XXII

Прощаются все обиды,

  Кроме одной -

Что ж ты, сука, меня не полюбил?!

Неужели трудно было...

Марта Кетро

Он даже не раздевался. Зашвырнул чёрные кроссы на пыльную подставку, пытаясь вытереть пальцем засохшие капли крови. Прошмыгнул в комнату, надеясь не разбудить матерь за стеной и, даже не включая свет — опустился во мрак одинокой, прокуренной комнаты.

Сейчас же, сидя перед горящим экраном ноутбука, Киса пялил в него мутным взглядом, снова и снова перечитывая ник и вглядываясь в аватарку.

Лисёнок

И в конце переписки — кнопка «Разблокировать». Но нужно ли?

Чувствовал, как в левой руке тлевший косяк жёг пальцы до вздувшихся водянок, но непонятная перебивающая составляющая характера изнывала похуже. Его брешь в толстом панцире адски горела, не в силах сама себя затянуть. Залечить, зализать.

— Юля, Юля, Юля. — Ваня чувствовал, как натягиваются раны на губе, вот-вот трескаясь. Но эта боль красила, подкрашивала и подслащивала.

С монитора смотрела она. Своим ебаным, надменным и холодным взглядом, улыбаясь не тепло, а будто насмехаясь над его состоянием. Но её глаза мерцали так же, когда она заливала его перцем; так же, как в момент их первого секса, или когда она плевалась ядом и думала, что всё в её руках. Будто она выиграла. Но она проебала всё.

Кислов даже хмыкнул от своих гнилых мыслей, его веселила эта тонкая грань. Когда он теряет рассудок и начинает рассуждать как психопат, который анализирует поведение жертвы перед тем, как ёбнуть.

— Сука. — наконец-то отшвырнул бычок из-за боли и красных подушечек пальцев, поняв, что забыл затянуть в крайний раз.

Посмотрел на ладонь растерянным взглядом, не понимая, какого хера так долго не чувствовал боли. А после поднял глаза, будто рыжая была во всём виновата. В каждой его проблеме, в каждой новой дозе и каждом нервном срыве.

Он даже и сейчас не замечал, что кусает губы до крови.

А она всё молча наблюдала. Даже начало казаться, что на фото та перестала улыбаться и делала свой излюбленный изучающий взгляд, который использовала перед тем, как похоронить человека заживо.

Да блядь.

Звонкий хлопок разрезал тишину. Для большего эффекта он хлопнул себя по щеке ещё раз, выдыхая через сомкнутые челюсти. Мутило страшно, выкручивало мучительно.

В голове звучали выстрелы револьверов, в груди стреляли тонкие золотые стрелы, прошибая насквозь. Но Ваня держался, выжимая из себя в этом состоянии почти всю душу. Вернее, всё то, что от неё осталось.

Кудрявый смог посмотреть на неё с ненавистью, решил себе позволить, пока циркулирует кровь. Сорокина смотрела таким же, только на капельку сильнее, показывая, что пока та всё-таки выигрывает.

— Поиграем? — снова тихий смех, который не предвещал ничего хорошего.

Молча вышел из Телеграма и хлопнул крышкой, оставляя себя снова в темноте.

— Я стану твоим кошмаром, сука.

И это был не его голос.

Щёлк.

На пол слетел любимый блокнот для записей вместе с ручкой и пепельницей, которая отозвалась звоном битого стекла. Мир вдруг приобрёл новые звуки, начиная играть адскими басами, как в самом дурном клубе. Сердце колотилось в ритм его движениям, когда он сметал шмотки, рамки с фотографиями, кружки и ещё кучу ненужной хуйни.

Всё билось, трескалось, но давало звуки. Киса так заебался находиться в тишине.

Голые ступни начали гореть от осколков, оставляя мазаные, ломаные линии крови на паркете. Ему было мало, ему всегда было мало всего. Любви, заботы, внимания, уважения, страха, стонов и взглядов.

Это был нервный срыв, но какой же сладкий.

Где-то обо что-то резанул рабочую руку. В темноте, увы, не разобрать. Боль прошибала импульсами, оставаясь в висках и голове, сдавливая череп от давления. Горячие капли закапали на пижамные штаны и футболку, стекая по пальцам. Кислов вытер руку об собственные губы, чтоб хотя бы они не пекли, покрутился на битом стекле и понимал, что мало. Снова мало.

Её мало.

— Я стану твоим кошмаром, сука.

Теперь это говорил он.

***

Она сбитыми локтями цеплялась за побелённые, обхарканные стены узкого коридора, что вёл обратно на танцпол. Цеплялась и втрескивалась головой из-за того, что штормило, как на яхте посреди океана, где можно было смотреть на водную гладь с бутылкой хорошего вина. Цеплялась и мокрыми губами от слёз шептала молитву, сдерживаясь, чтоб не сложить ладошки вместе, как на исповеди.

Каблуки шаркали по плитке, и этот звук раздражал, но Юля была не в силах поднимать ноги. Её тянуло лишь желание упасть Мике в объятия, разрыдаться и уехать обратно в апартаменты, дабы не воспринять этот ужас за реальность.

Она стояла на перепутье бесконечных коридоров и держалась ледяными пальцами за срез стены, пытаясь зацепиться за это ощущение. Ведь пока можно было расслышать лишь собственные нервные глотки и тяжёлое дыхание. Не понимала, где находится, всё смешалось в адский коктейль чувств из-за наркотиков, алкоголя и больного сердца.

Осторожно выглядывала из-за своего укрытия, не решаясь ступить вперёд: казалось, что где-то там, в пучине темноты, её поджидают монстры, клоуны и вампиры; но не те, что в «Сумерках» или «Хемлок Гроув».

Откуда она пришла — неприятно сквозило и заползало под шиворот когда-то красивого белоснежного платья, но сейчас оно больше походило на половую тряпку. Оттого и ноги трусились. Оттого и коленки подгибались.

С танцпола, который теперь хрен знает где находился, всё ещё доносилась музыка. Только теперь она гудела в голове, почти въелась под кожу и остатки аутфита, который стёрся об кирпичную стену заднего двора под тусклой лампочкой. А на коже остались фантомные следы чужих прикосновений и губ, которые легли несмываемой грязью и позором.

— Сорока? — раздалось звенящим эхом по коридору.

И только сейчас поняла, что в своих мыслях шла непонятно куда.

Повернула голову. Через несколько метров, опершись на стену, стояла Мика.

И Юля может поклясться, что она выглядела как с обложки; или как с вырезки из какого-то фильма.

Чёрным каблуком прислонялась к стене, держа у губ полускуренную сигарету. А взгляд, он был по-человечески печальным. Глубоким, изучающим, конечно же пьяным, но таким печальным.

