40 глава. Ты - моя жизнь, Ванесса.

Ванесса

Я пыталась помочь Хантеру, чтобы он больше не думал ни о чем.Каждое утро просыпалась с тяжестью в груди, будто на меня навалили камни. Иногда оставалась у него с ночёвкой, но не из желания — из необходимости. Сексa не было. Поцелуев не было. Он даже не пытался. Ему хватало просто того, что я рядом. Что я дышу рядом, сижу на краю его кровати, листаю документы.

Иногда он просил меня работать из дома. Я кивала, соглашалась, ставила ноутбук на стол в его гостиной и делала вид, что сосредоточена. Но мысли были далеко — где-то в темноте, где гулко отдается мой собственный вопрос: почему я не послала его и не бросила? Почему позволяю всему этому продолжаться?

Ответ был очевиден. Потому что это моя вина. Потому что я сказала, что хочу его смерти. Потому что я видела его лежащим в луже крови. Потому что именно я держала полотенце у его вены, именно я вызывала скорую. Я связана с этим поступком, с его безумием. Словно он привязал меня к себе этим ножом.

На днях приезжали друзья. Винсент, Кэптан, Элен. Илан не приехал из-за Кэптана. Они смеялись, пытались растормошить меня, втянуть в разговор. Хантер был гостеприимным хозяином, сиял, разливал вино, делал вид, что всё идеально. А я сидела, словно фантом, отвечала односложно и почти не поднимала глаз. Они смотрели на меня настороженно, но молчали. Никто не решался спросить напрямую.

И вот сейчас я сидела в кафе с Лукрецией. Почему я согласилась встретиться с ней? Не знаю. Почему я вообще пришла сюда, когда могла просто проигнорировать звонок? Она откуда-то взяла мой номер, без понятия откуда.

Кофе остывал в чашке, я даже не притронулась к нему. Лукреция говорила что-то — о жизни, о людях, о Хантере. Новость о его попытке, побывала во многих пабликах.Её голос был резкий, цепкий, как когти, скребущие по стеклу. Я смотрела сквозь неё, будто через мутное окно, и не могла понять: она пришла, чтобы поддержать меня, или чтобы добить?

Мир вокруг казался серым, даже свет в кафе был тусклым, давящим. Я поймала своё отражение в стекле окна — лицо мёртвое, глаза пустые. Словно внутри меня уже ничего не осталось.

Лукреция пощёлкала передо мной пальцами, будто я была не человеком, а манекеном, которого нужно разбудить из оцепенения.

— Ауу, ты тут? Ты выглядишь не здоровой, — в её голосе скользнуло что-то между насмешкой и заботой.

Я сглотнула, пытаясь собраться.— Слегка приболела, — ответила, не глядя на неё.

Она склонила голову набок, наблюдая, как кошка за мышью, и вдруг резко сказала:— Ладно, не буду тянуть. Ты в отношениях с Алексом?

Я моргнула, вынырнув из своих мрачных мыслей.— Нет.

На её лице отразилось явное облегчение. Она откинулась на спинку стула и сделала глоток кофе, словно какой-то груз с плеч упал именно у неё, а не у меня.

— Тебе не нужна моя помощь? — спросила она, почти мягко, но в глазах мелькнула странная искра любопытства, как будто помощь — это лишь способ копнуть глубже в мою жизнь.

— Нет, — я отрезала коротко, поставив точку в разговоре.

Лукреция чуть прищурилась, словно не поверила, но не стала давить. А я снова уставилась в окно, где темнело небо, и чувствовала, что внутри меня — такая же густая тьма.

Только один вопрос зудел под кожей: зачем она вообще интересуется мной?

Вечер был тяжелым, вязким, словно время тянулось в разорванном ритме. Я сидела на диване, без сил, с пустым взглядом, когда Хантер опустился рядом. Его рука легла мне на плечо, теплая, но тяжелая, как кандалы.

