Глава 18. То, о чём он умолчал.

Джи вошла в дом, переступив не только порог квартиры, но и саму себя — обновлённую, чуть ошеломлённую, потрясённую этим странным чувством. Сбросила кроссовки пятками — один ударился о стену, второй остался лежать нелепо развернувшись носком к двери — как всегда делает, когда в голове уже совсем другие мысли — и, не раздеваясь, практически обвалилась на диван.

Вытянула руки в стороны, распластавшись, как обмякший пластилин. Наглая, довольная улыбка выбилась сама — она не позволяла себе быть такой уже годы.

Сколько эмоций она прожила за этот вечер... Сумбурное, пьянящее переплетение сначала ожидания, отчаяния, грусти, а потом откровения, неожиданного тепла, странной нежности. Она уже и забыла, что может столько чувствовать. И что самое странное... пробудил у неё эти ощущения никто иной как (по крайней мере так казалось до недавних пор) скупой на чувства Чон Чонгук!

«Побудь для меня человеком, ради которого я буду стараться жить».

Как будто он сейчас стоял рядом и повторял эти слова, тихо, почти шепотом.

— Что ты имел в виду... — пробормотала она в пустоту квартиры.

Она вспомнила, как кричали его глаза с просьбой о близости, которую он сам боялся. И болью.

Видно было, фраза давалась ему тяжело, против его естества — как будто он вынул изнутри что-то запретное и протянул ей в ладонях. Она, конечно, не поняла до конца, что он имел в виду. Она даже не уверена, что он сам понимал.

Джи перевернулась на бок, и взгляд случайно упал на пиджак. Его пиджак. Тот самый, который он велел оставить себе. Висел на спинке стула, аккуратно сложенный, будто его обладатель мог в любую минуту прийти к ней с визитом и попросить вернуть назад.

Джису встала. Медленно подошла, словно могла спугнуть его, как дикую птицу. Пальцы едва скользнули по ткани — и она вздохнула. Ощущение было почти интимным: чуть шершавый материал, тёплый на уровне воображения. Пиджак, который когда-то касался его плеч, обтягивал его спину, помнил его движения.

Ладони прошлись мягким шелестом по подкладке,  затем  заглянули в карман, затем во внутренний. Пальцы наткнулись на что-то плотное, влажноватое, с неровными краями. Бумажка. Скомканная.

Тихо, почти боясь, развернула.

Корявый почерк, неровные чернила, промокшие на сгибах.

Район Сонбук-гу, ул. Помун-ро, 31.

Её рука дрогнула. Брови нахмурились.Нет, она прочла неправильно.Наверное.

Она прочитала ещё раз.

И ещё — потому что мозг отказывался принять очевидное.

Это был её адрес.Её квартирный дом.

Правое ухо уловило приближающуюся знакомую поступь. Рефлекс подействовал моментально: Джису улыбнулась.

Чон Чонгук приближался размеренным ходом локомотива: ничто не задерживает, ничто не сбивает. Лишь когда проходил мимо её стойки, его взгляд заметно смягчился.

— Доброе утро, Джису, — он подарил ей ту полуулыбку, значение которой понимала только она.

Их взгляды секундно столкнулись. И в этой секунде возникло нечто настолько интимное и тихое, что всё остальное — голоса, шаги, шелест бумаги, клавиши клавиатуры — замерло.

Чонгук уже развернулся, собираясь идти дальше, но внезапно остановился, будто внутри сработал невидимый стоп-кран — и он подчинился. Медленно приблизился к её стойке с обеими руками в карманах брюк. Стоял, смотрел, молчал.

Джи почувствовала всю неловкость момента. Она щёлкала по экрану, пытаясь казаться занятою, глаза несколько раз метнулись с монитора на его лицо. Он вообще собирается что-то говорить, или пришёл помолчать над её душой?

Наконец он вдохнул и, будто выбирая максимально безопасное начало, спросил:

— Тебе хорошо спалось?

Она резко моргнула.

— Д-даа, мистер Чон. А... зачем вы спрашиваете?

Так неловко было прыгать с «ты» на «вы», но её мозг уже успел усвоить правило: «в этих стенах он — мистер Чон, мужчина в пиджаке, а не тот Чонгук, который ещё вчера в пол десятого вечера смотрел на неё так, будто впервые увидел творение Микеланджело».

Он улыбнулся с той самой мягкостью, которую она уже научилась читать.

