XXI

Та тиша може розповісти —про тебе так багато істин.(Но тишина может рассказать — про тебя так много истин )

Слова застряли где-то глубоко в глотке, так и не вылетев из покусанных губ. Мысли лихорадочно путались в один клубок, мешая трезво смотреть на ситуацию; хотя тут, с какой стороны ни посмотри — выходил пиздец.

—Ты знаешь, что потеря памяти — это признак глубокой депрессии? — монотонно выдала подруга рядом, активно копошась в своём чемодане.

А Юле было срать, депрессия у неё или апатия — её волновало только то, что вымышленный город снова обвалился, только теперь с бешеным грохотом и неисправимыми последствиями. Хенкин, посчитав свою миссию выполненной, вытер кровь с губ и сбросил вызов, оставляя подругу со всем этим пиздецом наедине.

—Да ладно тебе, блять — продолжала Мика, выкидывая кучу шмотья на кровать и продолжая что-то искать. — так паришься, будто тебя это должно ебать. Ни разу, что ли, не изменяла? Или в моё отсутствие паранджу напялила и в верности кому-то клялась?

Рыжая подняла на девушку такой взгляд, что Костенко даже приоткрыла рот и перестала дербанить чемодан. В зелёных глазах читалось всё то, что брюнетка сказала ранее; да, в верности не клялась, но требовала от него, а значит, и сама должна была соответствовать. А по итогу?

—Мик, ты нихуя не поймёшь, ты не знаешь Кису — из неё начало фонтанировать без фильтрации. — этот блядский город поменял меня, я же не хотела ничего начинать, понимаешь? Но там всё резко закрутилось, я влю...

Её поток прервала хлёсткая пощёчина по лицу, которая аж завалила Сорокину на бок и заставила сжаться от страха. Глаза Вики были налиты кровью и сочили такую злость, будто подруга начнёт играть ею в баскетбол ногами. Брюнетку прямо трусило, а сжатая рука, которая отвесила удар, всё ещё находилась в воздухе в опасной близости над лицом рыжей.

—Закрой свой блядский рот. — буквально процедила она, смотря бешеным взглядом. — и не смей говорить мне о такой хуйне. Я не знаю его, но знаю тебя. И, сука, ты не моя Юля.

Сорока могла лишь нервно глотать — всё тело атрофировалось от страха. Руки подруги всё ещё находились у её лица, а это значило, что вскоре, за хоть одно неправильное слово, последует второй удар; но уже нокаутирующий.

Горячая слеза скатилась по такой же горячей, алой щеке и иронично впиталась в ворот свитера Вани. Если б Вика знала, чей шмот сейчас на рыжей, не оставила бы и клочка. Но Юля решила гордо молчать об этом для своей же безопасности.

—Я всю нашу дружбу восхищалась твоим характером, нахуя? — тяжело дыша, Сергеевна уже не пыталась ударить, лишь зарылась пальцами в волосы и плевалась желчью, уже примерно понимая, какую хлёсткую дала. — чтобы ты сейчас говорила, что страдаешь по какому-то селюку-уёбку? Да тебе же всегда было плевать на них!

Рыжая выбрала молчать.

—Когда я не могла успокоиться из-за Кости, ты показывала, как надо отказываться и ценить себя, — Мика сбавила тембр, но всё ещё шипела по-злому. — ты же не такая, Юль. Как он тебя называет?

—Что? — этот вопрос показался лишним и вырванным из контекста словесной атаки подруги, но тем не менее.

—Как.

—Лисёнок.

—Во-от оно как, — её смех идеально подходил диснеевским злодеям. — только вот, Юль, ты Сорока. Сорока, а не лисёнок.

И тут в этом самом лисёнке что-то отмерло; отвалилось с чавканьем и кануло в бездну. Сознание прояснилось, вдруг резко стало холодно, будто защитная броня раскололась и осыпалась, оголяя нагое нутро.

Она всё ещё Сорокина Юля.

Она в первую очередь Сорокина Юля.

—Ты знаешь, что я права, — сипло выдала Костенко после трёхминутной паузы. Она посмотрела на Сорокину, которая свернулась калачиком на кровати и тихо скрипела зубами. — абсолютно во всём.

—Знаю, — рыжая, поняв, что беда миновала, тихонечко перевернулась на спину, подтянулась и приложила ладонь к левой щеке, терроризируя потолок взглядом. — но извинений не дождёшься.

—Что за уродский шрам, — брюнетке было даже противно смотреть на неё, особенно сверху вниз, потому потолок теперь терпел ещё один грустный взгляд. Ей было обидно, что ведущая Юля стала ведомой.

Главное — корку не сдирай, чтобы шрама не было.

Так Рита говорила?

Сдирай, сдирай. Оставь о этом месте память, которую у тебя не смогут отнять.

Нет.

Коктебель.

Коктебель.

Сквозь оконные рамы и двери на террасу тянуло холодом, который обволакивал номер в серый, мутный и ледяной кокон. Он не прошибал до костей, не заставлял конечности замерзать — он нагнетал. Медленно загонял в пограничное состояние душу, а тело держал на коротком поводке. Шаг влево, шаг вправо — и её нет.

Она схватилась за голову, виски прострелила острая боль. Рассудок вместе с черепушкой стал раскалываться надвое, выпуская из разлома блядских личинок, которые сжирали последнюю память и откладывали яйца.

—Может, я тебе сотряс заделала? — Мика не понимала, что происходит с Девой.

—Хуяс, это шиза уже походу.

Комната словно мигнула, под женским телом скрипнули ламели кровати — протяжно и со своей ноткой извращения.

Тишину прерывали только тяжёлые вздохи, в остальном она стелилась липко, а атмосферы тахикардии и удушья придавало тиканье настенных часов.

И ей начало казаться, что при выезде из уже родного села ей перекрыли воздух: тяжёлым берцем наступили на горло и вжали в грязную лужу, придавливая и ломая трахею. А иначе как объяснить, почему Юля с ума сходит?

А на наркотики не хотела подумать?