— Почему ты не улыбаешься? — его голос был тихим, почти нежным. — Ты такая грустная в последнее время.

— Смысл улыбаться? — я произнесла, даже не глядя на него.

Он нахмурился.— Что такое?

Я резко повернула голову и холодно бросила:— Не строй из себя идиота.

В следующую секунду он двинулся ближе. Его тело навалилось на меня, придавив к спинке дивана. Руки уперлись по обе стороны моей головы, замкнув меня в ловушке. Я почувствовала его дыхание у шеи, горячее и настойчивое.

Хантер начал целовать кожу под ухом, спускаясь ниже, будто искал подтверждения, что я все еще его.

— Хантер, нет, — прошептала я, пытаясь повернуть лицо в сторону.

— Да что с тобой такое? — в его голосе появилась злость, смешанная с отчаянием. — Ты не хочешь со мной секса?

— Я вообще ничего не хочу, — ответ сорвался с губ дрожью.

Он замер, и я воспользовалась моментом, выскользнула из-под него и почти бегом скрылась в ванной. Захлопнув дверь, я повернула замок и включила кран на полную мощность, чтобы заглушить собственные рыдания.

Я сжала руками раковину, холодная вода брызгала в разные стороны, а я беззвучно кричала в свое отражение: Что со мной происходит? Почему я чувствую себя пленницей?

Слезы жгли глаза, и я понимала только одно: я задыхаюсь.

Гул воды почти заглушал звуки, но стук в дверь становился все громче, настойчивее.

— Ванесса, открой, — голос Хантера был хриплым, сдержанным, но в нем проскальзывала угроза.

Я судорожно втянула воздух, стараясь успокоить дрожь, но не могла.

— Ванесса! — он ударил кулаком сильнее. — Ты пугаешь меня. Открой!

Я закрыла ладонями уши, но от этого его голос только звучал ближе. Он словно обволакивал стены ванной, проникал под кожу.

— Черт возьми, ты плачешь? — пауза. Тишина на секунду, а потом глухой удар, будто он всем телом навалился на дверь. — Я не вынесу этого, слышишь?!

Вода шумела, превращаясь в единственный щит между мной и реальностью. Но сердце колотилось так сильно, что я боялась — он услышит его через перегородку.

— Я сделаю все, что ты хочешь, только перестань закрываться от меня, — его голос стал мягче, почти умоляющим. — Я не враг тебе, Белоснежка.

Я сжала зубы, стараясь не отвечать. Хоть слово — и он вломится сюда. Хоть звук — и я снова окажусь в его объятиях, где уже нет тепла, только холодная хватка.

Стук возобновился, ритмичный, гулкий, а я прижалась лбом к плитке и прошептала сама себе:

— Пусть он уйдет... пожалуйста, пусть уйдет.

Но шаги не удалялись. Он ждал. И это было страшнее всего.

Стук прекратился так внезапно, что я вздрогнула. Наступила тишина — вязкая, липкая, тяжелая. Лишь шум воды заполнял комнату. Я замерла, боясь даже вдохнуть.

Потом — скрежет. Металл о металл. Сердце провалилось в пятки. Он возился с замком.

— Не заставляй меня ломать дверь, — голос стал низким, спокойным, почти опасным. — Я все равно войду.

Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла перекрыть воду. В ванной запахло сыростью и моим страхом. Я смотрела на ручку двери, и когда она дернулась, меня затрясло сильнее.

Щелчок. Замок поддался.

Дверь медленно открылась, и в проеме показался Хантер. Волосы растрепаны, взгляд сумасшедший — смесь страха и одержимости.

— Зачем ты так со мной? — прошептал он, делая шаг внутрь. — Я не могу, когда ты плачешь и закрываешься от меня.

Я отступила к стене, вцепившись пальцами в край футболки.

— Выйди... пожалуйста.

— Нет, — он покачал головой, приближаясь. — Я не выйду. Я не оставлю тебя одну.