— Просто. Я заинтересован в продуктивности своих работников. А она, как известно, требует хорошего сна.

Что это он делает? Намерен вытащить её из «офисного» панциря? Он только что сыграл первые три ноты и проверяет, узнала ли она мелодию?

И она узнала. Но здесь офис. Поэтому притворилась, что нет.

Его взгляд остановился на её выбившемся локоне, упавшем вперёд на глаза. Она заметила, как меняется его выражение и едва уловимое намерение проросло в жест: он вынул правую руку из кармана...

И он понял, что она поняла. А она поняла, что он понял, что она поняла.

«Не вздумай!»

В следующую секунду она почти комично молниеносно заправила локон за ухо.

Чон уловил этот жест — она хочет контролировать ситуацию— и улыбнулся чуть шире, чем позволяла корпоративная этика. Неспешно убрал руку обратно в карман.

— Там кофейный аппарат сломался. Я знаю место, где можно выпить хороший кофе в обед.

И, не дожидаясь реакции, спокойно направился по коридору в сторону кабинета.

Джи напряженно огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил.

Кажется, все были заняты своими делами. Хотелось бы верить. Хотелось бы верить.

Господин Чон и сам не понимал, откуда берётся это наглое, почти бесстыжее желание рисоваться перед Ким Джису. Как на ринге, в нём боролись сразу два чувства: настойчивый, опасный интерес к её персоне и тревожность, которая тут же поднималась из глубины, когда этот интерес становился слишком сильным.

Его тянуло к ней так, как тянет человека подойти к поверхности замёрзшего озера:красиво, манит, вроде бы надёжно, хочется ступить на лёд — но стоит приблизиться, и уже чувствуешь, как хрупкий лёд трескается под ногами.

И всё же подходишь. Делаешь шаг.А потом ещё шаг.И ещё.

Что же это с ним? Он ещё несколько лет назад похоронил в себе возможность что-то ощущать, превратил себя в скованную глыбу нервов. А тут появилась она и, сама того не понимая, начала его... очеловечивать !!!. Чонгук нутром понимал: эта девушка каким-то странным образом связана с тем кусочком прошлого, от которого он годами бежал.Но его всё равно тянуло.Тянуло именно к ней.

Но Ким Джису ведь тоже — живой человек. А если она ответит ему взаимностью и тоже будет искать его присутствия?..

И хотелось, и кололось.Эта дилемма грызла его с упорством, достойным отдельного диагноза.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ввалился его секретарь Накамото Юта.

— У меня после вчерашнего ринга руки просто отваливаются, — простонал он, падая на диван и накрывая глаза ладонями.

— Кто ж тебе виноват, что ты такой слабенький... — равнодушно отозвался Чонгук, не отрывая взгляда от планшета, продолжая листать условия договоренностей.

Юта моментально приподнял голову и метнул в него возмущённый взгляд.

— Слушай, может, после работы в бар заглянем, а? Пятница же. Позовём ребят из «Ичхон-Тех».

Он имел ввиду IT-компанию этажом ниже.

— Во-первых, — Чонгук поднял глаза и чуть изогнул бровь, — я твоё присутствие еле переношу. Что уж говорить о компании из ещё нескольких человек. - Чонгук посмотрел на Юту и усмехнулся, давая понять, что он шутит. Юта хмыкнул, принял шутку. - А во-вторых, у меня уже есть планы на вечер.

Планов на самом деле не было ни одного.Но он уже двадцать минут прокручивал в голове варианты, как не выглядеть идиотом и ненавязчиво предложить Ким Джису снова встретиться.

— «Планы на вечер», — передразнил Юта. — С каких это пор у тебя появились «несвободные» вечера?!

— Вот с недавних пор и появились, — безмятежно бросил Чонгук.

— Встречаешься с кем-то?

Чон даже не моргнул. Продолжал листать документы на ноутбуке.

— Слушай, — Юта облокотился на перила дивана и стишил голос. - А давай в клуб сегодня, а? Я по девушкам жуууть, как изголодался!

— Накамото, не знал бы я тебя - и вправду поверил бы, что ты страдаешь от нехватки женского внимания.

Юта довольно заулыбался: - Что да то да) Никто не лечит скуку так, как представительницы прекрасного пола ))

- Тоже верно.... - растянул Чонгук, отправляя заверения на имейл клиента. Он хлопнул крышкой ноутбука и наконец посмотрел на Юту. — Так что ты хотел?

