я ощутила, как потолок начинает опускаться, надвигаясь прямо на меня, чтобы раздавить, а стены сужаются. Каждый момент тянулся, как вечность, растягиваясь в мучительное ожидание чего-то неизбежного. Единственным выходом оставалась полнейшая покорность этой неизвестности, в которой никакие правила больше не работали. Лампа над головой горела слишком ярко, больно впиваясь в глаза, словно она следила за каждым моим движением. Это не просто освещение — это наблюдение, контроль, безмолвное присутствие, которое не оставляет шанса спрятаться. Я не могла понять, что именно было "необходимо" в этом странном, угнетающем месте, где каждый предмет казался бездушным, лишенным смысла, а каждый человек олицетворял целый легион чертей.

     Виктория двигалась хладнокровно, уверенно, ее шаги были размеренными, полными скрытой силы. Она медленно обошла меня кругом, ее взгляд изучал, высчитывал, оценивал, как будто я — объект, а не человек.

     — Не двигайся, — коротко сказала она, не терпящим возражений тоном.

     Я встала, напрягшись, каждый мускул протестовал, но повиновался. Виктория все еще молчала, но ее действия говорили громче слов. Она пробежалась пальцами по моим рукам, словно проверяя упругость кожи, затем медленно скользнула взглядом ниже, выискивая недочеты, несовершенства, что могут поставить под вопрос мое существование здесь. Я не могла пошевелиться, страх расползался под кожей, холодным эхом отдаваясь в затылке. Ее руки были ледяными, и я впервые ощутила их настоящий вес. Она легко коснулась моей шеи, осторожно надавила на ключицу — короткий тест на гибкость, на реакцию.

     — Дыши глубже, — велела Виктория.

     Я сделала вдох, но он вышел рваным, ненадежным. Она отметила что-то в планшете, затем подняла мою руку, проверяя напряжение мышц, медленно повернула запястье, словно оценивая, достаточно ли я послушна, достаточно ли легко поддаюсь управлению. Лампа над головой горела ослепительно, и я почувствовала, что ее свет не просто освещает, а словно допрашивает меня, требуя ответа. Виктория прошлась вокруг, затем замерла, пристально глядя на меня.

     — Раздвинь ноги, — ее тон был ровным, лишенным эмоций.

     Я не сделала этого сразу, не понимая, что именно она хочет увидеть. Виктория снова записала что-то, затем глубоко вдохнула, будто готовясь к следующему шагу. Она все еще оставалась позади, ее дыхание стало тяжелым, но контролируемым. Я ощутила приступ паники, внутри все протестовало, хотело исчезнуть, раствориться, лишь бы не оставаться в этом холодном, стерильном пространстве. Виктория наклонилась ближе, ее голос был тихим, но бескомпромиссным.     — Лучше не усложняй.