Он опустился на колени прямо на кафель, схватил меня за руки. Его ладони были горячие, крепкие, словно тиски.

— Ты же обещала быть со мной. — Его глаза блестели так, будто он балансировал на грани. — А теперь ты прячешься. От меня. От нас.

Я пыталась вырваться, но он прижал мое запястье к груди, где бешено колотилось его сердце.

— Ты — моя жизнь, Ванесса. И если ты уйдешь... у меня ничего не останется.

Слёзы снова потекли по щекам. Я не знала, что страшнее: его слова или его прикосновения.

Он сжимал мои запястья так сильно, что кожа побелела, и я уже почти захлебывалась в панике. Его глаза горели, губы что-то шептали, но слова тонули в моем гуле крови в ушах.

— Отпусти... — выдохнула я, голос сорвался.

— Нет! — он рванулся ближе, так что его дыхание обожгло мою кожу. — Ты должна понять, я без тебя не могу. Ты не понимаешь, что я сделаю, если тебя не будет рядом!

Я уже не выдержала — слёзы, страх, отчаяние, всё вышло наружу в одном крике:

— Ты меня с ума сведёшь!

Эти слова ударили по нему сильнее, чем если бы я его ударила. Его взгляд дернулся, пальцы ослабли, дыхание сбилось. На мгновение он выглядел... растерянным. Сломанным.

— Чёрт... — он прошептал это так, будто впервые услышал самого себя. Отпустил мои руки, резко отпрянул назад, ударившись спиной о дверь. Его плечи тряслись, он тяжело дышал, словно только что вынырнул из глубины.

Я стояла прижатая к стене, не в силах пошевелиться.

Хантер закрыл лицо руками, пальцы дрожали.

— Я... я не должен был. Прости. — Голос дрогнул, в нем уже не было того маниакального нажима, только пустота. — Я испугал тебя... я просто...

Он замолк, опустив руки, и посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде не было триумфа — только усталость и какой-то ужас самого себя.

— Я монстр, да? — спросил он тихо.

И мне стало страшно не только за себя, но и за него.

Колени дрожали, дыхание сбивалось, но в голове вдруг прозвучала ясная мысль: он ведь и правда опасен.

— Ты пугаешь меня, Хантер, — сказала я наконец, голос звучал чужим даже для меня. — Иногда мне кажется, что ты сделаешь что-то непоправимое.

Он усмехнулся, но улыбка вышла изломанной, безумной.— Так я уже сделал, не так ли? — взгляд метнулся к моему горлу, потом вниз, туда, где футболка закрывала тело. — Я сделал тебя своей. Ты же рядом. Ты ночуешь у меня. Это всё я.

Я прижала ладонь к стене, чтобы не упасть.— Нет, Хантер. Это не любовь. Это болезнь.

Его глаза сузились.— Болезнь?.. — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты правда думаешь, что меня можно вылечить? Закрыть где-то, дать таблетки, сделать из меня... нормального?

Я молчала, и молчание оказалось красноречивее любого ответа.

Он шагнул ближе, но не тронул меня. Только склонил голову, разглядывая, будто хотел выжечь мой образ в памяти.— А если я правда псих? Что тогда? Сдашь меня? В белые стены, к чужим рукам и холодным иглам? — он усмехнулся и тихо добавил: — Хочешь этого?

Я отвернулась.— Я хочу жить, Хантер. Жить спокойно. Без страха, что в один день ты поднесёшь нож к своему горлу или... к моему.

Эти слова ударили. Его руки дрогнули, он сделал шаг назад. На лице — смесь боли и ярости.

— Ты не понимаешь, Белоснежка. — Голос стал сиплым. — Без тебя я точно сойду с ума.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и, собрав остатки сил, произнесла:— Тогда тебе нужен врач. А не я.

Он застыл, словно я вырвала у него сердце. Долгую минуту мы молчали. В ванной звенела тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Хантер открыл дверь и вышел из ванной. Оставив после себя запах отчаяния.