- Пфффф.... - фыркнул тот, удерживаясь от того чтобы не закатить глаза. - Я тебе говорю — клуб, бар, что-нибудь!

Но Чонгук в этот момент Неестественно резко для себя подскочил, будто только что вспомнил, что ему надо срочно быть в другом месте.

—  А я уже уже было подумал, что ты всё уяснил... — разочарованно сказал он, закатывая рукава рубашки от духоты.

— Что я уяснил?!

— Что у меня есть планы на вечер, — Чонгук подмигнул ему (и это добило Юту окончательно), после чего поспешил покинуть собственный кабинет.

Они шли медленно — настолько медленно переставляли ноги по дорожке, что казалось, будто само время слегка вязнет в тёплом воздухе парка напротив здания "J&J".

Её ладони держали тёплый картонный стаканчик так бережно, словно внутри не кофе с молоком, а секреты рядом идущего человека. Чонгук шагал рядом, делая всё, чтобы казаться расслабленным: одна рука в кармане брюк, другая — с маленьким стаканчиком эспрессо, который он отхлёбывал так, будто это панацея от всех бед.

Джису сделала первый глоток — и тут же скривилась, как ребёнок, которому дали горький сироп.

— Что? — его брови чуть поднялись, искренне удивлённые, будто она обидела его напиток личным оскорблением.

— Он с сахаром?!

— Ну да.

Её щеки вспыхнули от собственной реакции.Чонгук, прости, я не хотела делать из сахара политическую катастрофу.

Она тут же смутилась, как будто призналась в чем-то странном: — Я... не люблю кофе с сахаром.

Он застыл на секунду, будто это была очень важная информация.

— Правда? — задумчиво протянул он. — Я думал, тебе нравятся сладкие напитки. Кто-то вчера говорил о фруктовом соджу...

Она почувствовала, как уши начинают краснеть.

— Да, но это не касается... горячего. Кофе должен быть чистым. Без сахара.

Чонгук кивнул так, будто она объяснила школьнику философию мироздания.— Хорошо. Буду знать.

Она украдкой взглянула на него: зачем тебе это «знать»? Зачем помнить такие мелочи? Просто вежливость?

— Купить без сахара? — предложил он, чуть подвинувшись ближе.

— Нет-нет! Всё нормально! Мой организм переживёт одну ложку сахара, не рассыпиться, обещаю.

Он усмехнулся уголком губ.И Джису поймала себя на мысли, что эта маленькая усмешка оказалась куда вкуснее, чем её капучино.

Однако...Джи огляделась по сторонам, как контрабандист проверяет, нет ли хвоста.

— Мистер Чон, вы уверены, что сотрудники нас не увидят? Ещё скажут... сами знаете что.

Он хмыкнул.

— На мне сейчас нет микрофона. Можно просто Чонгук.

— Да мало ли что...

— Думаю, работники слишком голодные, чтобы следить, кто, куда и с кем идёт.

— Ооооо, ты плохо знаешь своих сотрудников, — возразила она, мотнув головой.

— Отнюдь. — Он снова сделал глоток эспрессо. — Обсуждают все и всех. Я знаю.

— Вот именно! Тебе-то ничего не будет, а меня растащат по кускам в курилке. Слушай потом пересуды за спиной...

Он остановился. Повернулся к ней. Сказал ровно, почти серьёзно:— Не переживай. Если что — я лично пресеку. Не давать ходу слухам — одна из моих любимых дисциплин.

Легко ему говорить. Он — неприступная крепость. Она — просто ещё одна букашка-работник в штате.Но почему его слова прозвучали так... успокаивающе?

Они ещё пару секунд слушали гул парка: смех студентов, лай собаки, тонкие колёса самокатов, шуршание листвы. И в этом шуме перед глазами всплыло: неоновый зал, его рука возле её лица, его большие черные глаза, поглощающие всё вокруг словно Чёрная дыра, его странная, опасная, нежная фраза.

Господи...

Она сама вдруг нарушила молчание:

— Можешь объяснить, что ты имел в виду вчера вечером?

— Какие именно слова? Мы много о чём говорили.

— Ну... — она уставилась в свой стакан, будто там было написано правильное продолжение. — Ты попросил меня стать для тебя человеком, ради которого ты будешь бороться... даже если тебе самому это не надо.

