39 глава. Я победил.

Ванесса

Я вошла в палату так осторожно, будто за дверью мог скрываться зверь, готовый на меня наброситься. Дверь скрипнула, и сердце екнуло. Внутри стояла тишина, нарушаемая только ровным писком аппарата и капающей капельницей. Хантер лежал на белоснежных простынях, бледный, но живой. Когда его глаза открылись и уголки губ чуть приподнялись в улыбке, меня бросило в дрожь.

— Чего радостного? — голос мой прозвучал сухо, почти грубо, но иначе я не могла.

— Ты пообещала быть моей, — прошептал он.

Слова ударили, как нож по нервам. Я вцепилась пальцами в дверную ручку, будто это была единственная опора.

— Ты чуть не убил себя, — сорвалось с моих губ. Голос дрогнул, в горле встал ком. — Из-за меня.

— И что? — он едва заметно пожал плечами. — Результат того стоил.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. В висках стучала кровь. Перед глазами всплывали мои собственные слова: «Хочу, чтобы ты умер. В муках». Они звучали теперь так громко, будто я кричала их снова и снова.

— Господи... я сегодня желала тебе смерти, — выдохнула я и прижала ладонь к лицу. — А ты взял и... Чёрт, Хантер! Ты понимаешь, что сделал со мной?

Он молчал, только смотрел. Его взгляд был тем же — прожигающим, требовательным, будто даже здесь он пытался держать меня в своих руках.

Я сжала зубы, чтобы не расплакаться, но слёзы всё равно жгли глаза.— Я не хотела этого, слышишь? Не хотела. Да, я злилась, ненавидела, но... — голос сорвался, и я наконец позволила слезе скатиться по щеке. — Но увидеть тебя в крови, умирающим... Это было так, будто весь мир рухнул.

Я опустилась на стул рядом, уткнулась локтями в колени и потерла виски. Голова гудела.— Чёрт, зачем ты так? Зачем довёл всё до этого? — шёпотом, почти себе.

— Потому что не мог иначе, — ответил он глухо, но в глазах мелькнул огонь. — Я должен был знать.

— Узнал? — я вскинула голову, сдерживая дрожь в голосе. — Узнал, что я не смогла оставить тебя умирать? Что я всё равно вызвала скорую, хоть и клялась, что никогда не помогу? Что я поцеловала тебя, лишь потому что ты хрипел, что можешь умереть?!

Он усмехнулся краешком губ, и это было страшнее, чем если бы он закричал.— Да. Этого мне хватило.

Я резко отодвинулась назад, будто между нами вдруг выросла пропасть.— Ты сумасшедший... — прошептала я. — И, чёрт возьми, я тоже схожу с ума рядом с тобой.

Комната наполнилась тишиной. Только капельница мерно капала, как отсчёт времени, в котором я уже не понимала — хочу ли, чтобы он жил, или хочу, чтобы исчез навсегда.

Я сидела на стуле, обхватив себя руками, будто только так могла удержать от распада. Хантер лежал передо мной, с белым лицом, с веной, перемотанной бинтами, и всё равно — смотрел так, будто держал меня в клетке.

— Ты даже здесь не отпускаешь меня, — прошептала я, глядя на него снизу вверх. — Даже лежа под капельницей ты умудряешься заставлять меня чувствовать вину.

— Потому что ты моя, — тихо сказал он, и это прозвучало не как признание, а как приговор.

Я горько усмехнулась.— Знаешь, что самое страшное? — я прижала ладони к лицу и выдохнула сквозь зубы. — Что я правда чувствую себя виноватой. Будто всё это из-за моих слов. Будто я толкнула тебя на это.

— Ты толкнула, — отозвался он спокойно, без укора. — Но именно это и доказало, что я ещё нужен тебе.

— Господи... — я закрыла глаза, чтобы не видеть его. — Хантер, это больно слышать. Ты всё перекручиваешь.

— Нет, — он попытался приподняться на подушке, но лицо исказилось от боли. Его пальцы всё равно дёрнулись к моей руке, и я позволила — позволила, как будто у меня не было сил оттолкнуть. — Ты пришла. Ты держала меня. Ты поцеловала. Ты осталась.

