Глава 29

Злата

Я, наконец-то, полностью возобновила свой привычный образ жизни.

Ну как полностью...

Я всё также живу у Кирилла и теперь нахожусь под его пристальным контролем. С первого дня он самостоятельно отвозит меня в университет и обязательно остается на парковке до того момента, пока я благополучно не доберусь до своего корпуса и не зайду внутрь.

Чудной параноик.

Домой я езжу со своим водителем, к которому я, по словам Кирилла, могу обращаться по любому удобному и неудобному вопросу. Парень не слишком разговорчив, и с виду – не намного старше меня. Единственное, что мне о нём известно – это то, что его зовут Никита.

Также, «для моей же безопасности», Кирилл установил на мой телефон программу, через которую он в любое время может отслеживать моё местоположение.

Весь этот ритуал и длиннющая лекция с предостережениями в один вечер просто вывела меня из себя. С одной стороны, я понимала, что нахожусь под огромным риском и всё это – вынужденные меры. Но с другой – я не считала, что всё настолько серьезно. Кажется, мой опекун слегка преувеличивает и драматизирует.

– Ты всё слишком преувеличиваешь, Кирилл, – не выдержала я, слушая его очередную лекцию.

– Ни капли. Я знаю, на что способен мой отец, и тебе лучше не знать подробностей, – неожиданная мрачность его голоса поразила.

– Ты сам сказал, что сейчас он ничего не планирует, как и то, что ты пристально наблюдаешь за ним.

– Я не могу быть уверенным в каждом его шаге. Непредсказуемость всегда была ему близка, и я не могу рисковать так тобой.

Чувствовала, как мои уши горели от ярости. Я стояла напротив Кирилла, сидящего за своим рабочим местом в его домашнем кабинете, и всё, чего мне хотелось – это сбежать от это опекающей персоны в неизвестном направлении.

Чтобы он не смог найти меня и заставить действовать по его плану.

– Я не хочу жить под надзором! – мой голос стал громче. – Я хочу свободно передвигаться и делать всё, что я захочу!

– И ты будешь, – уверенно заявил он. – У тебя есть Никита, который будет возить тебя туда, куда ты скажешь.

– Но маячок в телефоне - это слишком!Кирилл устало потер переносицу двумя пальцами.

– Я не буду отслеживать твоё местоположение всё время. У тебя своя жизнь и я не буду нарушать твои границы. Маячок на случай, если ситуация выйдет из под контроля и мне нужно будет знать, куда ты пропала.

От последних слов тело пробрала дрожь. Не знаю, почему, но с его уст это звучало жутко. Как из триллера с плохим концом.

– Знаешь, я хотела лишится опеки, убегая с родительского дома, и доверилась тебе, только потому что верила, что ты не окажешься таким же, как мой отец.

После этого я выбежала из кабинета и закрылась в своей комнате. Спустя минуту ко мне постучался Кирилл с просьбой поговорить, но я ничего не ответила.

Это была наша первая крупная ссора, за время, пока я живу здесь, и за которую сейчас мне безумно стыдно, как и за собственное поведение.

Утром следующего дня Кирилл не поехал на работу, как всегда, и застал меня врасплох. Он извинялся за свое поведение с букетом моих любимых лютиков, но ему действительно не было за что.

Я вела себя как глупый ребенок, и я признала это.

Сейчас мы вместе с Никитой в полной тишине направляемся к маме. Я не посещала её в цветочном уже более двух недель, за что чувствовала ужасный стыд. Я решила предупредить её заранее о своем приезде, на что она ответила, что сегодня останется дома из-за плохого самочувствия.

И сразу же после окончания пар я поехала к ней, перед этим заехав в аптеку за лекарствами и в супермаркет за продуктами.

Никита остановился возле девятиэтажного дома в небольшом, спальном районе на окраине города.

Разрыв родителей был тихим, без лишних поводов для слухов и сплетен. Мама по собственному желанию собрала вещи и ушла, оставив меня с папой со словами:

«– Твой отец сможет дать тебе лучшую жизнь, а я буду навещать тебя при первой же возможности.»

Как оказалось позже, отец предлагал финансовую помощь, как и помощь с жильем, но мама категорически отказывалась, вероятно держа огромную обиду на него. Она всегда была гордой женщиной – и это восхищало в ней больше всего. Конечно, я не была похожа на маму и была более мягче, но когда дело касалось гордости – я была однозначно и несомненно её дочерью.