Чонгук слегка улыбнулся: надо же, она помнит каждое его слово.

— Я сказал ровно то, что хотел сказать. Не люблю двусмысленные фразы.

Он секунду колебался, словно сдерживал внутри что-то, что он не был уверен, стоит ли выпускать наружу.

— Это не приказ руководителя. Это просьба человека... к человеку.

Пауза.

— Понимаешь... — он снова запнулся. — Я давно перестал... искать смысл просыпаться, искать причину проживать ничем не отличающиеся друг от друга день за днём.

Она резко подняла глаза.

Он тоже обернулся к ней.— Ты искренний и простой человек, Джи. Можно я буду называть тебя Джи?

Она чуть не подавилась своим капучино.

ГОСПОДИ. ЧОН ЧОНГУК ПРОСИТ РАЗРЕШЕНИЯ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ДЖИ. ВПЕЧАТЛЕНИЕ, ЧТО ВСЕЛЕННАЯ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ПРЯМО ЗДЕСЬ УМЕРЛА.

«Сохраняй лицо, сохраняй лицо... не смей улыбаться, Джису!»

— Конечно! — Её голос дрогнул, предав с потрохами всю её внутреннюю панику. — Конечно. Это ведь очень по-...дружески.

Он принял её слова всерьёз. Кивнул. Продолжил:

— Может, это звучит пафосно... но моё нутро говорит, что ты тот человек, ради которого можно попытаться зажить иначе.

Она перестала дышать.

— И... я чувствую... — он сделал жест рукой, коснувшись места на груди и посмотрел вперёд, будто на что-то далёкое. — Я чувствую, что нас объединяет не только настоящее. Но и прошлое.

Она замерла. В голове прозвенел тихий, но отчётливый колокол смятения: «Это он сейчас о чём вообще?» Пьёт свой горький эспрессо и доверяет ей понятные только ему вещи.

Джи ответила:

— По правде, мне тоже очень приятна твоя компания.

Она повернулась к нему на пол-оборота — мягкая дуга её улыбки, чуть щурящиеся глаза, светлая простота лица — и Чонгук поймал себя на том, что его сердце делает тот самый «трррр», как старая колонка сопротивляется и дрожит, когда даешь ей слишком громкий бас.

Но он ничего не сказал, просто сделал вид, что внимательно следит за тем, как её ноги переступают через бордюр.

Хах, знал бы он, что она сама внутри сжалась: «Джи, посмотри правде в глаза. Тебе хочется его разгадать...»

Этого одинокого, странного парня, который прячет под рубашкой цветные тату и время от времени заставляет её мозг отключаться на неопределенное время, когда смотрит на неё своими стеклянными черными глазами.

«И да, это пугает. И заводит. Одновременно».

— ...Только давай пообещаем друг другу, что не будем увиливать от вопросов, — добавила она.

Чонгук кивнул. А вот глаза сказали честнее: Да, конечно. Щас. Прямо разбежался излагать душу. Джи сразу поняла: врёт, зараза.Ну или, если мягче — подстраховывается.

Тогда она решительно протянула мизинец:

— Хоть раз «сыграем» на моих правилах.

Он посмотрел на её мизинчик сверху вниз, как на что-то... ну, детсковато-нелепое, будто она предложила подписать договор кровью.«Господи, ну нельзя же быть таким серьёзным...» — мысленно закатила глаза Джи.

Но Чон всё-таки подался вперёд, слегка отвернул голову, будто стеснялся даже самого жеста, и скрепил их мизинцы.Тёплый, сухой, уверенный захват.Совершенно не детский.

Джису уже приготовилась атаковать вопросом, который сам Бог велел задать — «что бумажка с моим адресом делала в твоём пиджаке?» — как он неожиданно перехватил инициативу:

— Давай ты первая, — сказал он мягко. Мягче, чем когда-либо, казалось бы, полностью вышел из амплуа босса и только костюм и дорогие часы на руке напоминали о их социальной иерархии. — Расскажи мне о своей семье.

Значит как-нибудь в другой раз...

— Моя мама родилась в провинции Кванджоу. Закончила там среднюю школу, работала воспитательницей в детском саду. Отец в 80-х был автомехаником на заводе электроники. Тогда это было что-то новенькое, заводы росли, как грибы после дождя. Молодых парней брали сразу после колледжей, ведь роботы было — хоть отбавляй.