— Я тебя заждалась, — грустно сделала ещё одну затяжку, пока рыжая стояла как вкопанная и пыталась не свалиться от усталости. А позже Костенко подняла глаза на свет, и они заблестели. В уголке губ дрогнула нервная улыбка. — Прикинь, не получилось.

— Чё у тебя не получилось? — голос у Юли был сиплый и почти молящий о помощи. Она всё ещё безнадёжно держалась за стену.

— Закадрить официанта. — махнула рукой, стряхивая пепел. — Он всего-то сказал, что я прикольная. Прикольная, блять.

Брюнетка посмеялась на выдохе горько. С себя.

Всегда же получалось.

Рыжая стояла напротив и пыталась сфокусировать пьяный взгляд на подруге, но ничего не выходило. Ноги были ватные, взор затуманенный, а под платьем ощущалась все та же грязь и мерзость ее натуры шлюхи.

Крыша ехала боком, бесконечно длинный коридор крутился и двоился, показывая ей всё новые развилки; возможно, это было её сознание, а каждая сторона вела к разрушающим событиям в её жизни.

Обе молчали. Лишь приглушённо доносилась музыка с танцпола; возможно, были ещё какие-то звуки, но мозг упрямо их игнорировал, впитывая какую-то песню Херонвотера.

И только спустя несколько, как казалось, лет тишины, Мика затянулась в крайний раз. Согнула ногу и, затушивая сигарету об каблук, непрерывно о чём-то думала. А после подняла усталый взгляд на девушку.

— Поехали домой.

Сорокина кивнула почти машинально, не понимая смысл этой фразы. Это был не их дом.

— Не домой, а в апартаменты.

— Апартаменты, — согласилась Костенко, будто сморозила что-то тупое. Это для Сороки дом был значим, но не для неё.

Юля вдруг поняла, что ей плохо не только от алкоголя, не от таблеток, не от этого тухлого воздуха — а от себя. Хотелось содрать кожу, вывернуться, исчезнуть. Все грязные и непорочные мысли в голове заставляли сгибаться пополам и пытаться прорубить себе виски об какой-то угол. Позор.

Позорище.

Скривилась, пытаясь заглушить голос. Откуда он вообще взялся?

Они шли по коридору, держа друг друга за руки, как выдры, которые боятся, что их разлучит течение во время сна. Ну, по крайней мере Мика привела такой пример. Сзади ещё галдели, а впереди пахло свежестью и солёным бризом моря.

Вика, после того как пару раз вытерла всю побелку со стен собой, предложила пофоткаться у какой-то бухты на рассвете; будто процесс вывода алкоголя из организма ещё не пошёл и их лица не до ужаса опухшие. Потом начала вслух пересчитывать, сколько они за сегодня въебали на все эти приключения; и сколько будет стоить ремонт таких каблуков и платьев. А когда они в одну ногу переступали порожек — брюнетка с этой задачей не справилась.

— Ёпта... — безнадёжно посмотрела Сорокина на подругу, которая со всей дури треснулась лбом о землю. В руке осталось фантомное ощущение её ладони. Рыжая бросила её раньше, чем свалилась в грязь рядом.

Но Сергеевна лишь захохотала в землю. Глухо, сипло, но так искренне.

— Вкусно? — скривилась дева, не понимая, с какого момента подруга перестала быть чистоплюйкой и теперь не отскакивает от грязи, а жрёт её.

— Пошла нахуй.

Сергеевну волновало лишь то, что на лбу может образоваться лиловая шишка, а ещё хуже — два рога. Но то, что её лицо было полностью в грязи, а костюм и аксессуары испорчены без возможности на реставрацию, её вообще не ебало.

Рыжая спустя пару секунд колебаний всё-таки протянула руку, уж очень пристально смотря на её когда-то аккуратные ногти, где в данный момент было всё пиздецки плохо. Мика лишь сплюнула в свой след на земле и пристроилась в шаг Сороки.

— Пошли, от набережной вызовем таксу.

— Набережная хуй знает где.

Они всё-таки дошли; шатающиеся, полумёртвые, цепляющиеся друг за друга до какой-то левой ограды. То ли рестика, то ли частной собственности. Виктория сразу припарковала свою спину на этот заборчик, откидывая голову назад, а вот Сорокина с титаническими усилиями устояла и полезла за телефоном, молясь, что она его не въебала.

Слава богу, нет.

— У меня сорок процентов скидка, — донёсся вой от брюнетки, которая извращённо рылась в сумке, видимо желая найти сигареты.

— Мне похуй, деньги есть.

Пьяным взглядом, конечно, было сложно что-либо вызвать, тем более отрыть у себя в памяти адрес этих блядских апартаментов. Но там помог косяк, любезно вставленный в зубы грязной рукой подруги; мозги зашевелились сами.

— Через семь минут будет, — выключила телефон, смотря, как ветер гоняет бедную живую изгородь. С неба начали срываться тяжёлые капли, как назло попадая в темечко.

— Завтра такое же повторим, — Вика просто смотрела на небо таким же пустым взглядом. Как будто вышла из десятилетних отношений, а не проебала возможность закадрить селюка из клуба.

— Завтра я тебя подушкой задушу.

Сергеевна снова полезла в сумку за каким-то хуем, и рыжая уже думала, что та стерпела её слова.

Но когда в девичьей руке сначала блестнула рукоять раскладного ножа, а после и само лезвие — сердце пропустило удар.

— Ещё хоть слово услышу, — перехватила нож покрепче.

Сорока отступила шаг назад, сглатывая. Вряд ли она прямо тут её порешает, но по спине всё-таки предательски пошёл холод. Она уже понимала, что даже хорошие знакомые бывают разбивают нос и сердце.

— Да спокойно ты, дура.

Поддевая пальцем ленту, обвивающую её шею, Костенко с помощью лезвия спокойно, не дрожащими руками перерезала её. Даже не задумываясь о том, что в таком состоянии сейчас бы спокойно вскрыла себе шею.

Закрыла нож, кинула его подруге и, чуть качнувшись, начала завязывать ленту вокруг светлой, но пыльной ограды.

— Дурная привычка, — тихо выдохнула, крутя оружие с приклеенными стразами в руках.

— Ты дурная.

***

Севастопольский автовокзал и не должен был встречать приветливо: внутри пахло сыростью чужой одежды, кофейными зёрнами из автомата на углу под жёлтым табло с рейсами и едким дымом, что резал глаза.

Косой дождь оставался на мутных стёклах непонятными рожами. Примерно такие же ещё спали на сырых лавках, ожидая своих автобусов и тесня бомжей, которые приносили такой аромат, что невольно хотелось блевануть.