—Заткнись, — прошипела рыжая, тем самым заставляя Вику поднять брови от недоумения.

—Это ты, блядь, кому? — ничего не понимающая подруга ещё специально оглянулась в поиске третьего собеседника в этой комнате.

—Себе.

Бело-коричневая гладь комнаты пошла рябью, будто в лёгкое полотно времени и пространства кинули камень. У неё зазвенело в ушах, мысли лихорадочно путались и делились, будто клетки, на двое, заполняя всё вокруг. Её личность делилась надвое, причём каждая пыталась вытеснить другую: старая добрая Юля пыталась снова привить себе любовь к роскошному, деньгам и блядской жизни, в то время как новая Юля в голосину кричала лишь два слова — Коктебель и Киса.

Её безумно колбасило.

Недосказанность давила рыжей на грудь вместе с болезненным осознанием. Осознанием, что единственный человек в этом мире теперь был за чертой и защитной сеткой «секретов». Теперь Сорокина не могла ей доверить абсолютно всё, ведь это теперь ставило под удар — и речь шла далеко не о какой-то нездоровой привязанности к кудрявому.

Общий труп.

Совместное жестокое убийство и довольно успешная попытка скрыть его. Уничтожение улик, сокрытие преступления.

Сто пятидесятая статья УК РФ. Триста шестнадцатая статья УК РФ.

Тридцатилетний мужчина на дне моря пантомимно хранит страшный секрет клуба «Чёрная весна» и страдальчески выгибает грустную улыбку синих, раздутых губ. Все единогласно решили, что если кто-то про это проболтается — ляжет другом рядом.

Поэтому, глядя на Костенко, ей хотелось выть и биться в конвульсиях из-за всего этого. Да и не знала она, как обычный человек трезвого ума отреагирует на сокрытый трупешник, который разлагается где-то там, за гранью понимания.

—Так-с, — брюнетка подскочила настолько резко, что подруга рефлекторно закрыла лицо запястьями и дёрнулась, ожидая новых ударов.

Но Вика, отмахнувшись, лишь спрыгнула с кровати и опустилась на корточки, вытягивая из-под низа свой гламурный и тяжёлый чемодан. Сорокина нервно выдохнула и погрузилась обратно в свои тёмные и вязкие мысли под противный звук ёрзанья застёжки.

Может, лучше вывалить ей правду?

Чтобы она её просто здесь убила?

Чтобы заглушить голоса, пришлось перевернуться на живот и громко простонать в белую простынь, сжимая её руками.

Она пахла чужим телом и хлоркой. Уверена была, что на этой кровати не раз трахались, признавались в любви и просто нежились, а сейчас на неё скатывались крупные прозрачные бусинки грусти, жалости и боли. Рыжая вспомнила, как приятно было просыпаться сегодня утром.

Кислов скучающе промычал, склоняя голову на бок и ступая к ней, непрерывно смотря в бездну чёрных зрачков, слабо улыбаясь, а в душе яро умиляясь. И почему он раньше не видел в ней это: бегающий взгляд, пытающийся предугадать следующие действия, слегка покрасневшие кончики ушей с тяжёлой штангой в хряще, ямочки, в конце концов, когда она смущается.

— Ты красивая, — вырвалось у Вани быстрее, чем он смог поймать и устранить мысль.

Осторожно, пытаясь не зацепить чашку в её руках, он мягко сжал пальцами её щеки, внимательно всматриваясь в такое прекрасное лицо, ловя каждую эмоцию как маньяк, а Юля была пиздецки удивлена.

— Ты заболел, — рыжая улыбнулась, его уголки губ тоже дрогнули, после того как его губы опустились на её. Без страсти, желания и пошлостей — сейчас хотелось не этого.

Всё в этом номере давило на неё железными тисками, грозясь расколоть черепушку как орех; в каждом ухе по десять блядей обсуждали дальнейшую судьбу хозяйки, размышляя, какими способами будет её пытать Костенко.

А Юле резко захотелось домой.

Не в затхлую квартиру на обочине села у края моря, а домой. Там, где всегда бы приняли, где никогда не существовало дуэлей, крови и слёз. В родные стены школы, банально увидеть старых одноклассников, а потом пойти с Микой смотреть на развод мостов, где они делили бы один косяк и запивали редбулом из магазина около дома.

Вдруг, как гром среди ясного неба, на рыжую голову приземлилось что-то относительно тяжёлое от Сергеевны, прерывая поток апатичных и душераздирающих мыслей. Поднявшись на локтях в непонимании, на её взор предстал свёрнутый в плотную трубку свитер, перевязанный белой лентой.

Сорокина бы узнала этот шмот из тысячи — худи от Vetements, который они вместе покупали где-то за бугром; у рыжей был такой же, это была их парная и общая вещь.

—Ты мне подгоняешь свой худос ветмо? — она непонимающе скосилась из-за плеча. — у меня же мой с собой.

—Разверни, — глаза подруги загорелись азартом, а пухлые губы растянулись в дьявольской улыбке.

Деве ничего не оставалось, кроме как потянуть за ленту и ощутить на языке вкус детского восторга, когда на какой-то праздник разворачиваешь свои подарки в пёстрой упаковке. Только вместо какой-то новенькой Барби или дорогой детской косметики в воображаемом свёртке находилось три зип-пакета с белым порошком, где в каждом было приблизительно по два грамма.

Она вяло улыбнулась.

—Я этот амфетамин уже видеть не могу, а тут ещё партия.

—Это не он, — Вика села напротив подруги и стала сверлить ожидающим взглядом карих глаз, чего-то ожидая.

—Меф, блять? — от этой мысли передёрнуло.

—Не-а.

Мике явно нравилась эта игра, а вот рыжей — не очень.

—Втирка для зубов, нахуй? — так они называли фен. Вот тут она начала умолять бога, чтобы это не оказался он, ведь эту дрянь только толкать и можно, но никак не употреблять.

—У вас три мимо, спец в наркоте.