И только в этот момент я впервые подумала: надо поговорить с Томасом. Может, действительно... насильно отправить Хантера к врачу. Пока не стало слишком поздно.

Я вытерла лицо ладонями, чтобы хоть как-то унять дрожь, и, собравшись с духом, открыла дверь ванной.

Хантер сидел на краю кровати. Голова опущена, пальцы сцеплены замком, будто он сам себя удерживал от очередного взрыва. Услышав скрип двери, он поднял взгляд и... улыбнулся. Слишком спокойно, слишком «обычно».

— Всё хорошо? — спросил он мягким голосом, словно минуты назад не прижимал меня к стене и не сводил с ума своим безумным взглядом.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало «нет».— Да. Просто устала.

Он встал, подошёл ко мне и легко коснулся плеча, словно хотел стереть напряжение, но от этого прикосновения меня передёрнуло. Я сделала шаг в сторону и прошла к окну.

— Я закажу ужин, — сказал он как ни в чём не бывало. — Или... может, ты хочешь пиццу? Ту самую, с анчоусами, которую терпеть не можешь, но всегда доедаешь до конца.

Я обернулась. Его улыбка казалась искренней, почти детской. И от этого было только страшнее. Как будто мы живём в параллельных реальностях: я — в кошмаре, он — в уютной иллюзии.

— Мне ничего не нужно, — тихо сказала я и отвернулась обратно к окну.

— Ванесса, — его голос прозвучал уже твёрже, — ты не должна отталкивать меня. Я ведь стараюсь. Ради нас.

Я сжала край подоконника так сильно, что побелели пальцы.— Ради нас? — слова вырвались сами. — Хантер, у нас нет «нас». Есть ты. И твои... игры.

Он замер. На мгновение в его глазах сверкнуло то самое безумие, которое я увидела в ванной. Но потом он снова надел маску спокойствия, словно ничего не произошло.

— Понял, — коротко сказал он. — Но всё равно ты останешься здесь. Сегодня.

Я не спорила. Сил не было. Просто села на кровать, натянула на себя плед и закрыла глаза, хотя прекрасно знала — спать я этой ночью не смогу.

Нужно поговорить с родителями. Немедленно.

Утром позвонила мама, предложила поговорить и встретиться.Я выдохнула, будто в лёгкие одновременно вогнали лёд и огонь. Это был мой шанс — мама сама предложила встретиться, и теперь они с Томасом сидели напротив нас. Белая скатерть на столе, аккуратно расставленные блюда, тихий звон приборов — всё казалось таким обычным, будто мы действительно семья. Но в воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом.

Мама держала себя сдержанно, но её глаза выдавали усталость. Томас, как всегда, выглядел холодно-собранным, будто не обед у сына и его... «сестры», а деловая встреча. Я пригласила их сесть, сделала вид, что улыбаюсь, хотя внутри всё дрожало.

— Вы живёте вместе? — наконец, прозвучал вопрос.

Я качнула головой:— Нет.

И в ту же секунду, пока воздух в лёгких ещё колыхался от моего ответа, Хантер спокойно, без тени сомнений сказал:— Да.

Гулкая пауза. Словно за этим столом все замолчали одновременно: и мы, и они, и даже посуда перестала звенеть.

Я почувствовала, как в животе всё сжалось. Его взгляд был направлен только на меня, тёплый и уверенный, но внутри меня эта «уверенность» обжигала.

— Так всё-таки? — мама прищурилась, пытаясь понять. — Вы вместе? Или вы...балуетесь?

Томас ничего не сказал, но его пальцы нервно постучали по подлокотнику кресла. Он, кажется, ждал не объяснений, а признаний.

Я вдохнула, открыла рот, но слова застряли. Хантер слегка коснулся моей ладони под столом, жест уверенный, собственнический. Будто предупреждение: «не спорь».