Я отдёрнула руку, словно обожглась.— Я осталась, потому что ты истекал кровью, идиот! Потому что никто, даже ты, не заслуживает умирать так!

— А я слышу другое, — он слабо усмехнулся, но в глазах мелькнула хищная искра. — Что ты всё ещё моя.

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат. Воздуха не хватало, стены палаты давили.— Нет, Хантер. Я ничего тебе не обещала. Ничего. То, что я сказала там, дома... — я резко замолчала, вспоминая, как шептала ему «обещаю», зажимая его рану. — Это было на эмоциях. Это был страх.

Он прищурился.— А для меня это было правдой.

— Для тебя всё правда, если это удобно, — голос мой задрожал. — Но я не могу так. Я... я не знаю, чего хочу. Я просто знаю, что не хочу снова видеть тебя в луже крови.

Я прижала ладонь к груди, словно пыталась унять сердце.— Тебе нужен врач. Настоящий. Психиатр, психотерапевт, хоть кто-то. Потому что это ненормально, Хантер. Это не любовь, это одержимость. И если ты не поймёшь этого, я исчезну. Навсегда.

Он замер, смотрел долго, слишком долго. Лишь уголок его губ дрогнул, но не в усмешке, а в какой-то странной, болезненной улыбке.— Тогда тебе придётся исчезнуть вместе со мной. Потому что я не отпущу. Никогда.

Эти слова прозвучали так тихо, что, возможно, я сама себе их придумала. Но мурашки побежали по спине, и я больше не могла оставаться в палате.

Я шагнула к двери, бросив последнее:— Ты можешь держать меня в своих бредовых фантазиях, Хантер. Но в реальной жизни я свободна.

И вышла, захлопнув за собой дверь, но сердце всё равно стучало так, будто я оставила его внутри вместе с ним.

Я вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, и едва не врезалась в мужчину в белом халате. Врач остановился, взглянул на меня поверх очков и тихо позвал:

— Минутку. Вы... его жена?

Вопрос вонзился в меня, как игла. Я моргнула, сглотнула сухость во рту и чуть покачала головой:

— Нет. Просто знакомая.

— Знакомая? — он хмыкнул, недоверчиво глядя, — странно. Потому что мистер Хантер попросил, чтобы рядом с ним была только вы. Больше никого.

Внутри кольнуло. Я резко скрестила руки на груди, будто защищаясь:

— У него достаточно денег. Пусть наймёт сиделку. Или хоть целую армию нянек.

— Поймите правильно, — врач понизил голос, чуть наклонившись, словно боялся, что кто-то подслушает, — после такой попытки рядом с ним должен быть не чужой человек. Иначе риск повторения... слишком велик.

Я перебила, глухо, почти в отчаянии:

— Он сказал, что не повторит.

— Они все так говорят, — спокойно, но жёстко ответил врач. Его взгляд был тяжёлым, как приговор. — А потом мы встречаем их снова. Но уже не успеваем. Не бросайте своего друга в беде.

На секунду показалось, что стены коридора сжались, и воздух стал вязким, словно я задыхаюсь. Врач положил руку мне на плечо — жест короткий, почти формальный, — и ушёл по длинному белому коридору.

А я осталась стоять одна. С его словами в голове, как с цепями на сердце.

Не бросайте своего друга в беде.

Друг... Господи. Я едва не рассмеялась, но вместо этого в горле встал ком. Мы с Хантером никогда не были друзьями. Никогда. Он всегда был бурей, от которой хотелось бежать, а я — той, кого он тянул обратно в эпицентр. Я столько лет строила свою жизнь подальше от него, лишь бы забыть. И вот теперь он лежит в палате, с трубкой в вене, а врач говорит мне не бросать его.

Я пошатнулась, облокотившись о холодную стену. Перед глазами снова встала сцена: нож, кровь, его взгляд, полный какого-то безумного облегчения, когда я прижала полотенце к ране. И эти слова... «Поцелуй меня».

Я ненавидела его, кричала, что хочу, чтобы он умер. А когда он оказался в крови — первая прибежала к нему, звонила в скорую, держала его за руку в машине. И ведь пообещала.

Слёзы подступили к глазам, но я мотнула головой, глотая их обратно.