Тихо посмеявшись, Костенко осторожно вскрыла одну зипку и поднесла к носу подруги, уже буквально выпрыгивая из штанов от интереса, как отреагирует Юля. А она тем временем осторожно вдохнула запах вещества, чтобы ненароком не занюхнуть кристаллы непонятно чего.

Ей будто ударило по голове самым сильным и сладким трипом. Этот запах нельзя было ни с чем спутать — он не содержал химию или примеси, это был запах чистого, девственного и невинного кайфа.

Это был кокаин.

***

Коктебель продолжал жить в отсутствии рыжей. Но как только черная машина Сорокиных тронулась и начала свой путь подальше от этого села — небо в минуту заволокло тучами, и всё опустилось в привычный мрак, будто ясного утра никогда и не было. Этот поселок будет жить и после смерти всех героев, но история потерпит сокрушительные изменения, а имена будут помнить лишь шершавые камни рыбачьей заброшенной бухты и тухлые панельки со времен СССР.

Киса шел медленно, слизывая кровь с губ и пиная камушки, попадая под ветер с давно непривлекательной, старой набережной. За спиной всё ещё разрывался от музыки заброшенный отель и место их постоянных тусовок, впитывая в стены сплетни о Юле, которая даже в свое отсутствие смогла навести шума.

Он смотрел в черное небо и ждал дождя, который должен был смыть все эти эмоции и чувства. Настроение было... непонятное? Видимо. Конечно, первая реакция была бурная, а под этот вихрь попал вроде бы и лучший друг, но теперь Ваня не знал, как его назвать. В порыве гнева он хотел снять с него скальп, вытянуть все кишки зубами и похоронить под бетонным полом танцпола, совершенно не давая себе отчета.

Он просто вдруг материализовался за его спиной, вроде по-дружески хлопнул по плечу, а потом со спокойным лицом правой рукой всек тому в бороду настолько сильно, что Хенкин завалился на рядом стоящую сестру и запачкал её белые крылья своей кровью.

А дальше злость заволокла глаза настолько, что Кислов очнулся только сейчас, на улице, с руками в крови и разбитой бровью. Он даже косяк достал и подкурил не с первого раза—настолько щипало пальцы от ссадин и чужой алой жидкости.

Оперевшись на ржавое ограждение забытого богом пляжа, где внизу, после склона с темной травой, шумело море с таким же настроением, кудрявый смотрел вдаль и думал; обо всем, обо всех.

Губы пекли от едкого дыма и обиды — обиды на самого себя. Что он стал слабым и жалким, прогнулся под одну персону и из-за такой хуйни вышел из себя, наворотив такого шума, что все запомнят надолго. На кучерявую макушку упала тяжелая капля, в кармане пискнул разбитый телефон, ветер подхватил дым и унес его подальше от этого ужаса.

Начался ливень.

Киса вытянул мобильник из кармана, весь мокрый, как и он сам. Разбитый экран досаждал, ведь телефон пострадал ещё до того, как сам обладатель получил ответку. Пальцы цеплялись за стекло до ссадин и алых капель, а он всё пытался попасть на нужный контакт.

Мел

Куда ты съебался

Киса ало блять

Где ты

Еблан, что случилось хоть

Похуй. Он смотрел мимо этих сообщений, он смотрел на её контакт.

На фото они были вместе, кажется, на базе. Ваня не помнит, при каких обстоятельствах был сделан этот снимок — просто недавно отрыл это фото и поставил на контакт, ведь там у рыжей был смешной перекошенный ебальник. И это селфи тянуло теплотой, будто не было всего пиздеца.

Внутри кольнуло так, что парень даже прикусил щеку изнутри. Боль медленно расползлась по всему телу, будто под ребра загоняли ржавую вилку.

Он молча открыл профиль.

Лисёнок

На секунду дождь перестал бить по ушам, вокруг стало тихо. Он просто пялился в горящий экран своими совсем не горящими глазами и отчего-то колебался.

Может, стоит просто подождать?

—Да пошло оно всё нахуй. — выдохнул про себя.

Заблокировать

Щёлк.

Слишком простое и спокойное действие как для того, у кого внутри раскрошился вымышленный город на крупицы её любимого амфетамина.

Все остальные действия смыло крупными каплями, которые заново заполнили всё вокруг него. А когда больше не осталось, что клацать, просто убрал мобильник обратно в карман, прощаясь будто с жизнью. Нет, не прощаясь с ней; эта рыжая снова явится через неделю и опять с головой погрузит в омут. Он попрощался сам с собой.

Вся одежда липла, мокрые кудри опустились на глаза и помешали смотреть на воду, оставляя того теперь наедине с этими мыслями. Хуево? Нет, скорее всё так же непонятно.

Щелчком отправил бычок за ограду и, опустившись на неё локтями, попытался прийти в себя. И вправду же ведьмой оказалась, раз его щас так колбасит; ему было поебать, что будет дальше с ним, с ней, со всей этой страной—просто стоял немой вопрос.

Почему?

Он не был адресован ни Сороке, ни Боре, никому из них. Он оставался висеть в воздухе перед глазами и мутить похуже фена и портвейна. Кровь потихоньку смывалась, а Ване было похуй, заболеет он или нет; дождь, как и ожидалось, смывал негатив и бурные эмоции, оставляя едкую пустоту и непонятное чувство.

—Ваня? — раздалось девичьим голосом вдалеке за спиной, после чего последовали торопливые шаги по глубоким лужам.

Лениво развернувшись, своим безумным взглядом он остановил девушку и заставил её замереть в десяти метрах от него. Мокрая до нитки Алёна даже дернулась, явно не ожидая таких эмоций на его лице.

Она мокрая до нитки, часто дышала и сжимала рукава худи, будто пытаясь спрятаться от него, хотя сама же кинулась на улицу под дождь, как только заметила его пропажу.

А он стоял будто в дыму, в аду, в безумье. В прошлом, желая навсегда остаться в моменте «до», где было всё так ахуенно.

