Мясной рулет миссис Уайт

Сон снова оказался милостив к другим. Мортис провел ночь в пограничном состоянии, натянутом, как струна, между тревожной дрёмой и леденящей ясностью. Перед его внутренним взором проплывали туши мяса, огромный окровавленный нож в руке мистера Торна и его собственные руки, неумелые и дрожащие. Он мысленно репетировал каждое движение, каждую фразу благодарности. Эта работа была спасательным кругом, брошенным ему из жестокого мира, и он готов был цепляться за него зубами.

К полудню, когда солнце уже вовсю било в запыленное чердачное окно, он с трудом оторвал голову от подушки. Веки налились свинцом, во рту стоял горький привкус бессонницы. Сознание медленно возвращалось, принося с собой осознание дня — сегодня не сама работа, а только договоренность. Можно было дышать чуть свободнее.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он замер, услышав снизу голоса. Холодный, отстраненный тембр матери и наивный, светлый голосок Алисы. Рука сама собой сжалась в кулак на перилах. Видеть сегодня ее пустой, пронзительный взгляд, полный невысказанных угроз, было сверх его сил.

— Мам, как здорово, что ты готовишь! Я так соскучилась по твоей заботе! — восторженно говорила Алиса.

В груди Мортиса что-то едко кольнуло. Даже если бы его пытали, он не поверил бы в искренность матери. Ее «забота» всегда имела скрытую цену или предвещала беду.

— Все наладится, дитя мое. Вы все для меня, — прозвучал в ответ голос миссис Уайт. Слова были правильными, медовыми, но произнесены они были с каменным, безжизненным равнодушием, будто читались по скрижали. В них не было ни капли тепла.

Сердце Мортиса сжалось от горькой жалости к сестре. Алиса так отчаянно хотела верить в эту ложь, что готова была ослепнуть. Он вошел на кухню, сжимая кулаки за спиной.

На плите стояла сковорода, откуда шел непривычный запах жареного лука и какого-то мяса. Миссис Уайт стояла к нему спиной, ее движения были резкими, неестественными.

— Морти! Попробуешь маминого рулета? Говорят, по ее особому рецепту! — выпалила Алиса, сияя.

Холодный ком подкатил к горлу. Он нахмурился. —У нее есть рецепт? — его голос прозвучал сухо и язвительно. — Я думал, она умеет готовить только зелья из того, что найдет в лесу.

Мать медленно обернулась. Ее лицо не исказилось от злости — оно преобразилось. Кожа натянулась, губы истончились в белую ниточку, а зрачки сузились в булавочные головки, став черными точками в мутной голубизне глаз. Взгляд был не человеческим, а звериным, гипнотическим. —Еще одно слово, — прошипела она так тихо, что слова едва долетели, но каждое впилось в него, как игла. — Всего одно... и твоя работа станет последней, о которой ты пожалеешь.

Он почувствовал ледяную дрожь по спине, но не отступил. —Угрозы — это все, что у тебя осталось? — бросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У меня дела поважнее.

Он видел, как Алиса сжалась, ее улыбка погасла. Резко развернувшись, он направился к выходу.

— Удачи на работе, Мортис, — донесся до него безжизненный, плоский голос матери, когда его рука уже лежала на щеколде.

Ледяная игла вонзилась ему в сердце. Откуда она знает? Он не говорил ни слова. Никто, кроме мистера Торна, не мог знать. Громко, с вызовом хлопнув дверью, он выскочил наружу, стараясь заглушить этим звуком нарастающий, панический ужас.

Дорога в деревню пролегала через все тот же нескончаемый, давящий лес. Сегодня он казался особенно враждебным. Каждый шорох, каждый хруст ветки под собственной ногой отдавался в нем эхом тревоги. Непреходящее чувство наблюдения стало почти осязаемым, словно кто-то дышал ему в спину.

Недалеко от выхода к деревне его слух уловил сдавленные, прерывистые звуки. Из-за поворота на тропинке виднелись две фигуры. Женщина, лицо которой было искажено гримасой безудержного отчаяния, и мужчина, пытавшийся ее удержать.

— Хелен, прошу, успокойся. Дыши. Мы найдем его, — уговаривал мужчина, но его собственный голос предательски дрожал.

— Найдем? — голос женщины сорвался на визг, полный такой животной боли, что Мортис невольно остановился. — Его уже нет! Я чувствую это! Мой мальчик... мой маленький мальчик...

Мортис сглотнул комок, подступивший к горлу. Чужая боль отозвалась в нем глухим эхом. Его собственная мать вряд ли бы заметила его исчезновение. Мысль была горькой и постыдной.

Он уже было собрался пройти мимо, стыдясь своего любопытства, когда в памяти, словно вспышка, возник образ. Чуть раньше, на глухой лесной развилке, он мельком заметил вдалеке, меж деревьев, женщину в темном, не по погоде, длинном плаще. Она вела за руку маленького мальчика, который шел покорно, с опущенной головой. Мортис не разглядел лиц — его торопили собственные мысли, — но теперь, слушая рыдания матери, он с ужасом вспомнил обрывок фразы, донесшийся сквозь шум листвы низким, властным шепотом: «...и больше не увидишь». Голос был знакомым до мурашек. И тропа, по которой они шли, вела вглубь самой глухой чащи.

Прямо в сторону его дома.

Ледяная волна страха накатила на него, сжимая горло. Он резко рванул с места, уже не идя, а почти бегом направляясь к мясной лавке. Но теперь это бегство было не от чего-то, а к единственному месту, которое казалось островком странной, но надежности. Он должен был предупредить мистера Торна. Может, он знает что-то? Может, он поможет?

Но на глубинном, подсознательном уровне шевелилось другое, куда более чудовищное подозрение, такое невыносимое, что он даже боялся позволить ему оформиться в мысль. Подозрение, что голос в лесу и ледяной шепот на его кухне принадлежали одному и тому же человеку.