— Ванесса? — голос мамы был уже холоднее. — Я хочу услышать это от тебя.

Я подняла глаза и встретилась с её взглядом. И впервые подумала: вот он мой шанс сказать правду. Рассказать всё. Но хватит ли у меня смелости?

Мама смотрела на меня, её взгляд был тяжёлым, пронизывающим, будто она хотела вытащить из меня истину силой.

— Ванесса, — её голос был твёрдым, без единой дрожи. — Ты живёшь с ним?

Я открыла рот, но слова будто в горле застряли. Грудь сдавило. Всё, что хотелось сказать — «нет», «я в ловушке», «это всё не так», — но рядом был Хантер. Его ладонь под столом сжала мою сильнее. Слишком сильно, чтобы я могла это проигнорировать.

— Да, — сказал он за меня, спокойно, будто подводил итог. — Она живёт со мной. И да, мы вместе.

Мама вздрогнула. Томас отвёл взгляд, но по его челюсти прошла нервная судорога. Он понял, что спорить с сыном бесполезно, но в его молчании чувствовался приговор.

— Ты позволила этому случиться? — прошептала мама, и теперь её глаза метались по моему лицу, ища хоть малейшее отрицание.

Я сглотнула. Слёзы подступали, но я не могла позволить им пролиться.— Я... — выдохнула и тут же запнулась.

— Она выбрала меня, — Хантер прервал, даже не дав мне договорить. Его голос был ровный, но с оттенком победы. — Это её решение. Не ваше.

Я почувствовала, как мама откинулась на спинку стула, словно потеряла силы. Томас смотрел прямо на меня, но в его взгляде не было тепла, только ледяное недоумение и осуждение.

— Мы пытались воспитать вас как семью, — наконец сказал он тихо, но каждое слово звенело, будто удар. — А вы... сделали это.

Хантер чуть улыбнулся краем губ, всё ещё сжимая мою руку под столом.— Иногда семья выбирается не вами. Иногда её выбираем мы сами.

Я хотела крикнуть, что всё это не так, что он меня заставляет, что я задыхаюсь рядом с ним. Но голос предательски дрожал, и я не смогла издать ни звука. Внутри всё горело стыдом и злостью на саму себя.

Мама закрыла лицо ладонью, будто её ослепили.— Ванесса... это же неправильно. Это больно. Ты понимаешь, чем это закончится?

Я молчала. А Хантер, как ни в чём не бывало, налил себе вина, поднял бокал и спокойно сказал:— Закончится тем, что мы будем счастливы.

И в этот момент я поняла: он не просто играет. Он ставит точки. И в глазах родителей я уже выгляжу соучастницей его безумия.Когда обед закончился, за окном уже садилось солнце. Скатерть на столе осталась с морщинами, бокалы недопиты, еда так и стояла нетронутой. Атмосфера — густая, давящая, как дым в закрытой комнате.

Мама сидела неподвижно, её руки сложены на коленях, будто она удерживала себя, чтобы не разорваться криком. Томас медленно отодвинул тарелку и посмотрел на меня — не как на дочь. Как на чужую.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он наконец. Голос сухой, без единой эмоции. — Но вы уже взрослые. Если выбрали этот путь... значит, так тому и быть.

Мама вскинула на него глаза, будто ждала поддержки, но он не дрогнул.— Ты правда оставишь всё так? — её голос сорвался. — Томас! Они же... они...

— Что мы можем? — перебил он, и на секунду в его глазах мелькнула усталость. — Мы не вправе решать за них.

Эти слова прозвучали как приговор. В них не было ни согласия, ни понимания — только смирение, которое ещё страшнее любого крика.

Мама отвернулась, слёзы блестели на её ресницах, но она их не вытирала.— Ванесса... ты — моя дочь. И я всегда буду рядом. Но... не жди, что я приму это.

Я опустила глаза в тарелку. Слов не было. Грудь сдавливало так, что я едва дышала.