     Подчинившись приказу, я раздвинула ноги. Виктория положила руку мне на спину и настойчивым движением наклонила. Внезапно я почувствовала, для чего нужны были эти странные манипуляции. Она каким-то глупым, и скорее всего, совершенно неинформативным способом обследовала мои половые органы. Это длилось несколько секунд — неприятных, ужасных и болезненных секунд. Ее пальцы проникли во влагалище резко и грубо, пытаясь нащупать что-то. Упершись в шейку матки, она проскользила по ней пальцами, будто убеждаясь в том, что она нормальных размеров и не имеет явных дефектов, после чего также резко выдернула руку. Следующим пунктом проверки стала прямая кишка. Она запустила в меня большой палец, и это движение отозвалось режущей болью. Надавливая, она прощупывала что-то, имитируя движения проктолога. От этих манипуляций мне жутко захотелось в туалет, но я понимала, что говорить об этом мне не следует. Закончив, она сделала несколько отметок в анкетке и схватила меня за лицо. Ее пальцы до боли впились в щеки, разжимая челюсть. Я поддалась и открыла рот. Ощутила себя лошадью или каким-то другим домашним скотом, который выбирают по зубам. Сделав еще две отметки, Виктория сунула планшетку за пояс и направилась к шлангу. Она разматывала его медленно, скидывая целыми кольцами на пол. Казалось, будто это не шланг, а какой-то необычный змей, свалившийся откуда-то и вышедший на охоту. Когда весь он был размотан, она взяла его за стальной наконечник, направила в мою сторону и повернула вентиль. Сильная, ледяная струя воды больно ударила меня в живот. Из-за неожиданного напора воды я согнулась пополам, пытаясь спрятать уязвимые участки тела, все напряжение внутри резко перешло в борьбу с шоком. Виктория, казалось, испытывала удовольствие от этого хаоса, наблюдая за моими реакциями с каким-то злобным удовлетворением. Вода стекала по телу, смешиваясь с холодным потом, вызывая острое чувство уязвимости. Я пыталась затаить дыхание, но страх разрастался, как черное пятно, поглощающее все вокруг. Легкие судорожно хватали воздух, но он казался чужим, не дающим облегчения. Сердце бешено стучало, удары отдавались глухим эхом внутри, заглушая все звуки, кроме монотонного капания воды. Слезы лились ручьями, смешиваясь с каплями, но их невозможно было остановить — как и страх, который пронзал меня изнутри. Весь мир сжался до этого мгновения: плитка под ногами холодная, как лед, стены давящие, словно застывшие в вечном ожидании. Голова кружилась, ноги подкашивались, а разум кричал, что выхода нет. В груди разливался липкий ужас, парализующий каждую мысль, каждый вздох. Меня словно засосало в вихрь, где нет ни верха, ни низа — только безграничное ощущение падения. Я сжимала руки, но пальцы казались чужими, лишенными силы удержать меня в реальности. Вода падала на меня с безразличной настойчивостью, ее ледяные прикосновения усиливали дрожь, делали панический страх осязаемым. Хотелось спрятаться, исчезнуть, чтобы не ощущать это удушающее чувство, но тело оставалось здесь — закованное в собственном бессилии. Я чувствовала себя беззащитной, разрываемой между инстинктом сопротивления и желанием подчиниться. Виктория, казалось, была удовлетворена своим "осмотром", и теперь ее внимание переключилось на шланг. Она начала направлять поток воды, словно изучая, как я реагирую на эту пытку. Я пыталась увернуться, извивалась, прикрывая наиболее нежные и чувствительные места. Она неустанно перемещала шланг, направляя струю туда, где мне было особенно невыносимо. Мой ум пытался найти выход — хоть какое-то оправдание, чтобы устоять перед ее атаками. Но оцепеняющий ужас лишь укреплял ее власть, а внутренняя борьба высасывала последние силы. Каждая секунда тянулась словно вечность, и наталкивала на мысль, что этому испытанию не может быть конца. Вдруг Виктория сделала шаг назад, оставив меня наедине с холодными каплями и собственными мыслями. Ее смех раздался в воздухе, как насмешка над моим положением и моей болью. Это было унизительно и ужасно, но даже в этом безумии я начала понимать: настало время найти в себе искру сопротивления, чтобы разорвать этот замкнутый круг страха и подчинения.Вдоволь насладившись "пыткой" и красочным представлением, она повернула вентиль в другую сторону. Напор воды медленно уменьшался, пока вовсе не захлебнулся в шланге. Она неспешно наматывала тушу резинового змея на крепление, пока я безумно дрожала от холода. Руки и ноги совсем не слушались меня, пальцы скрючились, пытаясь спастись от отморожения, а само тело сжалось, стараясь занять как можно меньше места и как можно плотнее прижать части тела, чтобы попытаться согреться. Челюсть ходила ходуном, стучала и скрипела.

     Я чувствовала, как холодный взгляд Виктории проникает вглубь меня, осуждая и провоцируя одновременно. Она внимательно смотрела на меня, как хищник на свою жертву. Внутри вспыхнуло непонятное чувство — тонкая нить силы и ненависти, пробивающаяся сквозь ужас. За какую-то долю секунды перед глазами пронеслась картинка, как мои пальцы обвиваются вокруг шеи Виктории и с силой сжимаются. Сейчас я мечтала что-нибудь сделать, дать отпор, но я знала, что единственное, чего я этим добьюсь — ее нож перережет мою глотку. В голове метались мысли, словно волны в штормовом море, раздирая мое сознание. Каждый взгляд Виктории, каждая искорка удовольствия в ее глазах подстегивала гнев и страх, но вместо того, чтобы сломаться, я ощущала, как поднимается во мне бунт. Я должна была найти способ вырваться из этого лабиринта ужаса, преодолеть все эти многочисленные унижения.

     Виктория открыла дверь, за которой, держа в руках новый комплект такой же белоснежной одежды, стоял Павел. Они обменялись короткими взглядами, наполненными молчаливым пониманием, и Виктория, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Я слышала ее удаляющиеся шаги, отзвук которых постепенно растворялся в тишине, и страх понемногу отпускал меня. Павел шагнул ближе, протянул мне одежду и молча ждал, пока я, дрожа от холода, натяну ее на мокрое тело.

     — Пойдем, — сухо сказал он, но не со злостью, а будто сам находится в том же положении, что и я.

     — Куда? — спросила я дрожащим голосом.

     — Ярослав тебя ждет.

     "Видимо, Ярослав решил сдержать обещание и закончить разговор со мной. Как бы он ни захотел закончить мою жизнь..."Мы вновь повторили путь по мрачным коридорам, ведущим в логово этого психопата. В начале коридора, ведущего к кабинету, Павел снова остановился и легким толчком заставил меня двигаться дальше. Из-за закрытой двери кабинета доносились приглушенные звуки музыки.