— Ты сам всё испортил, Хантер, — прошептала я себе под нос. — Сам.Я вышла в главный зал, свет больничных ламп бил по глазам, будто хотел выжечь всё, что я только что пережила. На скамейках сидели знакомые лица: Алекс — напряжённый, с руками, сжатыми в кулаки; мама, устало потерявшая весь свой мягкий облик; Томас, отчим, каменно-бледный.

Хелен, к счастью, исчезла. Уехала? Сбежала? Мне было всё равно.

— С ним всё в порядке, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Ему уже ничего не угрожает.

Мама и Томас переглянулись, и я почти услышала в этой тишине, как в их головах роятся слова: «это ненормально», «мы предупреждали», «всё зря».Но вслух они ничего не сказали. Только коротко кивнули, как будто им сообщили о знакомом соседе, а не о собственном сыне.

— Нам нужно время... — мама сжала ремешок своей сумки так, что побелели пальцы. — Чтобы всё это обдумать.

Они ушли вместе, их шаги отдавались холодным эхом в пустом коридоре. Я смотрела им вслед и не испытывала злости. Лишь пустоту. Я их понимала. Это слишком. Даже для них.

Остались мы с Алексом. Он поднялся, подошёл ко мне и коснулся локтя.

— Поехали. Я подвезу.

Я кивнула.

В машине мы ехали молча. Ночные огни города размывались за стеклом, как акварель на мокрой бумаге. Ни он, ни я не пытались завести разговор. Слов всё равно не хватило бы.

Я прижала лоб к холодному окну, закрыла глаза.

Зачем я вернулась?

Работа? Смехотворное оправдание.

Семья? Но стоит ли её рвать ради того, кто постоянно разрушает?

Я дура.

Каждая мысль резала изнутри, как стекло. А рядом сидел Алекс — единственный, кто молчал, но этим молчанием будто держал меня на плаву.

Когда мы подъехали к моему дому, я уже знала — сон сегодня не придёт. Потому что внутри звучал только один вопрос: а если это ещё не конец?

Алекс настаивал — тихо, осторожно, почти умоляя остаться у него на ночь, но я лишь покачала головой. Вежливое «нет», и я захлопнула за ним дверь.Щёлк замка прозвучал как обещание: никого не пущу.

Квартира встретила меня гулкой пустотой. Я прошла в спальню, не включая свет, и легла. Лежала так, глядя в потолок, часами. Веки тяжёлые, тело будто обмякло, но сон не приходил. Внутри жужжало что-то мерзкое — тревога, вина, злость, усталость, всё перемешанное. Будто меня скрутили в узел и оставили гнить.

Утро принесло не облегчение, а ещё большую тяжесть. Телефон вибрировал без конца: Винсент, Кэптан, Элен, Илан. Их имена мелькали одно за другим, будто они заранее договорились меня дожимать. Я не отвечала. Каждый звонок только сильнее давил на виски, и я кидала телефон обратно на диван, как будто это была граната.

Потом начался стук в дверь. Сначала осторожный. Потом настойчивый. Даже злой. Я замирала на диване, задерживая дыхание, будто меня могли услышать. Дверь дрожала от ударов, но я не пошла открывать. Пусть ломают. Пусть орут. Пусть думают, что меня нет. Мне было всё равно.

Время перестало существовать. Свет за окном сменился сумерками, и я поняла, что так и не двинулась с места. Лишь иногда вставала в туалет или за чем-то перекусить. И еда не чувствовалась. Всё было безвкусным — хлеб, яблоко, даже чай, который обычно хоть немного согревал. Теперь он казался просто горячей водой.

Телефон гудел, дверь снова стучала, где-то за окном шумел город. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, что внутри — пустыня. Пепел.

Я больше не плакала. Слёзы будто высохли. И это было страшнее самой боли — эта тишина внутри. Полное выгорание.

Я хотела исчезнуть. Хотела, чтобы никто не трогал. Чтобы весь мир оставил меня в покое.

И вместе с тем понимала: завтра всё это повторится. Звонки. Стук. Голоса. И я снова буду лежать, без сил даже выругаться.