Его обычно раздражали чужие «семейные легенды» — но её история ложилась как будто в нужные пазлы его беспокойной головы. Он даже не сделал этот корпоративный «мм», который делает, когда ему скучно.

— А как они познакомились?

— Ооо, история очень романтичная... — она засмеялась, и тут же рассказала. — Школа, которая опекалась этим детским садом, попросила маму отвести пятиклашек на экскурсию: показать, где рождаются первые цветные телевизоры, магнитолы и радиоприемники. Как раз на тот завод, где выпускали электронику и где, по совместительству, работал мой будущий отец. Именно  папу назначили проводить экскурсию, но он чаще обращался и рассказывал что-то маме, чем к школьникам. Как рассказывала мама, её поразило то, с каким рвением этот парень рассказывал об устройствах, микросхемах и принципах работы радио, и настолько доступным языком, что понятно было бы даже её воспитанникам детского сада. Она за это в него и влюбилась: за его страсть к всем этим электроприборам, за жизненный огонь в глазах. Ну и в прибавок он был высокий и с красивыми руками, - Джи сделала хитрую мордашку и засмеялась. - Через полгода свадьба. Затем накопили на небольшой домик. А потом — я.

Чонгук усмехнулся:

— Надо же... Как интересно у людей всё происходит. Всегда думал, что у людей беднее, чем мы, жизнь куда более интересная, странная и насыщенная.

Она метнула в него взгляд:

— Ты сейчас одной фразой сумел и комплимент сделать, и унизить половину населения. Ох уж эти малоимущие, завидую им!

Он рассмеялся.

— Но ты поняла, что я имел в виду.

— Да я шучу, — улыбнулась она.

После короткой паузы он спросил:

— Так ты родилась не в Чхонджине?

Он произнёс название этого треклятого посёлка так, будто тянул из горла ржавый гвоздь.Каждый раз — как заноза из прошлых лет.Зачем вообще вспоминать этот Чхонджин...

— Нет, — сказала Джису, мягко покачивая стаканчик. — Мы туда переехали, когда отцу предложили работу инженером на новом заводе электротехники. Кажется, я тогда была в восьмом классе. Я очень полюбила тот поселок, ту природу, у меня там появились настоящие подружки...

На слове «полюбила» Чонгук внутренне поморщился.Природа? Подружки? Это место?Он бы никогда не использовал слово «любил» по отношению к Чхонджину. Скорее «пережил».Но парень лишь кивнул, скрыв реакцию глотком горького эспрессо.

— Прожили в Чхонджине пару лет, — продолжила она, — затем переехали на окраину Сеула.

— Почему именно Сеул?

Она пожала плечами:

— Да всё как у всех. Молодёжь мигрировала из деревень в большие города, искали больше денег— надеялись на заводы, больницы, что-то стабильное.. Цех скоро закрыли, а отца с другими рабочими попросили переехать.

— Тебя с ним связывают хорошие воспоминания?

Джи сделала долгий вдох.

— В моей голове существуют два папы: один любящий семьянин, честный, совестный, очень добрый человек. А второй — его полная противоположность, — она слегка нахмурилась . — Которого я возненавидела.

Она говорила спокойно, но в голосе угадывался тот тихий, хрупкий надлом, который не слышен, если не прислушиваться.

— Но, как ни странно, именно он привил мне любовь к математике, анализу, расчётам. Покупал сканворды, судоку, головоломки, всегда говорил: «думай головой, Джису, в мозгах — великая сила!». А сам потом... — она криво усмехнулась. — Утопил себя в череде тупых решений. Ирония. Ему бы понравилась.

— Набрался долгов? — уточнил Чон.

— Это уже как следствие. Он позарился на «лёгкие» деньги. А грязные деньги всегда связаны с грязными компаниями. Отец, который никогда не держал во рту что-то крепче фруктового соджу, стал приходить домой пьяный, кричать на маму и на меня, переворачивать дом вверх дном. Он становился... чужим человеком.

Чонгук знал этот переход — когда близкий превращается в незнакомца. Слишком хорошо знал.

— Сначала начала пропадать техника из дома. Потом — мамины фамильные драгоценности. Затем звонили по ночам, угрожали. Он довел нас до финансовой ямы. Мама... — голос её дрогнул, — мама всё время плакала. И от этого быстро сдала. Она пыталась его остановить и просьбами, и криками, и привлекала полицию. Но когда человек зависимый, он уже не зависит от чувств окружающих людей.