Кислову в трипе казалось, что блондинистые волосы отливают рыжим, а черты лица становятся острее. Он, как завороженный, двинулся на неё тяжелыми шагами, терроризируя бешеными глазами и стараясь не улыбаться, чтоб та не сбежала раньше времени.

Щенок нервно сглотнула, но продолжила стоять и думать, как бы приласкать Ваню.

—Ванечка? — с опаской спросила та, понимая, что тот даже на чу-чуть не отошел от злости. Ещё не знала, что он стал ещё злее, как только увидел её.

Блондинка даже постаралась улыбнуться, как дура; как будто могла его спасти.

Киса подошел почти вплотную; зрачки были сужены, а челюсть сжата так, что по скуле могла пойти трещина.

И выдохнул ей в лицо, срываясь:

—Хуянечка.

Она даже не сразу поняла, просто дернулась, как от пощечины.

А ему хотелось задушить её, в прямом смысле. Сжать эту девственную шею до такой степени, чтоб эта сука посинела, а её зеленые глаза помутнели и закатились под веки, пока та билась бы в конвульсиях.

Как хорошо, что у Алёны были голубые глаза.

—Поехали домой, вань. — щенок постаралась как можно мягче улыбнуться и взять его за руку, чтоб показать, что он не один. Она рядом.

Киса смотрел долго, пока дождь полностью не залил глаза. А проморгавшись, оцепенел; перед ним стояла бедная, маленькая Щенкова, а от рыжих волос и зеленых глаз не осталось и следа, дождь и их смыл.

Всё вдруг потеряло смысл, ему стало похую. На Алёну перед ним, на море сзади, на дождь и на отель. Резко захотелось просто накидаться у гендоса под отцовским крылом и забыться.

—Пошла нахуй.

Кислов грубо толкнул её плечом и пошел обратно на тусу, желая забрать забытый там портфель и потеряться из этого мира навсегда.

***

Сорока откинулась на холодное одеяло и, вдохнув полной грудью, улыбнулась, всё ещё чувствуя раздражение носоглотки.

Под пальцами ощущался хлопок, но сейчас эта материя была будто из другой Вселенной; не существовало дорогого номера в хорошем отеле в центре Севастополя, спутанной паутины сломанных судеб школьников и детей богатых родителей, револьверов, пакетиков мефедрона и шмали, двух стопок водки и головных радиопомех, запутанных в лесополосах и проводах Коктебеля.

Не существовало ничего.

Приглушённо, с четырнадцатого про Макса играл «Макрон», что ещё больше погружало в трип и нагружало антиутопическим текстом, хотя никто не вслушивался. Брюнетка выкупила зожное одиночество и выкурила на балконе в одиночестве два косяка питерской травы, чтобы смотреть на подругу такими же стеклянными и красными глазами, а в своих болтах ловить отражение старой рыжей под всеми видами наркотиков.

—Я забыла спросить, откуда он у тебя? — Сорокина следила за белым потолком, который с каждой секундой чернел и осыпался ей в ноги яркими серебряными звёздами. — и как ты смогла его перевезти?

—Это тебе подарок от Миши. — брюнетка с улыбкой заливала коньяк с мини-бара в стаканы, понимая, что со льдом было бы пизже. — а если ты не знала: когда летишь на частном самолёте самого генерала ФСБ, тебя и пальцем не смеют тронуть.

Это звучало гордо. Виктория никогда не отрицала своё положение и статус; наоборот, в любом удобном случае это напоминала и доказывала. И всегда говорила, что проблемы бедных — это только проблемы бедных.

А Юля невольно вздохнула от знакомого имени. На чистую она бы даже задумалась о нём, вспомнила бы самые хуевые моменты, чтобы сердце не щемило по пустякам и не разрывалось от тоски за фантомно счастливым прошлым; но сейчас ей было глубоко срать.

—Подай-ка Kraftstoff.(С нем. — топливо) — Привстать с кровати оказалось для рыжей тяжелее, чем она думала. Тело было уж слишком расслабленно, а мозг просто отказывался давать сигналы.

Сергеевна, несмотря на иностранное слово, на удивление поняла подругу и с тягучим наслаждением передала коньяка на пару пальцев; и, подперев ладошкой подбородок, стала наблюдать, как девушка хлопает его, даже не морщась.

—Почему кокс у себя там не берёшь? — вопрос от брюнетки прозвучал как выстрел в воздух, попадая в нужную для неё тему. — или такое там нахуй не водится?

—Водится наверняка, — Сорока была не многословной. — просто опасаюсь, чтобы не раскрыли богатую натуру.

—Колись, — Мика била словами остро, желая больше не упускать контроль над Сорокиной, дабы ей потом хуже не стало. Вот с её новым ебырем уже профукала нужный момент, по итогу дошло до драки.

На эту просьбу дева молча закатила рукав и наигранно озиралась в поисках какой-то иглы. Они одновременно смеялись, наклоняя головы вниз.

Юля своими тягучими мыслями проводила параллель между лучшей подругой и другом, который остался за несколько километров от этого места. До внешней схожести и характером им, конечно, было далековато, но вот чувства при общении с этими двумя — почти идентичные.

—Я всё честно сказала, ссу, что вычислят, — за это время Вика уже обновила шмурдяк, и девушка снова его хлопает, пытаясь составить умную и чёткую речь. — потому что там только две семьи при бабках, а никто из их детей не употребляет.

—Мда, залупа, — Костенко проверила время на телефоне, что-то чиркнула у себя в заметках и вернулась к разговору. — а диллер кто? Выясняешь?

—Какие чёткие у тебя вопросы стали. — Сорока поджала под себя ноги, уже понимая, что девушка пользуется её подвешенным языком под кокаином.

—Юль.

—Вик, — отрезала та, поднимая не слишком дружелюбный взгляд. — не унесёшь же.

—Ну и хуй с ним, собственно, — брюнетка подняла руки в воздух, сдаваясь. — главное, что я пока в курсе всего.

—Вот-вот.

Острая тема обсуждений исчерпала себя, поэтому дальше девушки просто совместно ловили приход и обсуждали более посредственные вещи, не забывая обмывать одни и те же имена по триста раз.