Хантер сидел рядом, уверенный, спокойный. Его рука всё ещё держала мою, не давая вырваться. И когда родители встали, он даже не попытался их задержать. Просто кивнул, как хозяин, который принимает капитуляцию гостей.

Дверь за ними закрылась тяжело, гулко.

Я сидела за столом, ощущая пустоту. Дом стал тихим, слишком тихим. Даже тикание часов било по нервам.

— Видишь? — Хантер повернулся ко мне, в его голосе звучала мягкая победа. — Они ничего не могут. Ты — моя.

Я не ответила. Только поднялась и стала собирать посуду, лишь бы не смотреть ему в глаза. Внутри всё гудело: стыд, страх, какое-то липкое ощущение, что пути назад больше нет. Родители смирились. Что они могли сделать?

Я осталась одна с ним. И с этим тяжёлым знанием: теперь никто не спасёт меня, кроме меня самой.

Вечером Хантер будто пытался стереть весь тяжёлый осадок за обедом. Он ходил по дому уверенно, словно хозяин жизни, заказывал десерт, расставлял бокалы с вином, включил мягкий свет. Даже зажёг камин, хотя в комнате было тепло.

— Теперь у нас всё будет по-другому, — сказал он, доставая из шкафа плед. — Семья смирилась. Ты со мной. Остальное уже неважно.

Я сидела на диване, глядя на огонь. Слова отскакивали от меня, как камни от поверхности воды. Я кивала, улыбалась уголком губ, но внутри была пустота. Тело казалось ватным.

Он накрыл мои плечи пледом, притянул ближе, положил ладонь на колено.— Ты слишком напряжена. Расслабься. Мы дома. Вместе.

Именно это слово, «вместе», вызвало в груди внезапный толчок, будто сердце сжали руками. В голове промелькнул обед: мама, не способная смотреть мне в глаза, Томас со своим ледяным равнодушием, и я — за одним столом с Хантером, держим друг друга за руки, как будто это правда.

Воздух в груди застрял. Сначала я просто глубже вдохнула. Потом ещё раз. И ещё. Но лёгкие будто перестали слушаться. Всё вокруг стало расплываться, звуки глушились, и даже треск дров казался далёким.

— Ванесса? — Хантер заметил, что я напряглась, и чуть сжал моё колено. — Эй, что с тобой?

Я мотнула головой, но слов не было. Горло сжало, руки задрожали. Я сжала плед так, что костяшки пальцев побелели. Казалось, что сейчас задохнусь.

— Чёрт... — Хантер нахмурился и развернул меня лицом к себе. — Ты что, плачешь? Из-за чего?

Глаза застлала пелена, дыхание сбилось — короткое, рваное. Слёзы сами катились по щекам, и я не могла остановить их. Я не могла объяснить, что со мной происходит.

— Ванесса! — его голос стал громче, почти раздражённым. — Скажи хоть слово!

Я захлебнулась всхлипом, закрыла лицо ладонями. Сердце колотилось так, будто вырвется из груди. Стало страшно — страшно до тошноты.

— Господи... ты больна? У тебя сердце? — Хантер метался, поднялся с дивана, вернулся, снова опустился рядом. — Скажи, мне вызвать врача? Скорую?

Я только трясла головой. Слова не выходили, дыхание сбивалось сильнее, будто кто-то сжал горло железным обручем.

— Сука... я не понимаю, что с тобой... — он обхватил моё лицо руками, вынуждая посмотреть на него. Его глаза горели паникой и злостью одновременно. — Дыши! Ты слышишь?! Просто дыши!

Я всхлипывала и глотала воздух ртом, как рыба на суше. Мир сузился до этой комнаты, до камина, до его рук, удерживающих меня. Паника накрыла волной, и я не могла её остановить.

А он не понимал. Он привык решать всё силой, контролем. Но здесь контроль был бессилен.

И в тот миг я впервые увидела в его глазах что-то, похожее на настоящий страх.