Юля сжимала ручку чемодана и смотрела на потолок, в голове мысленно отсчитывая секунды от чего-то. За вторую руку её держала Мика, находясь в пограничном состоянии из-за косяков и антисанитарии; она никогда не видела такого ужаса.

— Привыкай, — смогла с закрытыми глазами понять рыжая, какое выражение лица сейчас у подруги.

— Ты давно, блять, человеком из народа стала? — брюнетка прислоняла рукав куртки к носу и вдыхала свои духи, пытаясь не зацикливаться на этом аду.

Сорокина хмыкнула, начиная проверять свои карманы. Когда ладонь легла на телефон в кармане чёрных джинс — внутри что-то сорвалось и повисло. Так просто оборвалось, собираясь кануть в бездну, но не смогло. Это сердце не смогло сорваться, оставаясь висеть на тонкой ниточке.

Там, в вызовах, был звонок от Хенка длиной в сорок минут, который довёл до того, что ей пришлось очень резво собирать свои вещи и рваться на этот вокзал, чтоб первым же автобусом поехать обратно. Там были и сообщения от Кисы, но о них она думать не хотела. Там был весь список того, что не надо делать ни в коем случае; но она тут, ещё и с Микой.

За четыре дня до

Бухта Омега пыталась скинуть два пьяных тела с перил прямо в бурлящее море, что разбивало свои волны об каменные плиты снизу. Ветер был ледяной; от него не спасали тёплые, шерстяные носки до колен, не придавали уверенности и куртки, где-то уже порванные и затёртые от времени.

Каждый вдох в голове оставался пульсацией, застревал под коркой сознания. С берега тянуло дымом и жареной рыбой, доносились детские, искренние смешки и хохот в перемешку с причитаниями взрослых. Шум волн пытался их перебить, но девушка пыталась настроить свой слух именно на частоту счастья, а не антиутопии.

В перила приходилось чуть ли не вгрызаться, чтоб не юркнуть в воду. И если Юля боялась лишний раз посмотреть вниз, где чёрные конверсы над морем почти сливались цветом, то Мика спокойно выдыхала дым от айкоса в солёный воздух, так ещё и умудрялась раскачивать конструкцию и пугать подругу.

Больше не было сил пить это пойло в мутной бутылке из наливайки вблизь берега, но если на трезвую голову переживать это всё — можно ведь с ума сойти?

— Не то слово, — пробубнила рыжая своим мыслям, терроризируя взглядом её любимые бушующие волны. Это море приелось за всё время, хоть она и любила его до безумья.

— Заебёшь сама с собой разговаривать, — Костенко, щёлкнув пальцами, отправила стик на растерзание ветру и брызгам, а сама потянулась холодными пальцами к фотоаппарату, висящему на верёвочках на шее.

Свой инстакс Сорокина молилась не упустить, завязав по три узла для надёжности. Когда-то это было парной покупкой для «ахуенных фоток», как говорила брюнетка, но сейчас это стало пыльной ностальгией, которая болезненно напоминала о лучшем времени. И если подруга рядом наклацала уже десять кадров и отправила распечатанные фото проявляться под куртку, то сорока щёлкнула всего раз и спрятала ту в карман.

Через тягучую призму тишины Вика лениво подняла фотоаппарат и повернула на девушку.

Щёлк.

Вспышка на секунду вырвала их из темноты, высветлив пар изо рта.

— У тебя рожу свело, — хмыкнула Мика, ловко перехватывая вылезающую фотокарточку, и начала трясти, чтоб быстрее проявить тупое лицо рыжей.

— А у тебя такая от рождения, — собрав остатки сил и выдохнув, Юля шлёпнула её по рукаву куртки. Металл под ногами глухо дрогнул, и она тут же вцепилась в холодные прутья. Море под ногами заворчало.

— И ты всё равно меня любишь.

— Пиздец люблю, — было произнесено на выдохе покусанными губами. Настолько искренне, что хотелось расплакаться. — Без тебя б померла уже давно.

— Если собралась разводить сопли, то сигай сразу, — Сергеевна повела щекой и указала на разрезающие волны снизу взглядом. После не слишком дружеской перепалки она решила больше не терзать душу.

Зарядив второй стик, передала айкос рыжей вместе с фотокарточкой, которую сняла последней. В горле першило от недосказанности, и это всё пришлось заливать этим ебучим пойлом, которое лилось из всех дырок. Но Вика гордо шмыгнула носом и закусила щёку изнутри, пытаясь не думать о плохом. И надеясь не жить плохо тоже.

Сидела и думала, как не хочет бросать свою сороку. Ведь видит, как та смотрит на свою фотографию, и в глазах прям читается, что видит там не себя. Что Юля изворачивается и выгибается во сне от кошмаров. Как начала какого-то хуя разговаривать сама с собой — и это точно не от хорошей жизни.

И ведь не знала, чем помочь. Рыжая упёрлась бараном и приросла к собственной клетке, где её всё устраивало. И ей уже почему-то не нужны были деньги и мужики, не привлекали обычные вещи для молодёжи с золотой ложкой в жопе. Психолог бы сказал, что у неё затяжная депрессия.

И эти непонятные факты хлыстом ударили брюнетку в спину, выбивая воздух. И ударили так, что заставили поднять глаза к небу и приоткрыть рот.

— Юль.

— М? — Сорокина смотрела на свою фотку с мыслью, что её глаза выцвели. Потускнели.

— Поехали домой. — Слова дались тяжело. Понимала, что итог этого диалога уже предрешён, но Мика так заебалась смотреть, как подруга гниёт изнутри и превращается в абсолютно другого человека.

— Только ж пришли.

— Домой, в Питер. Обратно.

Юля сглотнула, переводя на неё мутный взгляд. Сзади Сергеевны мигали лампочки прибрежной наливайки, подсвечивая и её; а взгляд был ледяной — всегда. Хоть сейчас она и пыталась выломать из себя эту нежность — нихуя не получалось.

— Ты знаешь, я не могу, — серьёзно пробасила, делая затяжку мерзотного айкоса. Захотелось унюхаться.

Брюнетка кивнула с грустью, поджимая губы. И на что рассчитывала? Завыл сильный ветер, разгоняя красиво уложенные кудри и прорезая и так мокрые глаза. Заебало, всё заебало!

Вся сжалась и кулаком стукнула по железной ограде, на которой сидели. В этот удар она хотела вложить всю вселенскую несправедливость, злость на судьбу-проказницу и ситуацию в мире, но это осталось просто психом головы, который принёс только злобное шипение зеленоглазой.

Вика с поднятой бровью перевела взгляд. Белеющая от страха рыжая смотрела на свои пальцы, где только что была её плёнка со своим изображением. От неожиданности не удержала фото.