Она остановилась на секунду, будто пережёвывает слова, которые давно стояли комом под сердцем.

— А потом? — тихо спросил Чонгук.

— Потом всё прекратилось.

— Он изменился?

— Он умер. — сказала она ровно. — Его подрезали где-то за гаражами. Подозреваю, одни из тех, кому он задолжал.

Тишина растеклась между ними густой вязкой полосой.

— Мне жаль... — глухо выдохнул он.

Джису тоже не нашлась что ответить. Просто кивнула, принимая его слова как бинт, который не лечит рану, но хотя бы прикрывает.

Они прошли несколько шагов молча, слушая шум ветра и парк.

— Почему тема отцов... настолько наболевшая для каждого поколения? — риторически спросил он сам себя.

— О да, — грустно улыбнулась Джи. — Отцы и дети — вечная дилемма. Порой вечная драма. — Она посмотрела на него осторожно. — У тебя, я так понимаю, тоже не сладко, да?

Его словно ударили словами.Живот сжался. Плечи чуть напряглись.Он поджал губы... и молча кивнул.

Он только что ступил по тонкому льду. Лед дрожит под ногами, но никто не хочет быть первым, кто услышит треск.

— Каков твой отец? — спросила Джи осторожно.

Чонгук замедлил шаг. Тень от деревьев рвано проходила по его лицу, будто нарезала его выражение на куски.Он задумался.

«Каков мой отец...»«Какие слова вообще подходят для описания Чон Ичхоля?»

Он не хотел думать о нём. Но мысли сами всплывали.

Люди часто говорили, что они с отцом похожи. До дрожи похожи.То, как он держит сигару между пальцами — отец тоже так держал, лениво, она чуть ли не выпадала из пальцев.Его походка — не идёт, а сунется поездом — чуть опущенные плечи, одна рука в кармане, другая расслабленно болтается сбоку.

Ему претило это сходство. Всегда отрицал, если об этом заходила тема.

Особенно то, как мать рассказывала, что маленький Чонгук бессознательно копировал пусанский диалект отца — в то время как все вокруг стремились к сеульскому, столичному стандарту. А он — малый бунтарь — тянулся именно к отцовскому произношению.Это была какая-то нелепая, болезненная преданность маленького мальчика, о которой папаша не просил.

На кого-кого, но на собственного отца он походить не хотел. Ни в манерах, ни — тем более — в характере.

Он сжал губы.

Собственный отец - это последний человек на земле, на которого он хотел походить. Ни в манерах, ни — тем более — в характере.

— Иронично, — вслух произнёс он, — что мы презираем друг друга настолько же, насколько похожи.

Джи уловила интонацию и решила не давить глубже.

— А как он познакомился с твоей мамой? — сменила тему.

— Классическая история элитных кругов. Их представили друг другу ещё детьми. Они ходили на одни и те же званые ужины, к ним приходили одни и те же репетиторы, учились на одном потоке в университете, состояли в тех же закрытых клубах. Жили как по рельсам, которые проложили поколения задолго до них.

Она удивленно вскинула брови. У верхушки тоже странная и необычная жизнь.

— Но это редкий случай, когда вместо тебя выбирают... любовь всей твоей жизни. Они стали друг для друга двумя пазлами. сначала надежными партнёрами. Потом любовниками. А вскоре — супругами.

— Они до сих пор любят друг друга так же сильно?

Чон кивнул.

— Отец порвёт за мать. Всегда посвящал ей свои успехи. Как-то раз он едва не убил человека за неправильное лечение, которое тот назначил матери.

— Ничего себе...

— Да. Чон Ичхоль такой. Если он наметил цель — в его голове не существует преград. Ни моральных, ни человеческих.

Она колебалась секунду, но всё же спросила:

— У вас с ним... непростые отношения?

Он уже собирался сказать что-то жёсткое, но сдержался. Голос вышел почти спокойным:

— Если кратко... Первенец устраивал его куда больше, чем я.

— Так ты не единственный ребёнок в семье? — удивилась она.

— Нас... — он чуть не сказал «было», — двое. Ещё старший брат, Сокджин.

Он быстро перевёл тему:

— А у тебя есть братья или сёстры?