Так рыжая узнала, что во время её отсутствия в СПб половину из оставшихся друзей приняли с поличным, и богатые родители упекли их куда подальше от проблем с ментами. Некоторых всё же посадили.

Блондинка Кира заболела РПП из-за своей мечты о профессии модели; хоть девушка и красовалась на западных журналах, ей всегда было мало. Дошло всё до того, что Мика сидела у её больничной койки и рыдала навзрыд, смотря, как до жути красивое лицо знакомой стало просто обтянутым кожей черепа.

—Ебаная мефедроновая диета, — выругалась подруга, опрокидывая себе за воротник уже хуй знает какой стакан.

—Нас просто не было с ней, — грустно согласилась рыжая, поджимая губы.

Смайл делал прогрессы в программировании и совмещал это с продажей травы у себя в Мск. Про Цербера они не обмолвились словом, как и про Мишу. Хотя Юля прекрасно знала, что из-за своего поступка ему поначалу было очень не сладко.

—К Паше ходишь? — и только это имя смогло разворошить внутри Сороки червивое гнездо чувств и сожалений.

—Хожу, — Вика решила не продолжать разговор о покойном друге, видя, как её оппонент поменялся в лице.

За окном потихоньку светало, а подруги продолжили болтать, ведь после стольких грамм и капель коньяка никто не собирался выключаться на белых простынях.

Сорокина скучала за этими разговорами настолько, что успела отвыкнуть от привычной жизни. С той же Ритой или Оксаной никогда не выходило настолько душевных бесед; девки не видели белого света за границами села и мусолили одну и ту же тему почти всю жизнь. А может, дева и сама не хотела быть настолько близка с ними — у неё же есть Мика.

Она решила снова проверить один контакт в надежде не увидеть надписи «был в сети давно». Пока Мика рядом рылась в своём чемодане, дева зачем-то листала чаты; бессмысленное действие, ведь переписка с ним была закреплена сверху.

Киса

Был(а) очень давно

Она молча потушила экран и откинула телефон со злостью на подушку. А после глубоко вдохнула, чуть нервно выдохнула и подняла глаза на Костенко, которая смотрела на неё с поднятой бровью.

—Чё? — брюнетка замерла с зажигалкой в руке.

—Поехали в клуб, — зелёные глаза смотрели с мольбой.

Вике понадобилось несколько секунд на размышления.

—Поехали, хули.

***

Довольная дева слетела с кровати и, подмяв под себя подругу, жарко чмокнула ту в щёку. Мика засмеялась, отталкивая её от себя.

Рыжая лизнула пьяным взглядом по её фигуре: Мика всегда имела формы сочнее, чем у неё, вызывая призрачную зависть. Эта любительница жарких интимок всегда умело выставляла всё в лучшем свете, отправляла ей каждый раз на оценку, а та в свою очередь буквально захлёбывалась слюнями.

Но что-то заставило сороку тяжело сглотнуть и задержать взгляд ещё на чуть-чуть.

Уродливый, толстый рубец, который тянулся от правого бедра, начинаясь где-то за кромкой кружевных трусиков — заканчивался под левой грудью, тоже исчезая за кружевом. Он был слишком большим и страшным, чтобы у брюнетки появилось желание его удалить после восемнадцати лет. Но с таким участком поражения, к сожалению, это было невозможным.

В ночь аварии её перерезало напополам.

Дева мотнула головой, прогоняя ужасные мысли и воспоминания подальше.

Спустя пятнадцать минут девушки смотрели друг на друга и откровенно улыбались. Юля, во всём белом, закидывала ногу на стол и спрашивала:

—Чулки видно?

Пока Вика снимала всё на видео и радостно кивала. Тем временем она была в довольно строгом стиле: брюки клёш, рубашка с завязанной чёрной атласной лентой на шее и каблуки YSL. Пока Сорокина была похожа на шлюху, Костенко выглядела как её сутенёрша.

Руки в чёрных перчатках, где ткань струилась по тонким пальцам, держали телефон, на котором шла уже седьмая минута «алко-блога». Сорока увлечённо рассказывала про приключение в своём селе в пустую бутылку коньяка, пока за окном уже расползалось ясное, голубое небо.

—А потом она на меня как запрыгнет, блять! — рыжеволосая от эмоций даже хлопнула себя по запястью, чтобы добавить экшена в фразу. Речь шла о драке с щенком в туалете. — и вот за неё у меня эта хуятень.

Тыкнула пальцем себе под глаз, где красовался рубец. Под слоем тоналки, конечно, особо не заметишь, но шрам остался ещё и на сердце; мысль о том, что какая-то морская крыса из глуши смогла так сильно подпортить красоту питерской дивы, досаждала, причём очень.

—Ну-ну, а ты ей чё? — раздался закадровый пьяный голос подруги.

Та лишь многозначительно улыбнулась и кивнула головой, призывая заканчивать видео. И тут же скосила глаза на стол, где лежал её телефон — входящее уведомление.

На секунду страх кольнул под рёбрами. Она сейчас уж слишком накидана, чтобы трезво разговаривать с Кисой — если это он, конечно. И слишком не хочет разговаривать с Борей, который, возможно, теперь её воспринимает не как подругу.

Но на экране засветились ещё сообщения, и её мысли не сбылись.

Гендос

Юлях

Чё у вас с Кисой то произошло?

Ты ж вроде уехала вот-вот.

—Кто это? — Вика выгнула бровь, вместе с Юлей смотря на экран.

—Друг.

Ничего не понимающая Сорокина разблокировала телефон и отправила ему знак вопроса, пытаясь упасть на дуру. Но как она помнит, Зуев по таким сомнительным тусовкам не ходит, а значит и с ними не был. Тогда откуда знает?

Гендос

Ко мне Киса завалился бухущий и злой.

И накидался с горя.

Я у него спрашивал, чё за нах, он сказал: «рыжая такая сука».

Почему ты сука, и схуя он позарился на мой товар?

Она даже вяло улыбнулась, смотря на последнее сообщение.