     Войдя в кабинет, я застыла на месте. Ярослав заканчивал сервировку стола, а тишина сменилась звучанием великолепной музыки. Я сразу узнала Абеля Корженевского. Возможно... Это была мелодия Revolving Door. Свет не горел, и лишь два подсвечника с зажженными свечами отбрасывали танцующие в ритм мелодии тени на стенах. Все это казалось неестественным, неправильным и странным, будто горячечный бред. Ярослав, заметив мое появление, обернулся и улыбнулся, но в глубине его взгляда читалось нечто мрачное и тревожное.

     "Неужели этот псих решил устроить званый ужин?"

     — А вот и ты! — с улыбкой произнес он. — Прошу, располагайся.

     Я подошла к столу и опустилась на стул. Ярослав неторопливо поставил передо мной тарелку, аккуратно разложил отполированные столовые приборы — нож справа, вилку слева. Затем он поставил безукоризненно чистый винный бокал и, не сказав ни слова, растворился в полумраке кабинета.

     "Ты можешь схватить нож и хорошенько врезать ему. Он, конечно, всего лишь тупой столовый нож, но если правильно рассчитать силу и место удара, то ты можешь причинить ему немалый вред. Например, в шею. Надо будет ударить сильно и метить в область сонной артерии, но ты можешь как минимум для начала сбить его с толку, а потом продолжить наносить удары. И лучше бить в глаза. Так он пострадает больше, а у тебя будет больше времени, чтобы среагировать и начать действовать дальше" — думала я, пристально глядя на блестящее лезвие тупого ножа.

Ярослав появился внезапно, выкатив из темноты тележку, на которой под серебряными калошами скрывались блюда. Поставив их одно за другим на стол, он нагнулся и достал с нижней полки две бутылки вина.

     "Ну вот, ты упустила идеальный момент для нападения".

     — Красное или белое?

     — Зачем это все?

     — Пожалуй, красное. Великолепное вино. Пять лет выдержки, тонкий мускатный вкус. Тебе должно понравиться, — сказал он, извлекая пробку со знакомым щелчком штопора.

     Он приблизился, вторгаясь в мое личное пространство настолько близко, что я ощутила его дыхание на своей шее. По коже пробежали странные мурашки, вызывая опасное смешение страха и умиротворения. Ярослав протянул руку к бокалу, тонкой алой струйкой наполняя его вином, затем налил вторую порцию и, поставив бутылку в центр стола, небрежным жестом опустился напротив, занимая собственный трон.

     — Я обещал тебе закончить наш разговор. Почему бы не сделать это за ужином? Я выбрал для тебя несколько простых, но по-настоящему изысканных блюд.

     Его рука потянулась к клошам, поочередно убирая их один за другим. Теплый кабинет наполнился потрясающими ароматами, разливаясь по воздуху густыми нотками запеченного мяса, свежих овощей и пряных специй. В ответ на это мой желудок издал протяжный стон, едва сдерживая требовательное урчание. Во главе стола великолепно возвышалась тарелка с румяными запеченными перепелами, покрытыми подрумяненной кожицей, источающими запах маринада из апельсинового сока, розмарина, тимьяна и базилика. Следом открылся салат, овощная и сырная тарелки, а также блюдо с запеченным в мундире картофелем, сохранившим свой аппетитный золотистый оттенок.

     — Попробуй перепела, он тает во рту — чистая магия.Повинуясь его словам и своему желудку, я взяла маленькую тушку и положила ее на свою тарелку. Подняв вилку, я осторожно начала отделять мякоть от костей. Перепел оказался невероятно нежным и сочным, приправы придавали ему неповторимый аромат, насыщенный тонкими оттенками специй. Я закрыла глаза, наслаждаясь каждым кусочком, который таял во рту. Его волшебство действительно ощущалось в каждом укусе. На мгновение я даже забыла, что нахожусь в плену у психопата. Психопата, который уже через пять минут мог бы выпотрошить меня, разрезать на куски и запечь, как этих самых перепелов... а потом наслаждаться вкусом моего собственного мяса.Открыв глаза, я увидела улыбку Ярослава. Он наблюдал за мной, внимательно изучая выражение моего лица, и, кажется, получал удовольствие от моего блаженства. Сделав глоток вина и положив себе немного салата и еще кусочек перепела, он принялся рассказывать о том, как важно наслаждаться мелочами и ценить каждый момент. В нынешних реалиях его слова звучали не просто правдиво, но зловеще, как предупредительный звонок, как предзнаменование чего-то необратимого. Находясь в плену у каких-то психов, без малейшего понимания, к чему это приведет, особенно важно сохранять самообладание и радоваться каждому прожитому часу. Я держала эту мысль в голове каждую секунду. Пыталась верить, что каждое мгновение может стать последним и кто-нибудь ворвется сюда, схватит этих ненормальных и освободит меня.Закончив трапезу, он убрал тарелки, сделал музыку потише и в очередной раз пополнил бокалы.

     — Давай продолжим наш разговор. О чем ты хочешь поговорить?

     — Кто вы такие и зачем все это делаете?