— Нет, — улыбнулась Джи. — Но я всегда мечтала о сестре. Делить секреты, играть, проказничать... А каково это — иметь старшего брата?

На лице парня появилась радостно-грустая полуулыбка.

- Если твой старший брат такой как Сокджин, ты понимаешь, что тебе повезло с братом во всех смыслах. — Чонгук говорил всё это с такой мягкостью и трепетом в голосе, что это растрогало Джи. — Он для меня недостижимый идеал. Самый близкий человек. Понимал меня с полуслова. Лучший друг. Брат. В некотором смысле — идол.

— Судя по тому, как ты о нём говоришь, он и правда потрясающий человек, — сказала Джи.

Чонгук кивнул, поджав губы — сглатывал эмоцию, которую не хотел показывать.

— Да...

— Я бы с удовольствием увиделась с ним. Познакомишь нас как-нибудь?

Сердце Чонгука неожиданно сильно ёкнуло.

— Да. — сказал он. — Обязательно.

Он настолько поверил этой ахинее, что они могут просто так взять — и назначить встречу.Сесть за один стол. Поговорить. Втроём. Он, Сокджин и Джису.

Он понял слишком поздно, что в разговоре они обошли стороной скользкий пласт — тот, на котором он сам предпочитал не задерживаться. 

Он не сказал главное.Не сказал, что отец вообще не собирался становиться отцом второй раз. Что его собственного появления никто не ждал, кроме матери, которая, едва почувствовав слабое биение внутри, упрямилась так, будто это был вопрос чести. Она тогда сказала мужу:

«Это наш ребёнок. И я его оставлю. Хочешь ты того или нет».

И Чон Ичхоль, человек, который диктовал условия рынку страхования, судился со всеми подряд и запрещал кому либо перечить, — перед ней уступил. Только ради неё.

Не говорил он Джи и о том, что всё детство прожил под тенью старшего брата — хрустального, как музейный экспонат. Сокджин был тем наследником, которого отец лепил с ювелирной точностью: дисциплина, образование, связи, репутация. Ему хватало одного сына. Идеального. Точно выточенного наследника, который безукоризненно впишется в кресло главы страховой монополии, которую Чон Ичхоль строил, как крепостную стену, и трясся над каждым её камнем.

А он, Чонгук... он случился. Как дождь, который никто не заказывал, но уже поздно закрывать окна.

Отец относился к нему терпимо — сдержанно, холодно, расчетливо. Мальчик был неудачным вторым дублем, необязательной версией, не предусмотренной в сценарии. Всё это Чонгук чувствовал кожей, под каждым строгим взором, скользящим мимо, словно его и не было в комнате.

Но Чонгук никогда и не претендовал быть центром Вселенной отца. Ему с головой хватало любви старшего брата, который и сам с горечью не понимал, за что отец так презирает младшего сына.

Чонгук хотел рассказать Джи, но...Нет. Не сейчас. Она бы услышала лишнего.

И всё же, когда она смеялась рядом с ним, задавала вопросы своим лёгким, осторожным голосом, он чувствовал, что тяжесть прошлого как будто делится надвое — наполовину ему, наполовину ей. Стало чуть легче дышать.

Церковный колокол неподалёку резко отсёк воспоминания — два удара сорвались в воздух, гулкие, солнечные, слишком земные для его внутреннего мрака.

Джису вздрогнула, достала телефон, глаза расширились:

— Мне нужно бежать! Чан Моын велела сделать доставку с другого района!

Она уже развернулась, шагнула — и, вспомнив что-то, круто сделала разворот на пятках — точно птица, сменившая траекторию. Волосы разлетелись вокруг плеч, она вспыхнула короткой, искренней улыбкой:

— Спасибо за интересную беседу.

И по-детски махнула ему рукой, несколько раз оглянувшись.

А Чонгук остался стоять с этим странным смешением тепла и тоски в груди. Наблюдал, как её фигура уменьшается, растворяется среди деревьев, будто кто-то аккуратно стирает её ластиком, оставляя только следы на дорожке.

Он вкрадчиво улыбнулся.И уже потом, опомнившись, не спеша, шаг за шагом возвращаясь в своё обычное состояние — в броню, в саркофаг, — двинулся к зданию J&J. Этот разговор, вспышки откровенности, её внимательные глаза — были всего лишь случайной паузой в длинном дне. Хотя он уже знал: ничего случайного в этой девушке не было.