Его тут же съело море.

***

Коктебель жил своей жизнью. Он всегда продолжал жить и изнывать, несмотря на персонажей, пересекающих границу. Хоть Юля и мечтала, что сможет оставить след в этом городе и запечатлеть своё имя на чужих устах после уезда — этому не бывать. Приморский городок сожрёт с кишками все воспоминания о ней, стирая из истории серых бухт. А если та вовремя не уедет, сожрёт и её, утягивая обглоданные кости на дно моря.

С этим философским монологом в голове Киса закидывал мусорный пакет в полный бак, наслаждаясь ледяным ветром, что путал и так сбитые кудри. После её уезда ударили морозы.

Не забыл пнуть мусорный бак, как обычно по традиции, сплюнул и поплёлся меж домов к Хенку, который зачем-то вытянул его в свинячую пору на разговор; с их драки на пьянстве они так и не разговаривали нормально. Боря не знал, что говорить, а Кислов не видел в этом смысла.

Подумал, что можно было бы и обоссать бак, как в старые добрые с Гендосом, но он уже давно вырос из этой хуйни. А ведь досадно. Гендос всё чаще в своей незамысловатой работе, Ваня постоянно в трипе и издевательством над самим собой; в графе семьи поставил бы «всё сложно».

На углу, оперевшись на стену, уже поджидал блондин, с наушником в ухе и задумчивым взглядом в даль. У брюнета что-то вспыхнуло внутри, только его рожа уже выбрасывала агрессию в огромных дозах. И хуй знает, почему тот истерил — вроде должны были подраться и остыть.

— А чё ж в три ночи меня не вытянул? — привычно съязвил вместо приветствия тот, нехотя пожимая холодную руку друга. Хенкин не выражал никаких эмоций.

— Разговор. — Блондин удачно скрыл нервозность и отошёл на шаг, давая возможность парню занять его нагретое место.

— Ну разговаривай, ёпта. — Он начал закипать от такого медленного темпа разговора, но постарался отвлечься на косяк в кармане, думая, взрывать или нет. — Я слушаю.

Глаза слезились сами по себе, руки отмерзали нахуй; ему мать когда-то перчатки дарила, может, стоит начать носить. Хотя ж весна уже, поздновато так-то.

— За дуэль Куди. — Он готовил почву, чтоб перейти к десерту, который, возможно, снова спровоцирует драку.

— А хули тут говорить. — Тот пожал плечами. — С этим барменом, думаю, можно добазариться. На крайняк Кудю на землю вернём.

— Нам нужна Юля. — Было сказано как выстрел. И тот попал настолько точно, что Кислов непроизвольно сглотнул.

Руки дрогнули.

— Нам? — прошипел Ваня, всё-таки вытягивая косяк. Её имя сработало как рычаг.

— Хоть раз не будь мудаком. — Боря сбился, тоже потихоньку теряя рассудок, но стараясь глубоко дышать и держать себя в узде. Хотя рожу ему начистить хотелось страшно. — Серьёзная хуйня же, она тоже член клуба.

— Сам её вытягивай, я в это больше не лезу.

А сам лез, ещё и без вазелина. Куда угодно бросался за ней. Но лучше уже такое, чем то, что было накануне. Обмотанные ноги и руки тугими бинтами ещё не зажили.

Поджёг конец, втягивая сразу полные лёгкие. Аж до боли. В голове всплыли её зелёные глаза, смотрящие как всегда сверху вниз, с укором и жалостью. Киса сжал челюсти.

Она заслужила.

— Я не могу. — Хенк тоже думал о ней, только в другом ключе.

Как она улыбалась, когда разговаривала про Кислого. Как горели глаза, когда вспоминала его, как нежно отзывалась о нём и всегда выискивала взглядом. Но никогда — его. Он всегда стоял рядом, не смел ближе.

— А я, типа, как последний мудак, могу? — поднял бровь брюнет, уже не выдерживая. — Так я рот этого ебал, мне вообще насрано. Пусть ебётся как хочет, её проблемы.

— Что ж ты еблан такой. — Хенкин заходил туда-обратно, не в силах справиться с темпераментом друга. — Я тебе про Мане, ты мне про минет.

— Я, блять, не пойму, хули ты за неё так переживаешь. — Подошёл ближе, выпуская дым в лицо оппоненту. — Давно на занятых потянуло?

— И давно она занята? — криво улыбнулся, желая укольнуть, но эта горечь осталась на языке. Ведь Киса не боялся ни Бога, ни черта.

— Тебя ебать не должно.

Повисло глухое молчание, где каждый отсчитывал секунды.

Кислов бесстыже улыбался, понимая, что прав. Что пусть они и лизались, но прибежит-то она к нему. Пусть в его голове и не пронеслась мысль, что на колени быстрее опустится сам Киса, нежели рыжая, но в себе тот был уверен. Слишком, блять, уверен.

— Нет, ну хочешь, — сказал Ваня спокойно, почти лениво. — Я тебе рыжую на прокат дам, по старой дружбе. — Его глаза загорелись. — Как обычную шлюху.

— Мать у тебя шлюха. — Выплюнул Боря.

Он пропустил удар в челюсть раньше, чем успел осознать сказанное. В ушах сразу зазвенело от крепкого удара, который заставил опуститься на землю, чтоб не потерять управление над собой. Кислов больше не улыбался, а Хенк сплёвывал густо и красно на белоснежные шнурки товарища.

— Если ты щас ебало своё не завалишь, — брюнет возвышался, хотя изрезанная, больная рука начала стрелять спазмами по-страшному, — это будет не драка, Хенкалина. Это будет избиение.

У блондина ещё свежие раны на губах в тот час разорвались, высылая новую порцию алой жидкости. Но тот лишь хмыкнул, собираясь вставать.

— И за что ты девкам нравишься?

А после, сжав кулак, — выкинул его вверх со всей силы, цоканьем попадая другу по подбородку. Руки треснули следом.

Киса по инерции завалился назад, впечатался затылком в стену и сполз по ней, кривясь и сжимая челюсти от накатившей боли. Голова загудела генератором, трескаясь изнутри осколками боли; но выброс адреналина и ненависти заставили Ваню тихо засмеяться, параллельно кашляя и томно вздыхая.

У Хенка внутри всё взрывалось фейерверком. Где-то в глубине понимал, что не имеет права на эти действия и рыжая будет очень сильно злиться, но он просто заебался, по-человечески. Нет ещё такого человека, кто мог бы выслушать все его проблемы и чем-то поддержать, не родили ещё такого.

— Вижу, мысли о толкании языка в её глотку бесследно не исчезли, — брюнет решил не вставать, смысла не было. Тем более снизу веселее насмехаться и злорадствовать.