     — Знаешь, мы не какие-то фанатики. Не террористы, не безумцы. Мы — обычные люди, которым однажды пришлось проснуться и признать правду: этот мир больше не принадлежит нам. Мы все работаем, чтобы выживать. Живем по чужим правилам, под чужим диктатом, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство. Нередко сводим концы с концами. А какие-то "большие дяди" и "тети" сидят в своих замках на личных островах и получают деньги не за труд, не за идеи, а просто потому, что уже родились с привилегиями. Твои налоги, твои действия и вся твоя жизнь обогащают их, словно ты лишь инструмент в их игре. Мировое правительство не управляет—оно паразитирует на обычных людях. Они не служат народу. Они играют в политиков, играют в войнушки, мнят себя богами, решающими, кому жить, а кого стереть с карты. И большинство людей покорно склоняют голову, принимая этот порядок вещей. Продолжать выживать и существовать под гнетом? Нет. Это не жизнь. Это рабство в золоченых цепях. Когда меня впервые посетила эта мысль, я постарался засунуть ее подальше и не вспоминать. Но мысли, которые правдивы, не исчезают. С каждым днем все больше злости и обиды наполняло мою голову, пока однажды я не встретил человека, который говорил вслух то, что мы все боимся признать. Я слушал его затаив дыхание. Его слова были огнем, а я наконец понял, что больше не хочу быть пеплом. Но со временем слов оказалось мало. Революция не рождается в теории. Она требует действий. И я решил действовать. Так же, как и тысячи других, кто устал смотреть, как этот мир гниет. Нас много, очень много. Ты даже не представляешь, насколько. Мы бросили вызов этому миру. И ты уже увидела первые признаки. Наша сеть расползлась по всему миру и начала действовать. Мы заставляем их почувствовать страх. Их спокойствие рушится, а с ним — их власть. Мы начали с того, что разрушили их репутации. Политики, судьи, бизнес-магнаты — они привыкли к неприкосновенности. А теперь их имена всплывают в заголовках. Подставы, разоблачения, утечки, грязные тайны — все это оказалось перед глазами публики. Мы заставляли их объясняться, оправдываться, терять влияние. А тем, кто считал себя элитой — самыми богатыми, самыми влиятельными, самыми недосягаемыми — мы показали, что их мир рушится. Их дома горели. Их рестораны закрывались. Их счета блокировались. Люди выходили на улицы с единственным требованием — справедливость. Когда богатые теряли свои привилегии, они впервые узнавали, что значит быть обычным человеком. Но это было не все. Мы брали их — тех, кто строил этот мир на костях людей. Банкиры. Коррупционеры. Судьи, продававшие правосудие. Они исчезали. Но не просто так. Мы заставляли их говорить. Они признавались в своих преступлениях, перед камерами, перед миром. Мы раскрывали схемы, показывали, как они обворовывали людей. И когда они исчезали навсегда, оставалось только их последнее признание. Люди наконец видели правду. И начинали действовать сами. Может, ты читала про обрушения станций Парижского метро? Они стали не просто катастрофой, а катализатором народного гнева. То утро началось как обычное: пассажиры спешили по перронам, спустившись в недра города, в бетонные коридоры, по которым ежедневно двигались миллионы людей. Но именно в тот день Париж вздрогнул. Три последовательных обрушения, произошедших в ключевых точках метро, буквально остановили движение столицы. Паника, крики, затопленные дымом переходы — это был хаос, который невозможно было игнорировать. Но главное произошло не после трагедии, а после того, как по всей сети появились видеозаписи. На них не было угроз, не было злорадства. Только правда. Финансовые махинации правительства, схемы банков, доказательства того, как политическая элита выкачивала деньги из страны, загоняя обычных людей в нищету. Особый упор был сделан на одном транспортном магнате, который и подмял под себя всю инфраструктуру. Он присваивал деньги налогоплательщиков, которые собирались на содержание и ремонт дорог, транспорта, совершал множество преступных махинаций, покупал людей для удовлетворения своих низменных потребностей и был просто жестоким человеком. Регулярно по его вине случались трагедии, но он умело заминал каждую шумиху, подкупая нужных людей и скрывая факты. А сколько невинных рабочих были осуждены и обвинены в кражах и халатности вместо него? Тысячи. Видео разлетелось мгновенно. Люди не просто смотрели — они впервые осознали, как глубоко их обманывали. Протесты начались в тот же день. Толпы вышли на улицы. Они не требовали объяснений — они требовали перемен. Требовали наказания. Полиция была перегружена, силовики пытались контролировать ситуацию, но недовольство росло, как волна, поглощающая все вокруг. Через сутки Париж горел. Баррикады на улицах, лозунги, плакаты, захваченные административные здания. Кто-то назвал это беспорядками. Но те, кто стоял в толпе, знали — это было начало революции. Власти пытались остановить протесты, но было поздно. Они могли отключить интернет, могли перекрыть дороги, могли бросить войска. Но идея уже проросла в сердцах тысяч. Но мало кто догадывается, что это все был лишь план, подстроенный и приведенный в действие нашей сетью. В тот день мы совершили первый крупный акт. Но это только начало. Лондон, Берлин, Нью-Йорк, Москва — мы начнем с крупных городов, не размениваясь на мелочи. Париж был репетицией. Удачной. Теперь мы перевернем весь оставшийся мир. Пламя вспыхнуло, и его уже не потушить.