Рыжая

Ебу ген

Он меня вообще везде перебанил

К хуям собачьим

Как оклемается спроси

И передай сам он сука

—Чёт у меня не сходится. — нахмурилась ещё больше Сергеевна, перебирая свою сумку.

—А у тебя-то хули не сходится? — рассмеялась дева, блокируя телефон и швыряя его в сумку к пакетику кокса.

—Ну блять, по твоим рассказам ваш Киса не тот, кто будет по телке ныть.— она изогнула губы, смотря, как подруга опускает взгляд вниз. — схуяли его так плавит, тем более это было до того, как вы полизались в первый раз.

—А мы ещё и трахались.. — пробубнила рыжая себе под нос.

—Что, блять?! — у подруги аж выпала пачка сигарет из рук от такого заявления.

Брюнетка в ту же секунду сделала шаг вперёд, но Юля засмеялась и поймала её за плечи, разворачивая к двери.

—Спокойно, обязательно расскажу. Пошли обуваться.

Мика цокнула и даже замахнулась, но только чтобы отвесить слабый подзатыльник и захватить сумки со стола, окинув печальным взглядом новую коробку часов в углу.

—Не оденешь? — она указала на белую коробочку.

—Не сегодня, — отмахнулась хозяйка. —щас пойду к своим, зайду, скажу, что мы пошли на блядки.

Но как только её рука потянулась к ручке двери — Вика перехватила её.

—А ты давно отпрашиваться-то начала? — она от слова совсем не узнавала девушку, стоящую напротив. Настоящая Сорока никогда не скажет родителям, куда она пошла, и изволит взять трубку только с десятого раза, а то и хуй забьёт.

Юля прикусила язык и зажмурилась, стараясь поставить все шестерёнки в голове на правильное, старое место. Когда ей было поебать, когда уходила в рань и могла вообще не приходить, не отчитываться и не пудрить себе голову этим. Что же изменилось?

—Юля, — громче повторила подруга, всё ещё держа ту за руку и наблюдая, как та сомневается в своём выборе.

В итоге рыжая сдалась, опуская ручку двери и потирая запястье. А подруга любезно подала ей её каблуки, которые Сорокина взяла на крайний случай и удовлетворительно кивнула.

—Ничего, это скоро пройдёт.

—А любовь когда пройдёт? — засмеялась, засовывая ногу в каблук, держась за шкаф.

—Тебя пиздануть?

***

Путь оказался не близкий.

Мика нашла хороший клубешник в десяти минутах езды от апартаментов и пообещала, что пешком они доберутся за двадцать. Но состояние подвело, поэтому по пути встретились живые изгороди, в которые Юля с кайфом залетела, бордюры, где дамы свернули себе все ноги, и тёмные переулки меж домов, где надо было обязательно покурить и сделать пару фото.

Показав на входе поддельные документы и лучезарно улыбнувшись, подруги решили не скидывать верхнюю одежду, так как замёрзли по страшному, и сразу проскочили внутрь, где орала музыка и витал сладкий запах.

—Поздновато мы, конечно, — рыжая потянула ручку тяжёлой красной двери, обитой бархатом, и пропустила девушку. — под утро уже все убились.

—А мне кажется, сегодня будет улов.— подмигнула Мика и ускорила шаг, проносясь между мягких диванчиков, где свинячились не русские мужчины и спорили о чём-то, кажется, на азербайджанском.

Главный зал встретил приятным сине-фиолетовым светом и треками Лободы из колонок над потолком. Танцпол пустовал — оно и неудивительно.

Бедный молодой официант носился с напитками и кальянами туда-сюда, пару раз запинаясь о собственные ноги. Сзади, за круглыми столиками на полукруглых диванах, была небольшая компания их ровесников, чуть подальше — какие-то дамы в возрасте, а возле стойки крутились три малолетние девицы и что-то требовали от бармена.

—Как их пустили-то, епта? — процедила недовольно брюнетка и уселась на барный стул, двигая к себе второй и призывая рыжую.

—Мик, мы не одни умные такие с паспортами. — закатила глаза вторая, усмехаясь.

Спустя ещё пять минут спора они начали выбирать, чем в этот раз будут обрабатывать струны души. Сорокина грезила о стопке водки, но с этого начинать некрасиво; тем более когда внутри тебя чуть ли не поллитра коньяка.

—Два порнстара, пожалуйста, — заказала Сергеевна и тут же, поставив подбородок на ладошку, стала сверлить взглядом официанта.

—Мика, ну нет, — сделала страдальческое лицо сорока, понимая, что жертва найдена.

—Завали. — процедила с улыбкой, продолжая насылать свои чары, перед этим расстегнув пару пуговиц на рубашке.

Рыжая скучающе покрутилась на стуле и осмотрела всё помещение, замечая комнату для курения и путь через занавески — видимо, к туалету. Или в комнату для секса, тут уж с какой стороны посмотреть.

Как только бармен, или, как узнала Костенко, Антоха, подвинул бокалы с коктейлем, девушки чёкнулись за встречу и одновременно пригубили, оценивая вкус.

—Дерьмо. — еле слышно буркнула брюнетка, опуская голову и улыбаясь уголками губ.

—Согласна. — хихикнула вторая, элегантно держа ножку бокала меж большим и средним пальцем.

***

Водка заходила в Сороку как к себе домой.

Подруга каждые десять минут срывалась за шторки: то ли курить шмаль, то ли ссать, хер её знает. Но каждый, выныривая обратно, не забывала кинуть игривый взгляд на Сашу; так звали официанта, который в свою очередь тоже засматривался на экстравагантную брюнетку.

Сорока скучающе крутила пустую рюмку с дурной нотой меланхолии. Оргазим просил отсрочки — чуть-чуть подождать, выдохнуть, чтобы потом вдохнуть.

Пакетики придётся растягивать на хер знает сколько, ведь в Коктебеле она такого явно не попробует из-за своей тяжкой судьбы. Растягивать, блять, удовольствие.