– Мне стоит вас проводить? – впервые заговорил водитель за долгое время.

– Нет, оставайся тут. Я быстро.

Воспользовавшись своим ключом, я поднялась на второй этаж, где меня уже ждала мама с распростертыми дверьми и объятиями.

– Златочка, – мама мягко улыбнулась, когда увидела меня.

Передо мной стояла женщина: хрупкая, маленькая и худенькая, с длинными, светлыми волосами, как у меня. Мы были с ней похожи, и это нам приходилось слышать каждый раз, когда кто-то видел нас вместе.

– Привет, мама, – я обняла её за хрупкие плечи одной рукой, а второй держала пакеты.

Зайдя в скромную, но уютную однушку, я направилась на кухню, чтобы оставить пакеты.

– Как ты? Что случилось? Почему ты так давно не приезжала? – она закидывала меня вопросами, следуя за мной по пятам. – Это не похоже на мою Злату.

– Прости, мамочка. За это время много чего произошло, но я обещаю всё тебе рассказать! – заверила я её.

Она тяжело вздохнула, бросая взгляд на пакеты.

– И что это опять такое? Я же тебе говорила, что мне ничего не нужно! – мама смотрела на меня строгим, материнским взглядом, но в нём не было ничего злого – скорее, возмущение. – Мне не нужно, чтобы ты кормила меня за деньги твоего отца.

Это та гордость, о которой я говорила. Лилия Егоровна – самая гордая и независимая женщина, которую я когда либо знала.

– Я сделала это, потому что забочусь о тебе, мама. И это куплено не за деньги отца, если тебя это успокоит.

Ах, да... Я совсем забыла сказать. Как только я смогла полностью контролировать свою жизнь, Кирилл вручил мне свою карту и заставил расплачиваться только ею.

Устроила ли я сеанс протестов и возмущений? Конечно.

Помогло ли это изменить его решение. Абсолютно и точно нет. Как видите.

– Тогда чьи это деньги? – она нахмурила брови, углубляя складки на её слегка морщинистом лбу. – Ты работаешь где-то? Я бы могла соврать ей, но понимала, что не хочу ничего скрывать. Эта женщина – единственная, кому я могу рассказать всю правду, не скрывая и не стыдясь своих мыслей и чувств.

Спустя долгое время, проведенное с Кириллом Громовым, я поняла, что мне нужно поговорить об этом.

– Нет, мама. Это деньги другого мужчины.

Мама удивленно уставилась на меня, после чего её глаза стали резкими, а губы сложились в одну тонкую линию.

– Неужели этот гад посмел отдать тебя за какого-то крупного червя?

Эта женщина всегда давала волю себе в подобных высказываниях и говорила только то, о чем думала.

– Нет, все в порядке, – быстро успокоила её я, усаживая за стол. – Отец не имеет никакого отношения к нему.

Я села напротив неё, пока та терялась в безумных догадках.

– И кто же он? Неужели Геннадий действительное не приложил к этому руку.

– Он и не может. А этот мужчина... один из наших покупателей!

Я понимала, что мне придется рассказать ей о том, кем является этот мужчина и назвать его имя. Но даже если маме знает о всей ситуации с семьей Громовых – она отреагирует мягче и не осудит.

Это же мама. Она всегда была и будет самым понимающим человеком.

– Очень интересно. И когда же ты успела? Её напряженность вмиг развеялась, и девичье любопытство быстро заняла это место.

– Нуу, это была чуть больше месяца назад, на восьмое марта...

Я стала рассказывать ей о всём, что произошло со мной за этот месяц с появлением Кирилла. Конечно, умалчивая о его личности и ровно до момента, когда в мою квартиру вломились люди его отца.

Впервые я прокручивала всю эту маленькую историю в своей голове и осознавала, как много всего произошло. Яркого, эмоционального, душевного. Вопреки своему вечному отрицанию, я вспоминаю это с улыбкой и смехом.

Было действительно весело играть в эту борьбу. Даже если я знала, что мне вряд ли суждено одержать победу.

Мама слушала обо всем этом с легкой улыбкой и интересом в глазах, подпирая подбородок руками.

– Ну а фотография есть? Как он хоть выглядит?

Я резко притихла.

– Мам, тут такое дело... Он очень известный человек – собенно для нашей семьи...

Мои слова снова заставили маму напрячься.

– Злата? – настороженно позвала она.

– Этот мужчина – сын Алексея Громова.