     — Это все ваших рук дело? Но как? Я не понимаю, — неуверенно сказала я, до конца не доверяя его словам.

     В голове всплывали ужасающие кадры улиц Парижа, охваченных пожарами и наводненных бунтующими людьми. Я видела эту историю в новостях. Каждый источник СМИ пестрел заголовками. А количество погибших в стычках между бунтующими и полицией росло каждый день. Франция всегда отличалась вспыльчивым нравом и любовью к мятежу, но происходящее тогда действительно ввергало в ужас. А теперь Ярослав заявляет, что это их рук дело. Правда ли это? И если это так, тогда... на что еще он способен?

     — Ты чувствуешь, как этот мир рассыпается? Он больше не работает так, как должен. Он устарел. Мы живем по старым правилам, которые должны были защищать нас, но они лишь служат тем, кто уже наверху. Религия и правительства, когда-то создававшие порядок, теперь лишь укрепляют хаос. Они больше не направляют человечество, не ведут его вперед, а только разделяют, заставляют мириться с несправедливостью. Но знаешь, что самое страшное? Люди привыкли. Они продолжают работать, продолжают бороться за крохи, которые им бросают, как будто это все, на что они способны. Но это ложь. Человек — не раб системы. Он не должен бояться говорить, бояться требовать лучшего, бояться мечтать. Мы — не крысы, выживающие в канализациях, мы — те, кто должны творить, строить, направлять мир. В нас заложен потенциал, куда больший, чем просто следование чужим указаниям. Именно поэтому мы начали действовать. Мы показали людям, что перемены реальны, что они могут требовать ответов, могут требовать справедливости. Первый шаг уже сделан — и теперь мир не сможет закрыть глаза на правду. Ты видела, что произошло. Люди проснулись. Они стали задавать вопросы. Они начали понимать, что их жизнь принадлежит им. Мы не разрушители. Мы не мстители. Мы — перемены. И мы уже здесь.

     — Что ты сделаешь со мной и теми девушками?

     — Мы всколыхнули этот мир, и он больше не сможет оставаться прежним. Мы показали людям трещины в системе, заставили их задуматься о главном. Какой мир они хотят? Где они хотят жить — в старом, насквозь прогнившем, или в новом, справедливом? Но есть еще один барьер, о котором мы не можем молчать. Религия. Когда-то она давала надежду, давала опору, напоминала людям, что они равны перед Вселенной и друг другом. Но время изменило ее. Сегодня она стала бизнесом, инструментом власти, способом управлять сознанием. Ты видишь этих пророков, которые говорят о духовности? Но что они делают на самом деле? Они богаты, владеют домами, самолетами, целыми империями. Они берут деньги за веру. Они превратили религию в товар. Но вера — это не рынок. Духовность не должна измеряться доходами. Истинные идеи не нуждаются в финансовых схемах, они принадлежат людям, а не тем, кто решил монетизировать их. Мы больше не будем молчать. Мы разрушим иллюзии, которые мешают человечеству двигаться вперед. При помощи правды. И если потребуется — мы не боимся жертв. Война невозможна без крови. Мир всегда строился на костях. А ты станешь частью этого нового мира. Ты увидишь, как люди начинают понимать. Как они пробуждаются. Как они наконец осознают, что их жизнь принадлежит им.     — Ты псих?

     Он взглянул в мои глаза и засмеялся. Низкий, спокойный смех, будто он знал что-то, что мне было недоступно. Почему-то мне тоже стало смешно, но я приложила все силы, чтобы удержаться от этого странного порыва. Чувства смешались, закружившись водоворотом. Тревога растворилась, как дым, оставив после себя лишь слабый осадок. Страх больше не сжимал горло, не впивался в кожу ледяными иглами. Он остался, но превратился во что-то другое — в интерес. Это одновременно пугало, ведь я должна его бояться, ненавидеть и сторониться, но, с другой стороны, мне почему-то хотелось его слушать. Было в нем что-то неправильное, что-то, что противоречило всей моей логике, но я не могла оторваться. Интерес — это опасное чувство. Он может стать ловушкой, может подменить реальность. Я должна была бояться. Должна была чувствовать отвращение. Но вместо этого я наблюдала. Наблюдала за ним, за выражением его лица, за тем, как он говорил, будто раскрывал мне какую-то великую истину.

     Я ощутила себя психиатром, что сидит напротив пациента, погруженного в свой собственный мир. Слушая его слова, я пыталась понять, насколько глубока эта бездна, в которую он смотрит.

     "Хорошо говорит, складно. Хренов пастырь нового мира".