—Хочешь поспорим? — пьяным голосом захихикала Костенко, теребя чёрную ленточку на шее. — если я ему предложу уйти со мной в туалет — он согласится? — и игриво указала пальчиком на мужскую спину в белой рубашке.

—Он на работе, так-то. — закатив глаза, подруга усмехнулась, облизывая губы от подступающего азарта. — давай двушка, если оставит засос.

—Фу, блять, Юля. — она прыснула, чуть ли не сталкивая рыжую с барного стула. — Ладно, давай. Но трешка, если трахнемся.

И они ударили по рукам.

А в глазах черти заплясали чечетку.

Сорокину в это утро не сильно забавляли плотские утехи, особенно после ситуации с Кисой; ей либо нужно было лечить провалы в памяти — либо заканчивать все связи с Ваней. Но второе не импонировало, а первым было заниматься некогда.

Бессонная ночь, белый порошок, море алкоголя и раннее утро вдруг резко дали о себе знать. Стеллажи с алкоголем вдруг резко поплыли, шершавость барной стойки под пальцами стала ощущаться мягко; почти облачно. Потеряв Сергеевну из виду и подумав, что та пошла осуществлять свой план, дева прикрыла глаза и глубоко вдохнула, чувствуя, как коричневая тушь осыпается на щеки. Сухой язык прилип к небу, в груди стало слишком хуево, чтобы забить хер и запить это всё стопкой водки.

Ощущая себя девочкой пиздец, та укусила себя внутри за щёку и стала насильно прогонять хуевые ощущения. Но тело вдруг резко окатило такими мурашками, что не вздрогнуть не получилось.

—Привет. — по две стороны от неё опустились мужские руки в военной форме, как будто кто-то громко хлопнул дверью на прощание.

Пару граммов, и она бы подумала, что её пришёл забирать отец. Или Кислов. Или вместе, блядь.

Удивлённо распахнув глаза и выгнув бровь, Юля оттолкнулась рукой и крутанулась на стуле, заставляя незнакомца всё-таки убрать свои грабли; и заглянула в лицо.

Нет, не киса, не отец и не маньяк.

Это был высокий юноша, который смотрел на неё с интересом сверху вниз. Она то думала, что тут какой-то мужлан с желанием её изнасиловать, а это был обычный паренёк, правда на лице была до идиотизма широкая лыба. И на светлые глаза спадала светлая челка, которая выбилась из всего гнезда.

—Привет. — сорока осмотрела его с ног до головы всё ещё с осторожностью, но уже не сдерживая лёгкой ухмылки.

Парнишка мялся, нервничал. А сзади его компания друзей с интересом поглядывала на самого смелого из них. Юля это тоже заметила.

—Спор? — тихо прошептала, делая вид, что чешет нос; тем самым пряча губы.

—Я не такой мудак. — кадет, кажется, затаил дыхание, как только увидел этот пронизывающий взгляд зелёных глаз снизу вверх. — разрешишь угостить? — и улыбнулся ещё шире, опуская голову на бок, с восхищением смотря на рыжую.

—Водки стопку, — довольно согласилась, и русый парень кивнул бармену, делая незамысловатое движение пальцами. — звать тебя как, сержантик?

На его вытянутое, удивлённое лицо она лишь засмеялась, закидывая ногу на ногу. Армейские и полицейские звания, конечно, отличались, как и по виду, так и по названию, но именно это отец в ней усердно тренировал.

Он так и не ответил, просто стоял по стойке и с улыбкой пялился, будто дурак влюблённый. А Сорокина рассматривала, причём жадно и чувствуя, как во рту проступает слюна, как у дикого зверя. Парнишка-то был миловидный — как светлый котёнок, только блохастый, наверняка.

—А ты... — она нервно начала перебирать в пьяной голове варианты, где обитают кадеты. — с части?

—Так точно, в Ростове часть, а сюда к матери приезжаю на увольнениях. — сержант закивал, радуясь, что девушка поддерживает разговор. Значит, понравился.

—Мм, — замотала головой в знак протеста, а потом хихикнула. — слишком много слов. Тихо.

Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы взять в себя руки и спрыгнуть со стула, разрезав эротическую тишину стуком её белых каблуков. Как только парень увидел, что дева совсем не метр с кепкой и спокойно дышит ему в подбородок — нервно сглотнул и чуть не дал себе слабину отойти назад. Он решил стоять до конца, как на построении.

—Вон форма у тебя какая. — рыжая уверенно провела ладонью по крепкой груди, специально задевая пальцами шею и цепляя тоненькую цепочку, на которой висели, видимо, жетоны под футболкой. — а голова-то хоть на месте?

Он рассмеялся. Искренне.

—Ну, стараюсь, конечно, держать. — от прикосновений девушки его ударило хуже, чем от какой-нибудь текилы. — а ты... чем занимаешься?

—Мирюсь с тяжёлым бременем бытия.— честно ляпнула невпопад Юля, разворачиваясь и цепляя стопки водки, сразу же хлопая её на глазах кадета. Он обомлел, но виду не смел подать.

Позже она поймёт, что эта стопка разрушит всё, что она так долго строила. А пока рыжая натягивает белую ткань на бёдрах так по блядски, что кислород на секунду перестал поступать. И стала следить за его взглядом.

Тот, конечно же, опустился. Кадык нервно дернулся, руки мелко задрожали.

Подумала, что можно попытать удачу. Возможно, сможет дожать.

Словив его взгляд, она сама невольно сглотнула; испуганный, настороженный, но с огоньком азарта и сексуального напряжения. И от этого внизу живота закрутился сладко-губительный узел.

—Пойдём покурим? — прошептала Юля, уже почти касаясь его уха губами. — или ты только служить умеешь?

Он сглотнул и кивнул.

***

Её спину царапала обугленная кирпичная стена, где слезшая краска оставляла полосы на нежной коже. Холод пробирал аж до копчика, но она не хотела отстраняться; наоборот, вжималась больше, глубже, чувственней. Чтобы мозг понял — это та реальность, на которую она заслужила. Вот это будет её губить.