Я провела сутки в пустоте, в вязкой тьме собственных мыслей, но утром, едва солнечный свет пробился сквозь шторы, будто что-то щёлкнуло внутри. Не прозрение — скорее механический инстинкт выживания. Я поднялась, заставила себя пройти в ванную и открыть воду. Душ был горячим, обжигающим, и казалось, что он смывает не только усталость, но и весь этот липкий страх, вину, бессонные ночи. Я стояла слишком долго, пока кожа не покраснела, а волосы не превратились в мокрые нити.

Потом — еда. Не автоматический перекус, а настоящая тарелка каши и кофе. Горький, крепкий. Я ела медленно, и только на середине порции поняла: я действительно проголодалась.

Телефон лежал рядом, и я всё же взяла его. Открыла сообщения. Друзья писали десятки раз: Винсент, Элен, Кэптан, Илан, Алекс. Волнение, злость, поддержка. Всё перемешано. Я коротко отписалась каждому: «Всё в порядке. Со мной и Хантером всё хорошо.» Ни лишних слов, ни оправданий. Я знала: они всё равно не поверят, но мне хотя бы стало легче от того, что я поставила точку.

И вот — день выписки. Казалось, что я должна поехать, хотя внутри сопротивление било в виски: зачем? какой смысл? что я там забыла? Но ноги сами вынесли меня из квартиры.

Около подъезда уже ждал его водитель. Открыл дверь машины с подчеркнутой вежливостью, будто я — хозяйка положения. Смешно. Я молча села внутрь.

Больница, белые стены, коридоры. Хантер вышел к машине не как человек, который едва не перерезал себе вены, а будто он возвращается из санатория. Его глаза светились, губы тронула лёгкая улыбка. Весь он сиял какой-то внутренней победой. Я же чувствовала себя пустой оболочкой. Словно всё тепло высосали из меня, и теперь осталась только холодная тень.

Всю дорогу он говорил. Говорил о мелочах, о том, как врачи его мучили анализами, как он «ненавидит больничный запах», как скучал по дому. Его голос был бодрым, живым, энергичным. И он явно ждал от меня отклика.

Я смотрела в окно. Словно за стеклом был другой мир, к которому я больше не принадлежала. Лица людей, пробки, дома, вывески. Всё мимо, всё чужое.

Хантер говорил. Я молчала.

Подъехали к коттеджу. Машина остановилась у ворот. Дом встретил нас тишиной. Лифт поднял нас наверх, и он продолжал что-то рассказывать — про свои планы, про то, что «всё теперь будет иначе». Я слушала его голос как белый шум, не понимая смысла.

Я смотрела только перед собой. Чтобы не утонуть в его сиянии, которое резало глаза. Чтобы удержать хоть какую-то опору внутри.

Он светился. Я тускнела.И эта разница между нами давила сильнее, чем любая ссора.

Хантер

Я добился своего.Я сидел на краю кровати и смотрел, как она спит. Ванесса. Моя Ванесса. Каждую минуту — рядом. Каждый её вдох — в моём пространстве. Она могла ворчать, кидать колкости, избегать взгляда, но это всё не имело значения. Факт оставался фактом: она здесь. В моём доме. В моей постели. В моих объятиях.

Иногда она засыпала так крепко, что я позволял себе чуть больше — гладил её волосы, целовал висок, вдыхал её запах. Она была горячей, живой, настоящей. И я ловил себя на том, что хочу удерживать её так вечно. Чтобы никто, никогда, даже сама она, не смогла вырваться.

Она заказывала нам завтрак. Иногда работала за ноутбуком прямо в гостиной, вдыхая кофе и что-то набирая, хмуря лоб. А я просто сидел рядом и смотрел. Иногда мне хватало только этого — знать, что она моя.

Она даже брала работу на дом. Это означало одно: ей комфортно здесь. Она не убегает. Она не ищет оправданий, чтобы исчезнуть. Она строит рутину — вместе со мной.

Всё, чего я добивался все эти годы, все мои попытки — насмешки, угрозы, подарки, давление, — всё это теперь окупилось. Она рядом. Она в моём пространстве. Она не однажды оставалась с ночёвкой, и я держал её в объятиях до самого утра, чувствуя её дыхание у себя на груди.

Она меня любит. Пусть не говорит этого, пусть сама не понимает — но я знаю. Я чувствую. Любовь не всегда в словах. Иногда она в том, что человек не уходит.

И Ванесса не уходит.Значит, я победил.