     — Все мы в разной степени психи, — сказал он наконец успокоившись.

     "Не согласиться с ним в этом невозможно".

     — Этот мир тонет в хаосе, и, возможно, именно такие "психи", как мы, способны его изменить, сломать устаревшие догмы и привести человечество к новому будущему, — продолжил он, снова став серьезным. — Мы не хотим разрушать ради разрушения. Мы хотим освободить. Освободить людей от рабства, в котором они даже не осознают, что находятся. В тени лжи, под тяжестью лицемерия и алчности, они живут, считая это нормой. Но разве это нормально? Разве человек рожден для того, чтобы быть винтиком в чужой машине? Мы можем разорвать эти цепи, вернуть людям право выбора, их достоинство, их мечты о лучшем будущем. Конечно, это не будет просто. Это никогда не бывает просто. Но кто, если не мы? Кто скажет правду, если все вокруг боятся? Кто двинет историю вперед, если большинство только следует по проложенному пути? Мы можем стать голосом перемен. Мы можем стать теми, кто покажет путь. Но чтобы победить систему, недостаточно просто ее ненавидеть. Нужно понять, как она работает, как она манипулирует, как превращает человека в жестокое, слепое существо, ищущее лишь выгоду и наслаждение. Наш мир должен стать единым, цельным механизмом—не машиной угнетения, а организмом, работающим во имя всеобщего блага. Ты должна понять это. Открыться переменам. Очистить разум от навязанных догм и увидеть истину, — он постучал указательным пальцем по виску трижды, будто подчеркивая важность мыслительного процесса.

     Я внимательно слушала его слова, чувствуя, как они проникают в мою душу и вызывают волну эмоций. В глубине души я понимала, что он прав. Что мир нуждается в перемене, что религия и политика стали орудием в руках корыстных людей. И возможно, именно в этом странном союзе "психов" находится сила и решимость изменить этот мир к лучшему. Но я не хочу быть частью этой силы. Не хочу делать выбор в чью-то пользу, лишая себя возможности потом менять точку зрения. И вообще, я всегда считала, что прекрасное свойство этого мира — балансировать на грани. Он всегда находится в состоянии хрупкого равновесия, мира и войны, процветания и разрушения. Высшее мастерство жизни — научиться балансировать над пропастью, идти по жизни, как по натянутому между двух небоскребов канату и идти уверенно, гордо подняв голову. Поэтому я не хотела делать выбор, не хотела позволять Ярославу посеять в моей голове сомнение. Не такой ценой.

     "А какой, собственно говоря, ценой? Ты до сих пор не знаешь, что он планирует, что собирается сделать с вами. Может, он промоет тебе мозги, всучит пояс смертника и отправит в какой-нибудь храм. И тогда виноват будет не он, а твоя внушаемость. А может, это все просто какой-то засекреченный эксперимент военных, и потом тебе сотрут память, отправив домой".

     — Почему ты решил, что я хочу быть частью этого "великого плана" или какого-то "конца"?

     — Увы, но у тебя нет выбора, — он усмехнулся. — Мир меняется, и мы меняемся вместе с ним. Каждый раз, когда случалось нечто подобное, приходилось чем-то жертвовать. И несогласных было много, но они были втянуты в это. Ты будешь благодарна, что оказалась на нашей стороне, на стороне нового мира. Пойми, перемены неизбежны. Не важно, хочешь ты этого или нет. Важно лишь то, какую сторону ты выберешь. Но я лишил тебя мучений выбора, и поверь, ты будешь благодарна. Ты цепляешься за привычный порядок вещей, потому что он кажется вечным, но разве история не доказала обратное? — произнес он, его голос стал мягче, но не менее убедительным. — Разве мир не менялся снова и снова, стирая старые границы и создавая новые?

     — Я не верю в какие-то радикальные изменения, — сказала я, пытаясь сохранить непоколебимость. — Мир существует не первый день. Он видел империи, революции, войны, но всякий раз находил способ вернуться в привычное русло.

     — А может быть, это не возвращение, а просто иллюзия стабильности? — он склонил голову, наблюдая за мной с легкой улыбкой.

     — Но какой ценой? — продолжила я. — Каждый раз подобные тебе терпели неудачи. Вы думаете, что сможете изменить мир, но он упрям, он переживает потрясения, а потом затягивает трещины и продолжает существовать.

     Его взгляд блеснул синими огоньками, и я почувствовала, как он оценивает каждое мое слово, подбирая ответ, который оставит след.

     — Ты права в одном: человек должен сам выбирать свой путь и свои убеждения, — он скрестил руки, откинувшись назад. — Но разве ты правда думаешь, что в этом мире у людей есть настоящий выбор?

     Я прикусила губу. Он слишком уверенно говорил, слишком хладнокровно разматывал нити моих доводов, подталкивая меня к сомнению.