Он держал её так бережно и аккуратно, будто никогда и не был с девушками. И от этого Сорока смеялась ему в губы, а сама сжирала себя.

Он относился к ней как к святой, а она искала в нём грехи, чтобы забыть главного дьявола.

Скрипнула дверь чёрного выхода, над головой мигнула жёлтая одинокая лампочка на тонком проводке. Под ногами валялся какой-то мусор из бычков, салфеток и засохших харчков; но каблуки её стояли на затёртых чёрных берцах.

Он держал её лицо обеими руками, как будто боялся уронить, целовал резко, но неумело, чуть дрожащими губами. Кидал взор светлых глаз на белое платье, но не спешил запускать руки под него, не смел сжимать слишком грубо, не позволял лишнего.

А она целовала так, будто завтра умрёт и больше не столкнётся с взглядом темных глаз. Пыталась совратить кадета, раскрепостить, показать — что такое сама Юля, какая она шлюха.

—Ты сумасшедшая. — выдохнул ей в щеку, мазнул губами, укусил за губу.

—Ты рот закрой. — и грязно перебила поцелуем, насильно сплетая языки. Мокро, влажно, но с особым трепетом. — и руки ниже.

А сама же вцепилась в его шею, оставляя чувственные царапины. Кадет задышал чаще, промычал и откинул голову. Он дрожал, и сука, её это возбуждало. Казалось, он целиком состоял из нервов, из жара и желания быть кому-то нужным. Рыжая хотела чувствовать тоже самое, пока не ощутила стальную хватку на бедрах.

Хриплое дыхание и частые вздохи в унисон убивали тишину, разрезая той глотку поперёк. Блондин вжался ещё сильнее, ещё больнее, да так, что девушке пришлось сильнее выгибаться. Возможно, где-то платье уже порвалось, но было так похуй.

—Лет-то тебе сколько? — укусила за острый, красивый подбородок, ухмыляясь.

—Восемнадцать, — еле смог из себя выдавить, пытаясь не скатиться вниз по стенке от её взгляда.

Сорокина на секунду остановилась, вжимаясь, чувствуя стук его бешеного сердца и эту блядскую дрожь, от которой хотелось содрать с себя кожу и перестать чувствовать себя человеком.

А Киса бы не медлил.

Эта мысль резанула красивой бабочкой по ребрам, оставляя кровавую росу.

Она схватила его за светлую шевелюру, приспустила ниже и, уверенно закрепив руку на затылке — рассмеялась.

—Понятно. Слушай, ты не ссыкло? — прикусила за мочку уха. — нет? Значит, блядь, не робей. Иначе съем.

Парень покраснел, чуть не выключился от волнения и кивнул.

Следом перехватил тонкие запястья, опустил вниз и дернул на себя. А в противовес впился в губы с такой силой, что та с треском влетела затылком в стену.

И снова захлестнуло. Между ними был не воздух, а оголённые провода, бурлящая кровь в жилах и животное желание обладать друг другом. Он целовал резко, она — ещё жёстче. Без смысла и намёков на эмоцию. Просто тело в тело. Плоть к плоти.

В его ладонях Юля была горячей, колючей, изломанной. Но не ломалась, наоборот, управляла. Момент, в котором хоть где-то можно было взять всё под свой контроль и вспомнить, какого это — доминировать. Не прогибаться под Ваню от одного его взгляда, не судорожно кивать и ждать, пока он кончит, а заставить самого кого-то завершить от её умелых рук.

В светлых глазах заметался страх и новая волна вожделения. Парня плавило от этого обряда экзорцизма, а девушка наслаждалась тем, что имелось.

Целовались до головокружения. Кадет подхватывал за бедра, кусал за всё, что видел, после зализывая укусы и, как бы извиняясь. Она теребила его военную портупею на штанах, не решаясь заходить дальше и ставить крест на своей наигранной святости. Хотя он уже там стоял.

—Ты красива. — блондин провёл мокрую дорожку от груди до подбородка и пошло чмокнул в висок.

—Да защёлкнись, — оттолкнула его подбородком, поглаживая напряжённую шею. — красота не лечится.

Кадет засмеялся мягко, бархатно, посчитав это за флирт.

Дурачок.

И обняв за талию, уткнулся носом в шею. Рыжая вдохнула полной грудью и подняла голову, устремляя взгляд в светлое небо, где не было ни единой тучи. Это не Коктебель, где вечно пасмурно.

Это не Коктебель.

А это — не Киса.

И её будто вернуло в реальность, где она лижется на чёрном выходе клуба хуй пойми с кем и говорит черт пойми что. Ручки предательски задрожали.

—Ну, сержантик, — дева мягко подняла его голову за подбородок и мазнула большим пальцем по покусанным, алым губам парня. — Спасибо за хорошее времяпровождения.

Он стушевался, забегал глазами и хотел потянуться снова, но та толкнула кулаком в грудь и отошла на безопасное расстояние, не желая больше марать руки об это.

Цепнула сумку с парапета, вынула пачку сигарет, до которой дело так и не дошло, и вытянув папироску чиркнула зажигалкой.

—Оставишь инст? — парень стоял и слабо улыбался, вся ещё дрожа от всех эмоций.

Сорока хмыкнула, зарылась обратно в сумку и вытянула чёрный маркер, который таскала с собой, чтобы оставлять всякие умные и глубокие надписи на стенах и остановках.

—Закати рукав, — приказала, делая глубокую затяжку.

Он не смел ослушиваться приказов.

Юля даже не хотела смотреть ему в глаза. Просто молча подошла, открыла спиртовой маркер и оставила на его запястье свой ник, будто оставляя автограф. Парень засмеялся с этого, но прикасаться не смел. Возможно, он и не сможет стереть эту надпись, чтобы не стирать все воспоминания об этой ночи.

— Досвидания, сержантик, — не удостоила взглядом, просто развернулась на пятках и ушла, будто вытерев об него руки.

На губах остался вкус чужого рта, на душе — сажа и перел.

И че теперь, Юль, легче?

Нихуя.