30 глава. Ползи ко мне.

— Ползи ко мне.

Его голос был низким, хриплым, будто от каждого глотка виски он становился ещё более опасным.

— А если я не хочу? — мой голос дрогнул. Слишком дрогнул, чтобы прозвучать уверенно. Алкоголь сделал его мягким, будто приглушённым, и я сама услышала в нём нотку сомнения.

Он наклонился чуть вперёд, поставил бокал на край столика, ледяные кубики звякнули о стекло. Его губы изогнулись в усмешке, которая была слишком спокойной, слишком уверенной.

— Ты хочешь, — сказал он так, будто это был факт, а не предположение. — Тебе нравится унижение. И принуждение тоже. Смотрела порно по принуждению, Ванесса?

Я стиснула зубы.

— Какому психу это может понравиться?

Он откинулся в кресле, раскинув руки на подлокотниках, словно царь, принимающий подношения. Его голос был мягким, но в каждом слове сквозил холодный приказ:

— Когда пара хочет выпустить пар — это работает. Так мне тебя принудить?

Я всё ещё стояла, вцепившись пальцами в ремешок сумочки. Так сильно, что побелели костяшки. Грудь ходила ходуном. В голове неслось: уйти, уйти, уйти. Но ноги не слушались.

— Ванесса, — его голос стал ниже, почти шёпотом, от которого пробежал холодок по спине. — Ты сама ко мне пришла.

— У меня был выбор? — слова сорвались с моих губ резко, но неуверенно.

Он чуть склонил голову набок, наблюдая, как я метаюсь.

— Выбор есть всегда. Но ты всё ещё стоишь здесь. Ползи.

Эти два слова упали в тишину, как удар. Я почувствовала, как всё внутри сопротивляется. Но другая часть меня — та, что не хотела признаваться даже самой себе, — замирала в предвкушении. Ненависть к нему и к себе, вино, дрожь, желание, страх — всё смешалось в один клубок.

Я медленно положила сумочку на тумбочку, словно это был последний островок контроля. Моё дыхание сбилось. Я не знала — шагнула ли я в пропасть или всё ещё стою на краю.

И я опустилась на колени.

Шелк платья задрался вверх, оголяя бёдра. Холодный пол ударил в колени, но тело будто не чувствовало боли. Я поползла вперёд. Каждое движение давалось с усилием, будто я ломала себя изнутри.

Остановилась перед ним. Подняла глаза. Он возвышался надо мной, даже сидя в кресле. Его взгляд был невыносимым: тяжелым, цепким, как у хищника, поймавшего добычу.

Мурашки пробежали по моему телу, и я поняла: он добился своего. Он доминировал надо мной.

И я... позволила.

Он расстегнул ширинку, движение было ленивым, но в нём чувствовалась угроза — будто каждое его действие уже заранее обрекало меня на подчинение. Я не сводила глаз с его рук, и когда он достал свой член, дыхание сбилось. Он был больше, чем я помнила. Толще. Жёстче. В голове промелькнуло воспоминание о том, как семь лет назад я впервые коснулась его, и меня тогда разрывало между страхом и каким-то первобытным интересом. Но сейчас — сейчас это было похоже на приговор.

— Ты знаешь, что делать, — его голос прозвучал тихо, но от этого только страшнее.

Он направил член к моему рту, и его голос прозвучал низко, с хрипотцой:

— Открой.

Я замерла, пальцы вцепились в край кресла, будто это могло меня удержать. Сердце грохотало в груди так, что отдавалось в висках.

— Если я сделаю это... — мой голос дрожал, но я всё же подняла взгляд на него, встречаясь с холодными глазами. — Ты расскажешь мне то, что я хочу знать?

Его губы чуть скривились в ухмылке, будто я только что сказала что-то забавное.

— Хм... может быть.

Он провёл кончиком члена по моим губам, размазывая прозрачную каплю по коже. Я вздрогнула — от отвращения, от странного желания, от воспоминаний, которые навалились на меня разом. У меня перехватило дыхание. Губы сами приоткрылись, пропуская горячий вкус.

Мне не следовало этого делать. Никогда. Но теперь — слишком поздно. Я чувствовала, как тело реагирует помимо воли, предательски, как будто скучало по этому унижению.

Хантер мягко, но настойчиво приоткрыл мой рот, и я вбирала его в себя медленно, почти не дыша. Его запах, его вкус заполнили всё пространство, вытеснив здравый смысл.

Семь лет назад. Его машина. То же чувство бессилия. Его пальцы во мне.. Но тогда я дрожала от страха, а сейчас — от чего-то большего.

Я повела языком вдоль ствола, осторожно, будто проверяя собственные границы. Подняла руки и коснулась его яиц — тепло, тяжесть, контроль в моих ладонях. Я тянула время. Тянула власть, пока могла.

Хантер откинул голову назад и выдохнул глухо:

— Чёрт, Белоснежка...