     — Если ты хочешь играть в эту игру и делать вид, что можешь что-то сделать, что ты что-то значишь — пожалуйста, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Но я не хочу быть частью коллективного решения, которое может принести лишь боль и разрушение.

     — Ты не понимаешь, что время индивидуализма ушло. Этот мир больше не принадлежит одиночкам, не подчиняется их воле. Мы связаны. Мы зависим друг от друга. Лишь вместе мы можем разрушить оковы старого порядка и создать что-то по-настоящему свободное. Новый мир, где нет места для лжи, для гнета, для бессмысленной борьбы за выживание. Только объединенные мы сможем построить его. Ты думаешь, что, оставаясь в стороне, сможешь сохранить себя? Что, избегая выбора, ты останешься незатронутой переменами? Нет. Перемены уже начались. Они уже здесь. Рано или поздно они затронут тебя. Рано или поздно тебе придется определить, на чьей ты стороне. Я просто избавил тебя от мучений выбора.

     Я почувствовала, как тревога начинает накрывать меня волнами, как эти волны били меня ледяной водой по щекам, отрезвляя и возвращая в позицию жертвы, сидящей перед своим похитителем. Внутри звучал голос сомнения. Он был тихим, но настойчивым, не позволяя мне принять его слова как истину. Но что-то в них зацепило меня. Я знала: мир может быть лучше. Должен быть лучше. Но не таким способом. Нельзя лишать людей свободы выбора. Нельзя диктовать им, какой должна быть справедливость. Нельзя ломать старое, если новое строится на том же фундаменте. Я опустила взгляд, пытаясь унять хаос в мыслях. Все это было слишком — слишком странно, слишком непостижимо.

     — Я не знаю, что будет дальше, — прошептала я. — Но важно не только изменить мир, но и сохранить человечность. Каждого человека. Его уникальность. Его право выбирать.

     — Ты рассуждаешь так, будто мир — это набор отдельных кусочков, — сказал он, мягко, но твердо. — Но нет. Все связано. Каждое движение отражается эхом.

     Я смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли он верит в то, что говорит, или просто играет роль.

     — Ты уже вовлечена в это, даже если не хочешь этого признавать.Эти слова прозвучали не как угроза, а как факт—спокойный, холодный, неизбежный. Я закрыла глаза, чувствуя, как мысли накатывают, переплетаются, не оставляя выхода.

     — Время покажет, — произнес он загадочно. — Но помни, что ты уже часть всего этого, даже если ты не хочешь этого признавать. Все предопределено.

     Волна эмоций накрыла меня с головой. Злость, тревога, отчаяние — все сразу, тяжелыми пластами, безжалостной лавиной. Я физически ощущала, как эти чувства давят на меня, словно каменная плита. Попыталась вдохнуть, но воздух казался густым, тягучим, будто наполненным чем-то невидимым, тяжелым. Мои мысли метались, словно птицы в клетке — беспорядочно, с отчаянными ударами о прутья, но выхода не было. Гнев медленно поднимался из глубины, горячий, обжигающий, но лишенный выхода. Мне хотелось кричать. Выбросить наружу все это, избавиться от ощущения плена — внутри себя, в этом огромном здании, в его удушающих стенах. Но я лишь сжала кулаки, ощущая, как напряжение дрожит в пальцах.

     "Оставайся непоколебимой. Лея, ты скала. Не выдавай своих эмоций. Как только ты их выдашь — проиграешь. Он сожрет тебя с потрохами" — думала я, пока в сердце зрело отчаяние, словно грозовые тучи, закрывающее солнечный свет, проблески надежды. Чувство беспомощности жгло в груди. Внезапно я почувствовала себя маленькой и обиженной на весь мир. Вспомнились все неудачи, каждая ошибка, каждое предательство, все те моменты, когда казалось, что мир разваливается на куски, все оно обрушилось на меня в один миг. В голове появился самый важный вопрос.

     — Ты не ответил на главный вопрос. Ты убьешь нас?

     — Я вас освобожу, — с улыбкой произнес Ярослав.

     В этот момент мне жутко захотелось врезать ему. Собрать все силы в кулак и стереть эту змеиную улыбку с его лица. Злость овладела мной. Дыхание участилось. Я буквально чувствовала, как она преобразуется в электрические импульсы, разбегается по нервным окончаниям и стремится к мозгу, давая команду "фас". Я сделала движение в его сторону, резкое, порывистое, но до конца не осознавала, что хочу сделать. Ударить? Схватить и попытаться задушить его? И именно в этот миг его взгляд вспыхнул интересом, неожиданным вниманием, будто он предугадывал каждый мой порыв, уже видел картину завершенной.

     — Хочешь мне врезать? Выбить из меня всю дурь?

     Импульс застопорился так и не добравшись до цели, захлебнулся где-то на половине пути, утонув в его спокойном голосе. Я остолбенела, но решимость не исчезла полностью. Она все так же была видна на моем лице и в сжатых кулаках.