Он знал итог этого разговора.

— Зато у тебя, мудака, испарились. — А тот решил больше не наносить удары, ведь товарищ скоро мог превратиться в кровавое месиво от частых драк.

— Так это ревность? — протяжно застонал Киса, запуская руки в шевелюру и поправляя непослушные кудри. Выдохнул. — Хочешь её?

— Она моя подруга. — Отчеканил второй. Слова дались удушающей болью.

— А отсос по дружбе не делала? — Кислов, заметив смятение в глазах блондина, хищно оскалился, понимая, что достиг желаемого. — А мне делала.

Хенкину стало тошно.

— Встанешь — и я всеку снова. — Соврал блондин.

— Не собирался. — Хмыкнул. — Так вот. Забирай её.

— Что?

— Я сказал: забирай Юлю. — Процедил Ваня, выпрямляясь. — Увози её обратно в блядский Петербург, строй с ней счастливую жизнь, люби и никогда не бросай. Только вот она предпочтёт гнить здесь со мной.

Глубокий вдох.

— Она выберет меня, Хенкалина. Не тебя.

Ветер подхватил его ядовитые слова и отправил куда-то к берегам Невы. В то место, про которое она рассказывала Ване с блеском в глазах и уставшей улыбкой; блеклая, от всего пережитого. Но рыжая надеялась вернуться и во всех своих фразах закладывала фундамент смысла, что из-за этого придётся оставить и его. Она никогда не ставила его чуть выше; не выше родного дома и привычной жизни — чуть выше того, чем был Киса сам.

Но сейчас же он не рассказывает баллады своему лисёнку? Его лисёнок так-то последней шлюхой оказался.

Блондина почти вывернуло от этой фразы.

Но только в светлой голове даже не промелькнула мысль забить этого уёбка тут, в переулке, за все эти слова.

За все эти раны фантомным ножом по сердцу.

Он со скрипом вытащил правую руку из кармана и протянул ладонь. Глаза заискрились отблесками разбитого стекла прочной клетки на разуме. Хенкин надеялся, что делает правильный выбор. В пользу жизни, которая ему уготована.

— Мы же кенты.

Блондин сказал уверенно, что от стального голоса аж полетели искры. Но внутри это предложение звучало вопросом.

И Киса, на удивление, принял руку, поднялся. Хоть и с перекошенным от боли лицом, но подбородок не опустил; горд слишком.

— Я буду ей звонить. — Хенк сдался.

Друг кротко кивнул, перебирая низ дутой куртки в пальцах. Что ж ему нахуй с ней делать-то?

— Звони, бля, кто ж тебе запретит, — шмыгнул носом брюнет.

Во рту собрались сгустки крови, которые хорошо бы было выплюнуть товарищу в ебальник, но он мысленно устремил взгляд на настенный деревянный крест в своей комнате и дал себе задачу — стой, боец. Стой до конца.

Сделал шаг назад, медленно и уверенно. Хенкин, который всё это время смотрел, как ветер гонит тёмные волосы друга, вдруг оживился и опустил голову, смотря на расстояние меж ними; как пропасть. И Ваня даже хотел засмеяться, как только увидел осознание в светлых глазах — пропасть сотворил Боря.

— Но встречать не побегу. — На всякий случай обвёл дополнительные границы Ваня, напоминая, что нихуя не забыл и никогда не простит.

— И не прошу.

— Ага, блять. — Тот уже начал закипать по-новому. И только крест тормозил. — Обязательно попросишь, сука.

Тряхнул рукой Кислый, сбивая бусины крови с пальцев и костяшек. Все слова стояли поперёк горла и мешали нормально закончить ненормальный разговор.

— Я это уже проходил.

Его изрезала погода, почти ставя на колени. Вот так поразговаривает с товарищем на морозе, попиздится, возможно, а губы затягиваются неприлично долго. И целоваться потом больно, хоть шарм в этом и есть.

— Ты же пай-мальчик, Хенкалина, — продолжил свои гениальные мысли тот, смотря без злости и агрессии. Просто прямо.

Повернулся, сунул руки в карманы и пошёл прочь, чуть-чуть прихрамывая. Правая нога отозвалась уж слишком острой болью, будто не все осколки смог вытянуть маникюрными ножницами матери в темноте и угаре.

Но на секунду остановился, опираясь на больную ногу, чтоб прочувствовать абсолютно всё. Бросил через плечо:

— А пай-мальчиков не выбирают.

Хенк хотел что-то ответить, но слова встали поперёк горла.

А Киса больше не оглядывался.

***

За два дня до

Юля беспечно крутилась у зеркала в ванной, перебирая пальцами свои рёбра, обтянутые тонкой кожей. Вес утекал как песок сквозь пальцы, и ей это совсем не нравилось; первым же делом уходила грудь, поэтому сейчас чашечки лифа были полупусты.

В талии ушло семь сантиметров. Чёрная молния, которая прошивала бедро и доставала до талии, даже кое-где перестала быть идеально ровной и покренилась к пупку. Бёдра пока остались на месте, но ей казалось, что и они скоро исчезнут — а жопу терять ой как не хотелось.

Сорок четыре килограмма. Именно так показали весы в ванной, которые ей принесла мама по просьбе. Женщина тем временем активно рыскала в вещах дочери, желая найти какую-то кофточку.

И рыжая смотрела в зеркало слишком долго, сдерживая слёзы. Тонкие запястья должны были вот-вот раскрошиться, хребет торчал даже когда она не сгибалась, а ключицы стали ярко выраженными. Ещё и химический ожог под носом проявился и начал делать ей мозг.

Продолжишь нюхать — и уедешь с анорексией.

На тебя ни один тип не посмотрит.

— Блять, — шикнула девушка и, скрепя зубами, сорвала с батареи пижамные штаны, пытаясь понять, где перед, а где жопа.

И снова кинула взгляд на отражение. Сиськи и правда ушли.

Зато татуировка под сердцем стала ещё более выразительной. Чёрные чернила уродским шрифтом дарили возможность цепляться за этот клуб, чтоб не схватиться за лезвие и не вскрыть себе шею. Что где-то там её ждут они, что ребята не дадут ей сгинуть и протянуть руку помощи, что хотя бы не оставят могилку пустовать.

Но из четырёх лиц одно выделялось на фоне остальных. Ей хотелось спросить у пустоты, как он? Что у него сейчас происходит в жизни? Пусть Мика и лупит её за каждое произнесённое его имя, Сорока не может упустить из памяти этот образ.

Нет, это не любовь, но могла ли она остаться с ним. Навсегда?