Я сказала эти слова на выдохе, будто это было самым тяжелым моим испытанием. Но я ведь знала, что мама никак не должна относиться ко всему, с чем связано отец. И конечно, она не отдалится, как это способен был сделать отец.

Но к моему огромному удивлению и огорчению, мамино лицо покрылось бледной маской ужаса. Клянусь, я никогда не видела такого выражения лица на ней. Будто кто-то сзади пырнул ей нож в спину и лишил дара речи. Её грудная клетка начала быстро подниматься и опускаться, когда она положило на неё свою дрожащую руку, а рот раскрылся в надежде сделать хоть один глоток воздуха.

Она задыхалась.

В её глаза вселилась паника, а после заполнились застывшими слезами. Я молниеносно среагировала и быстро достала успокоительное из привезенного мною пакета. Быстро накапав пару капель в ложку, я поднесла её ко рту мамы, после чего помогла запить горькую жидкость водой. Постепенно её дыхание приходило в норму, а глаза прояснились. Я смогла облегченно выдохнуть, но не до конца.

Что это, мать его, было?

– Мам? Ты меня слышишь? – осторожно позвала я.

Впервые мама подняла на меня свои глаза. Мокрые, тоскливые, грустные глаза.

– Как ты себя чувствуешь?

Но она не отвечала. Только продолжала смотреть на меня.

– Злата...

– Да?

– Почему именно он..?

Этот вопрос был полон отчаяния. Впервые мама смотрела на меня таким мольбенным взглядом.

– Почему Громов? – повторила она снова.

– Я не знаю...

Я действительно не знала. Никогда не задавалась этим вопросом.

Наверное потому, что именно он вошел в этот чертов цветочный поздно вечером восьмого марта.

Наверное потому, что именно он впервые прислушался к моему мнению.

Наверное потому, что он сделал всё, чтобы я была в безопасности.

Наверное потому, что именно он научил меня принимать его внимание не как какое-то ужасное наказание для моего разума.

Наверное потому, что он просто позволил мне принять то, что раньше я отвергала в себе.

– Почему это так напугало тебя?

Вместо ответа мама судорожно покачала головой.

– Нет, это не моя тайна... – прошептала она.

– Что? Какая тайна? Ты о чем? Мам?

– Я не могу сказать тебе, Злата. Не могу, – она подняла на меня глаза, полностью залитые новыми слезами. – Это касается только ваших отцов. И дети не должны пожинать плоды... Не должны...

На последних словах она громко всхлипнула.

– Пойми, я должна знать правду! Если это что-то серьезное – я прямо сейчас оставлю этого человека в прошлом!

– Нет... Ты уже не сможешь.

Ничего не понимаю...

– В каком смысле «не смогу»?

– Именно в том смысле, Злата... – она сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить: – Ты так увлеченно говорила о нем пару минут назад. Впервые я вижу, чтобы моя дочь так эмоционально, с огнем в глазах и в сердце говорила о ком-то. Ты рассказывала о нём, как о самом лучшем, что случилось в твоей жизни – с таким фанатизмом и увлеченностью. Это невозможно подделать – это можно только прочувствовать и пережить, что ты и сделала. Ты влюбилась, Златочка!

Ты влюбилась, Златочка!

Ты влюбилась!Ты влюбилась. Ты влюбилась...

Последние слова навязчивым эхом звучали в моей голове.

Нет. Я не могла позволить. Я не могла успеть. Прошло слишком мало времени. Это было бы слишком легко. Мама может ошибаться. Все могут ошибаться, правда же?

– Теперь ты точно не оставишь это в прошлом. Теперь тебе остается либо бороться, либо принять это.

Я подняла на неё взгляд, полный надежд. Каких надежд, Злата? Ты думаешь, что мама шутит? Или ты думаешь, что прямо сейчас ты проснешься?

– А если сын Громова такой, каким ты его так возбужденно описывала – бороться уже точно не вариант.

После этих слов мы больше не говорили на эту тему. Я конечно же умолчала о второй – более стрессовой части этой истории. Мама точно не выдержала бы второй атаки.

Как и не продолжала выпытывать её о правде, которую она так уверенно скрывает от меня. Мне просто не добиться этого от неё.

Я посидела с ней ещё какое-то время, и когда убедилась, что она пришла в норму – уехала домой, поглощенная в собственные раздумья и мысли.

Если я сплю, то это кошмар, в котором мои чувства – самый страшный монстр.