     — Хочу, — резко ответила я. — Мне жутко хочется врезать тебе и смазать твою самонадеянную, фирменную улыбку. Бить так долго и так сильно, пока зубы твои не останутся в моих кулаках, вонзившись осколками в кожу. Пока от твоего смазливого личика не останется лишь кровавое месиво, в котором никто из твоих дружков не признает своего лидера.

     — Интересно. Мне нравится твоя решимость. Ты сделала первый шаг. Но ты все равно не ударишь меня.

     "А ведь он прав... Что ты сделаешь? Ударишь его? Даже если ты сможешь каким-то удивительным образом убить его, что ты будешь делать с остальными? Мне кажется, что их тут не четверо, а куда больше. Прячутся как крысы в темных углах, стараясь не издавать звуков и не выдавать своего присутствия. Не уверена, что мировая сеть психопатов существует, но тут их однозначно больше. Вспомнить даже тех, кто шастал в том приоткрытом кабинете. Зря ты сорвалась..."

     — Вот видишь, не ударишь. Мне нравится, как ты раскрываешься. У тебя большой потенциал. Не туши пламя внутри себя, возможно, оно изменит твою судьбу.

     После этих слов Ярослав направился к выходу, оставив меня посреди комнаты, словно расколотую фигуру, пытающуюся собрать себя заново. Я чувствовала себя разобранной на части, чувствовала, что часть его слов все-таки осела в моей голове. В эту секунду я ненавидела себя за то, что я — человек, который умеет слушать и слышать. Человек, который, как и все другие, подвержен влиянию. В другой ситуации я бы только усмехнулась, махнула рукой, может, покрутила пальцем у виска. Но сейчас моя жизнь зависела от него. И как удержаться от того, чтобы не прислушиваться?

     Когда Ярослав вышел, я осталась одна, и тишина комнаты обрушилась на меня, как холодный водопад. Взгляд устремился к окну, где за облаками скрывалось вечернее солнце. В его лучах я искала ответы, пытаясь понять, что же заставило его так говорить. Но внутренний голос шептал, что правды я не найду ни за стеклом, ни в собственных мыслях. Каждое слово Ярослава звенело в ушах. Я думала, как же легко ему это дается, сеять сомнения в сердцах и мыслях людей, переворачивать сознание людей с ног на голову. Он обладал огромным даром убеждения, смазливым личиком и какой-то ужасающе манящей харизмой.

     Через несколько минут пришел Павел. Он не сказал ни слова — просто ждал, словно знал, что мне нужно время, чтобы собраться. Он снова был моим проводником в камеру. Шаги гулко раздавались в коридоре, но казались далекими, словно происходили не со мной. То и дело ему приходилось останавливаться и ждать, пока я догоню его, потому что ноги мои двигались медленно, будто утопая в вязкой реальности. Заплетаясь, спотыкаясь о ровный бетонный пол. Эмоции не просто нахлынули — они разрушали меня изнутри, сжимая, давя, оставляя в пустоте. Хотелось кричать. Разорвать эту тишину, выплеснуть напряжение, стереть следы чужих голосов из своей головы. Хотелось разметать все вокруг. Каждый кабинет, каждый угол этого здания, каждый след, оставленный теми, кто здесь жил, работал, принимал решения. Сжечь. Стереть. Забыть. Но вместо этого я просто шла вперед. И Павел снова остановился, давая мне время, которого не существовало.

     Когда я вошла в комнату, тишина ударила по мне резче, чем любые слова. Девушки уставились на меня. В их взгляде смешалось изумление, тревога и что-то еще — будто они пытались понять, кто сейчас перед ними. Они не ожидали увидеть меня в таком состоянии. Павел молча ждал, пока я войду, затем сухо повернул ключ в замке, и массивная дверь захлопнулась за его спиной. Я села на койку, ощущая, как тело наконец сдается под тяжестью этого дня. Ноги больше не выдерживали. Аня с Машей заговорили сразу, перебивая друг друга, пытаясь вырвать у меня ответы, но я едва слышала их. Мысли проваливались в пустоту. Отчаяние накрыло меня волной, холодной, безжалостной. Бессилие пропитывало воздух, сковывало движения, мешало даже думать. Внезапно Аня подошла ко мне. Она просто молча взяла мою руку. Ее большая ладонь крепко сжала мою, теплая, живая, словно напоминание, что я все еще здесь. Это прикосновение... Мягкое, но уверенное, навеяло воспоминания о таких же руках. О маминых руках. О чем-то далеком, но родном. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Я — с отчаянием. Она — с утешением. И в этой секунде, среди хаоса мыслей, была точка опоры.

     — Все будет хорошо. Прорвемся, — тихо сказала она.     Слезы полились по щекам горячими струями. Я легла, отвернувшись к стене, и наконец позволила эмоциям выйти хотя бы со слезами. Горячая рука Ани лежала на моем плече. Жест поддержки очень важный сейчас, но совсем не успокаивающий. Я чувствовала ее руку, пока обессиленная не провалилась в сон.