В ушах начало шуметь от этих мыслей — не о том думает, глупая. Но как бы Сорокина хотела перед ним расплакаться, во всём сознаться и попросить прощения за всё, что сделала, и за всё, что сделает ему.

Ну и что это будет? Костенко, которая ушла поздней ночью на кухню за оставшимися десертами с ужина, вернётся обратно и увидит очередное страдание?

Или она может наконец поймёт, что та не может вечно ходить ледяным куском глыбы? Или не поймёт её вовсе? Ну блять.

В уголках глаз начала собираться природная соль, как предостережение.

— Юля, я нихера не нашла, — громом заявила о себе мать, без стеснения заваливаясь к девушке в уборную.

Тишину разрезал скрип двери, и с комнаты потянуло по ногам холодом. Только пульс подскочил так, что стало жарко в собственной коже. Мысли нервно забегали.

Что-то молниеносно обвалилось в груди, глаза округлились и чуть не закатились. И ведь хер знает, что прятать первым — татуировки, порезы или хуёвое самочувствие. Так она и осталась стоять в оцепенении от страха, надеясь умереть в эту же секунду.

А Вера заметила всё сразу. Первым делом — чёрные надписи и завитушки на теле, хотя знала она только про пальцы. А когда взгляд начал метаться по тоненьким предплечьям, будто туман осел. Ужасные, ужасные рваные раны под маленькими пластырями.

— Красивые, — всё, что смогла из себя выдавить женщина со вздохом, насильно стирая из памяти второе недоразумение. — Только больно, наверно?

Не уследила.

И пока собственная дочь белела с каждой секундой, женщина скривилась, сжала челюсти и шумно опустилась по двери вниз, как всегда делала Юля, когда было хуёво. Вот что значит родственники.

— Мам, — девушка вообще не понимала, в какую сторону рыпаться.

— Я плохая мать, да? — почти со всхлипом донеслось до ушей. — Дурацкая такая.

— Ты не... — голос у Юли треснул от таких слов родного человека. — Не говори так.

— А как? — Вера подняла красные глаза. — Как, Юль? Я захожу — а ты в...

— Какая, мам? Взрослая, может быть?

Юля вжалась плечами, будто хотела спрятаться от этого кошмара. Где она стояла почти нагая перед мамой и не скрывала всё от неё, а прямо давила на гноящуюся рану.

И будто хотела произнести это ещё раз. Убедиться, что теперь может.

— Я взрослая.

— А меня не было рядом.

Вот так однажды кто-то придёт и выключит тебе свет в душе. Померкло всё разом. У рыжей выбили воздух из лёгких такими, вроде, обычными словами, правдивыми. Только её оглушили они, ударили и выбили всё из черепушки.

Вот она стоит в углу, перед ней мама, но воздух начинает пахнуть как дома.

И вот Сорокиной семь: за спиной спрятан листик с детским рисунком на тему «моя будущая профессия» для школы. Там маленькая девочка очень старательно вырисовывала себя среди собачек и кошечек, мечтая стать ветеринаром и всегда помогать им.

Под розовым платьишком с бедра стекает кровь, которую она в детстве так боялась. Всё болит, рана саднит, и слёз сдержать невозможно. Красное, заплаканное и опухшее лицо ребёнка, которого буквально загнали в угол, только раздражает отца, и тот сильнее сжимает армейский ремень.

Удивительно, что ребёнок в таком возрасте даже не знал, что такое МВД, а тем более не собирался туда поступать и становиться мусором. Но Сорокин знал, что когда рыба гниёт — нужно отрезать голову как можно скорее; а в этом случае — приструнить все эдакие желания.

И уже взрослая Юля помнит, как за спиной тирана маячила мама чёрной тенью со светящимися глазами. Почему она тогда не подошла?

Потому что мама устала на работе, не захотела защищать маленькую сороку.

Рыжая никогда не надеялась услышать это вслух; она молилась, чтоб эти слова никогда не разрезали воздух. Да, эта фраза шла за ней по пятам всю жизнь, тлела под кожей самым огромным и уродливым шрамом.

И сейчас становится так обидно, что аж стыдно. За то, что вынудила её произнести это, что доколупала своим состоянием и дряным характером. Что спустя почти восемнадцать лет это зерно несправедливости наконец проросло.

— Мам... — запнулась, замолчала.

Горло душит спазм.

Вот Сорокина — маленькая девочка, которая хочет кинуться на шею к родителю и просто по-человечески разрыдаться, чтоб ласково погладили по спине. И вот она — почти совершеннолетняя зависимая девушка с тяжкой судьбой, которая никогда не чувствовала настоящей заботы от матери. И менять всё сейчас, наверное, уже поздно.

А я бы хотела, чтоб ты была рядом.

Эти слова хотелось выкрикнуть больше всего. Разбить к ебаной матери эту уборную и из разбитых осколков выложить себе под ногами хорошую мать.

— Не смей так говорить, — девушка, сжимая за спиной кулаки до белых полумесяцев на ладонях, даже дёрнулась к ней.

Но мама как всегда остановила.

— Я же даже с тобой не разговариваю, — женщина выдохнула, проводя ладонью по лицу. — Потому что уже поздно, наверное.

Юля отвела глаза к плитке. Очень обидно.

— Мам.

— Что за дурная привычка перебивать меня? — сорвалось тихо, без истерики.

Пауза. Нагая дочь уже крупно дрожала.

— Слушай, давай ты... выйдешь со мной на балкон?

Сорока моргнула.

— Зачем?

— Покурить, — Вера ответила почти виновато. — Просто рядом посиди. Пожалуйста.

Девушка чуть усмехнулась уголком губ, грустно, почти незаметно.

— Пойдём, только одеться дай, ради бога.

***

Вечера в Севастополе звучали в минорной тональности. Так же было и сейчас, когда мать с дочкой глядели на оранжевые фонари вдоль набережной и даже не соприкасались плечами. Снова на расстоянии.

Вера хлопала пачкой синего «Винстона», который курила, кажется, с рождения, и не решалась вытащить сигарету. Юля гладила себя по острым плечам и даже не понимала, хочет ли она уйти. Ведь если позорно сбежит, то, возможно, больше никогда не сможет поговорить с матерью так.

Но и терпеть это всё — приятного мало.

Женщина тем временем всё-таки решилась и зажала папиросу меж накаченных губ, как-то нервно сглатывая.

А после подала пачку дочери.

— Не курю, — сухо ответила, понимая, что это провокация.

Но это не было ею.

— Не ври мне хотя бы сейчас, — женщина настойчиво тряхнула пачкой.

— Мам, — дева уже с психом подняла на неё взгляд, но встретилась с грустными мутно-зелёными глазами.

— Юль.

А Юля вперлась в эту пачку, будто в первый раз видела сигареты. Обернулась в надежде не увидеть за стеклом отца и молча вытащила одну дрожащими пальцами.

— Он уехал, не переживай, — чиркнула колесиком зажигалки Вера и прикурила обоим, сжимая зажигалку.

Они что, настолько близки?

Девушка затянулась неловко, пытаясь не показывать свой профессионализм в этом и не нарываться на вопросы, но мама как же абсолютно игнорировала тот факт, что родная дочь курит в свои-то почти восемнадцать.

Зато, как только женщина поставила локоть на ограждение и выдохнула дым тонкой струйкой в морозный воздух — начала с дежурного вопроса:

— Мальчик хоть есть? — стряхнула пепел вниз кому-то на голову.

Рыжая даже улыбнулась; это было её любимым. В мыслях промелькнула только одна фигура, но та сразу же её запечатала поглубже в долгий ящик.

— Нет.

Мерзкий «Винстон» вязал, как плохая хурма, и вызывал рвотные позывы. Она-то надеялась сладко покурить косяк на балконе и просто отключиться, но у судьбы, как обычно, свои планы.

Сорокина-старшая тоже дёрнула уголком губ и кинула на неё хитрый взгляд, сразу понимая, что это была ложь.

— Плохой, что ли, на голову свалился? — она пыталась выстроить тёплый и семейный диалог, но видела, что всё рушится и разбивается. И нихуя не клеится.

А, возможно, это сорока ломала все попытки её сближения, дабы не допустить мысль, что мать так прощается. Что она больше никогда не обратится к ней и не услышит родной голос. Пусть будет так, пусть останется возможность позвонить снова.

Всё неправильно, всё не вовремя.

— Самый плохой из возможных, мам, — потерла ладошкой накрашенный лоб и снова затянула полные лёгкие, уже ничего не стесняясь.

Возможно, в этом сигаретном дыме она пыталась найти его запах. Сквозь призму снова увидеть его злющее лицо и ещё раз сделать ему больно, чтобы окончательно добить. Только умирают уже оба.

— Не хочешь рассказывать? — родитель заметно приспустила голову и тяжело вздохнула. — Прости, просто детей пока не надо.

— Знаю.

Густое молчание накрыло одеялом на десять минут. Всё это время они просто глядели вдаль и думали каждая о своём; но они были вместе, кажется, впервые за несколько лет. А то и за всю жизнь.

Все эти жизненные трудности навалились на плечи и не отпускали. Мать разрывалась от желания уйти и хлопнуть дверью, снова зарекаясь пустить жить ребёнка на самотёк, потому что тот должен плыть сам. А в то же время хотела задать кучу глупых вопросов про её пребывание там, в глуши, в стране, и послушать обычные сплетни. Но ни то ни другое Юля не оценит.

А вот вторая как раз хотела и рассказать любимой маме всё на свете, поделиться дурной любовной историй с Ваней и даже вскользь упомянуть тупую шлюху Коктебеля.

Только это бы означало, что многолетняя выдержка и долбёжка себе в голову об одиночестве и непринятие чьей-либо помощи — канет в лету. Все мантры будут напрасны, вся гордость иссякнет.

— Что значит «чёрная весна»? — Вера посчитала эту кривую надпись очень философской и глубокой.

— Клуб.

— А, — расстроилась. — Это там, где ты употребляешь?

Руки дрогнули. Пальцы чуть не выронили сигарету.

Титаническими усилиями далось рыжей просто задержать дыхание и прикрыть глаза, вместо ошарашенного взгляда и прерывистого дыхания, которое сдало бы её с потрохами.

Успокойся.

Она прощупывает почву, а не утверждает.

Спокойно.

Зато внутри каждый орган в одну секунду опустился на два сантиметра ниже. Живот скрутило болью от скрытой паники, голова закружилась. Сигаретный дым обвязался вокруг шеи и начал сжиматься, в унисон работая с нахлынувшей головной болью.

А если утверждает?

Перед глазами замелькали все зип-пакеты с порошком, розовые свёртки из скотча с травой, блистеры с таблетками. Всё, что привело её на этот балкон с этим разговором.

По-хорошему, надо бы схватиться за перила, чтоб коленки в один момент не подогнулись; но девушка решила, что лучше будет свалиться с балкона, чем показать страх.

Сорокина медленно приоткрыла глаза и сосредоточилась на жёлтом фонаре, что левее уже закрытого магазина с разливным пивом. Мысленно отмерила его высоту — где-то метров семь. Разглядела зазоры, куда могли поместиться закладки. Сообразила возраст вкрученной лампочки.

Всё, лишь бы не упало лицо. Чтобы ничего не дрогнуло.

Только вот боковым зрением прекрасно видела, как мать пилит её взглядом.

— Позвала на душевный разговор, чтоб напасть? — сквозь зубы, но спокойно процедила нервная дева и затянулась.

Рыжая столько раз прокручивала этот диалог у себя в голове, что, кажется, знала, как обойти любые заборы в этой лживой исповеди.

— Я не нападаю, Юль, я...

Но та не дала договорить. Не стала передавать эстафету возвышения над ней и решила играть в чёрную.

— Ты утверждаешь, — даже развернулась лицом к ней, не показывая никаких эмоций.

Женщина в глазах отчётливо заметила давно угасшую агрессию от того, что пытаются залезть в душу, пробираясь сквозь органы. А девушка никому не позволяла это делать.

— Я не употребляю, — и ещё раз Юля затянулась, только уже нахально и показушно. Что ни у кого нет над ней власти.

— Так же, как и не куришь? — мать даже хмыкнула от такой резкости и повторила все движения своего отпрыска.

Перед Верой стояла буквально она же, только порядком моложе и ужаснее характером.

— Думаешь, я не знаю, какого тебе? Я в твоём возрасте...

— Хватит, — подалась вперёд, чтоб перебить как можно громче и нахальнее. Чтобы мама аж захлопнула рот с удивлённым вдохом. — Ты не знаешь. Ты всю мою жизнь не знаешь, что со мной!

Кусачками Сорокина-младшая отрывала от себя все мысли про мать, которую благословляла. А Вера действительно захлопнула рот, даже отступила шаг назад. Вот только не думала, что та начнёт наступать.

— Послушай меня, — едва слышно.

Но сорока уже не слушала.

Что-то в ней сорвалось с цепи и с бешеной скоростью полетело по голосовым связкам на кончик языка.

Возможно, это была обида, которую она закатывала под татуировки. Злость, что глушила колёсами, или обычное человеческое непонимание. За что?

Ещё ближе, чтоб мама наконец-то услышала. Увидела, насколько та возвышается и душит, насколько может отстоять своё право на жизнь.

На самом деле женщина никогда не была щитом между дочерью и отцом. Просто детский мозг, поражённый стокгольмским синдромом, выбрал себе удобную фигуру, чтоб не сломаться окончательно. А на деле эта фигура была даже пострашнее Виталия.

— Потеряла надо мной контроль и решила взять всё обратно в свои руки?

Сгоревший бычок уже обжигал подушечки, поэтому пришлось отправить его за спину матери, которая даже не дёрнулась.

— Ты...

— Молчать! — девушка подавилась собственными словами и криком. Они играют по её правилам.

И использовала тон, которым всегда ругалась с Кисой. Потому что самый действенный.

— Делаешь вид, что имеешь право копать. Что я должна стоять тут и отвечать, — Сорокина уже вовсю жестикулировала и ходила по балкону, желая разбить все стёкла к ебаной матери.

Да только матерь эта стояла неподвижно и, как обычно, не показывала эмоций, только изредка улыбалась.

А дочь всего-то и хотела — быть услышанной. Чтобы мама оттаяла и посмотрела на неё живым взглядом.

— Но ты не имеешь, — тихо. — Ты просто не имеешь права.

Вера опустила взгляд. Совокупность обидных слов и истерика дочери всё-таки смогли сделать трещину в ледяной броне.

— Юля, пожалуйста.

И тут рыжая вдруг рассмеялась. Глухо, стараясь даже не показывать это. Истерически.

— Пожалуйста? — повторила громче, чем хотела. — Мам, ты не умеешь говорить «пожалуйста». И произносишь, когда тебе что-то нужно.

И удар нанесён.

Вера резко вдохнула, как от пощёчины. Если б сорока чуть-чуть избавилась от волны эйфории, то смогла бы увидеть влажность в уголках её мутных глаз.

Но та лишь отвела взгляд. За все прерванные объятия, за все невытертые слёзы, за все минуты, когда она была не с ней.

Когда Юля в первый раз потянулась за бутылкой, когда впервые покурила, когда понюхала, когда провела лезвием по плечу. Где она была?

— А потеряла ты меня давно, — сказала та, давясь обидой.

Развернулась на пятке и затопала на выход, но что-то заставило её остановиться. Бросила через плечо:

— Если пыталась что-то исправить, то огорчу. Твои часы отстают лет на десять.

Дверь балкона хлопнула.

Почти телепортировавшись сквозь коридор, рыжая с силой нажала на ручку двери и влетела в свой номер так, что дверь с грохотом ударилась о стену.

Мика подорвалась с кровати резво, буквально подпрыгивая. Когда подруга так залетает — значит, что-то да случилось.

— Нет, закрой рот.

Рыжая, опередив брюнетку, закрыла ногой дверь, не оборачиваясь, ступила два шага, зацепилась за блядский ковёр и рухнула на колени. А оттуда — на согнутые руки.

— Ебаный врот, — Костенко спрыгнула с кровати на всякий случай.

Девушка завалилась на бок, подтягивая к себе колени. Начало очень сильно трусить, плечи стало выкручивать адской болью и сводить, как питерские мосты. Трясущимися пальцами оттянула и так растянутое горло кофты, чтоб та её не душила.

Но душила обида и злость. Старая, многолетняя, которую так долго не удавалось вытянуть и разжечь. Глаза пыталась держать открытыми, чтоб позорные слёзы не скатились по алым, но холодным щекам.

Всё начало плыть, воздух стал горячим и спертым. Живот резало от тошноты и несправедливости.

— Что сделать, скажи? Чем помочь? — Вика прыгала по кровати туда-сюда и не знала, что с подругой происходит. На ломку не было похоже... инсульт?

— Кинь подушку мне, — прохрипела в сгиб локтя, стараясь глубоко дышать своими духами.

Желание исполнилось, сверху прилетела белая подушка с хвостиками на уголках.

Подмяв под себя и уткнувшись лицом, Сорокина что есть мочи заорала во всю глотку. Била ногами, впивалась ногтями в ладони и орала, пока не закончился воздух.

Зазвонил телефон.

Это был последний гвоздь в крышку гроба. Он орал настолько громко, что звон дублировался в ушах ещё где-то час.

Сорокина не поднималась.

— Он до этого ещё два раза звонил, — Мика подошла к тумбе, схватила телефон и мягко опустила на ковёр рядом с подругой.

Теперь уже пришлось подняться на локтях и мокрыми глазами взглянуть на контакт, который уже затрахал звонить каждый день.

Хенки.

Смахнула трубку, приложила к уху. Вика стояла над ней с настороженным лицом, будто уже знала, о чём будет разговор.

— Привет, — так беззаботно и весело проговорил Боря, но снова как-то нервно.

— Ты заебал сюда звонить, — честно признала девушка, чувствуя, как ноги потихоньку перестают дёргаться.

— Знаю, — засмеялся. — Но боюсь, это не может ждать.

Она кинула взгляд на Мику. Та смотрела прямо.

— Тебе нужно собираться. Послезавтра ты должна быть тут.

— Где, блять, «тут»? — пару раз моргнула, но этого хватило, чтоб голова закружилась заново.

— В Коктебеле. Прости.

Телефон начал нагреваться в её ладони, или это руки тряслись так сильно.

Прости.

Костенко присела рядом, но дева больше не чувствовала под собой ни подушки, ни пола. Как и защиты матери.

— Боря, — поднялась на колени, надеясь что-то исправить. Что случившееся там как-то ещё можно изменить.

— Юль, боюсь, у тебя нет выбора.

***

настоящее время

Как только разобрались с билетами, подруги вышли из затхлого вокзала и уселись на холодной бетонной плите.

Мика сидела, поджав ноги, и жевала жвачку так нервно, что до Сорокиной долетал скрежет и цоканье зубов.

А сама она молчала. Куртка сдавливала ей плечи, пока она пыталась понять, зачем едет.

— Ты точно со мной? — рыжая тёрла пальцем шов джинс и задумчиво смотрела на два чемодана.

— Куда ж мне ещё, — хмыкнула подруга, лопая пузырь.

Автобус «Севастополь — Феодосия» должен был прибыть с минуты на минуту. Но за это время Юля успела перебрать в памяти всю свою короткую и не сильно яркую жизнь.

Пока брюнетка бубнила себе под нос какую-то песню, сбоку жёлтый свет фар лизнул густую темноту и поехал на свою стоянку, где будет ожидать этих дам.

— Пошли, — первой поднялась рыжая, затушивая сигарету об бетон, и вонючими пальцами потерла виски.

Подруга спрыгнула и толкнула чемоданы.

Скоро снова встретится тот колючий ветер. И они снова станут чужими даже для себя.