Он резким движением снял заколку с моих волос, и локоны упали на плечи. Его пальцы тут же вплелись в них, крепко, больно.

Я ускорила ритм, глубже, смелее. Его стоны стали тяжелее, и я вдруг ощутила странную власть: с каждым движением языка он терял самообладание. Так вот в чём сила — в том, что даже Хантер мог дрогнуть.

— Ты, конечно, сосёшь отлично... — он взглянул вниз, глаза потемнели, ухмылка стала жестокой. — Но это наказание. А наказание не должно нравиться.

Его слова обожгли, как пощёчина.

Он накрутил мои волосы на кулак и резко подал бёдра вперёд. Член упёрся в самую глубину горла. Я закашлялась, воздух перекрыло, глаза заслезились. Я захлопала руками по его бёдрам, прося отпустить.

Он вытащил почти до конца, дав вдохнуть, и снова вошёл. Жёстко, глубоко, безжалостно.

— Ты такая красивая, — толчок. — Такая хрупкая, — толчок. — И вся моя.

Моё тело трясло от нехватки воздуха и странного жара, что полз снизу вверх. Я задыхалась, но с каждым его движением чувствовала, как будто теряю не только контроль, но и саму себя.

Он трахал мой рот, как обещал. Рвано, властно, будто хотел стереть из памяти всё, что было у меня без него. Я давилась, хватала ртом воздух, но стоило ему снова войти, губы сами раскрывались шире, словно молили о продолжении.

И в этот миг я осознала: я больше не уверена, от чего текут слёзы — от боли, от унижения или от желания, которое я ненавидела в себе больше всего.

Он не дал мне закончить ни мысль, ни слово. Его руки, грубые и решительные, подняли меня с колен, будто я была лёгкой игрушкой. Он сам поднялся с кресла, и в его глазах сверкала та опасная смесь жажды и власти, которую я узнавала слишком хорошо.

Ткань моего платья не выдержала — звук рвущихся нитей оглушил, и я осталась только в туфлях и тонких тёмных колготках. На мгновение холод коснулся кожи, но следом пришёл жар. Он рванул колготки между ног, словно уничтожая любую защиту, которую я ещё пыталась сохранить, а затем одним движением сорвал с меня трусики. Я даже не успела прикрыться руками.

Хантер стянул с себя рубашку, бросив её на пол, и в ту же секунду полетели вниз штаны и боксёры. Его тело — сильное, жилистое, с лёгким блеском пота — нависло надо мной, и я ощутила себя в западне.

Он развернул меня лицом к панорамному стеклу, холод которого ударил в кожу, прижимая к нему всем телом. Я видела собственное отражение — взъерошенная, с распущенными волосами, с красными от вина глазами. Он ухватил меня за бёдра, раздвигая ноги шире, и прошипел в ухо:

— Настоящая мазохистка.

В тот же миг он вошёл. Резко, без пощады. Я вскрикнула — смесь боли и наслаждения расплескалась по венам. Его толчки были жёсткими, быстрыми, он будто хотел стереть границы моего тела, оставить только себя внутри. Луна освещала лес за стеклом, и это казалось каким-то безумным контрастом: дикость, спрятанная за прозрачной стеной роскоши.

Я почти не могла дышать, но стон всё равно вырвался из горла, сдавленный, дрожащий. Он не дал мне утонуть в этом экстазе — резко развернул к себе, поднял на руки так, что я инстинктивно обвила его торс ногами. Его губы нашли мои, поцелуй был жгучим, жадным, лишающим сил. Он шёл вперёд, не давая мне даже секунды на передышку, и мы рухнули на диван.

Хантер усадил меня сверху, и я почувствовала, как он снова заполняет меня до конца. Его руки вцепились в мои волосы, он тянул меня ближе, заставляя срываться на поцелуи, жадные и болезненные.

Ночь разорвалась на осколки. Кровать, пол, душ — он брал меня снова и снова, толчки становились то неистовыми, то мучительно медленными. Я теряла сознание от усталости, но всякий раз его тело возвращало меня обратно, его тяжёлое дыхание и рваный ритм не отпускали. Я уже не понимала, где кончается боль и начинается удовольствие.

Он был вездесущ, как будто хотел стереть во мне память обо всех других и оставить только себя. И я, чертовски измотанная и разбитая, всё равно ловила себя на том, что хочу большего.

Простыни скомканы, словно после войны, их влажная тяжесть липнет к коже. Запах секса, пота и виски витает в комнате, смешиваясь с запахом его кожи. Я лежала, не в силах даже поднять руку. Лёгкие жадно хватали воздух, тело всё ещё вибрировало от бесконечных толчков.

Он склонился надо мной, облокотившись рукой о матрас, горячее дыхание ударило в лицо. Его волосы растрепаны, глаза блестят мраком и самодовольством.

— Ты всё-таки трахнулась с женатым, — произнёс он низко, почти рычанием.

Я не могла ответить. Слова застряли где-то в горле. Алкоголь давно выветрился, но слабость не отпускала. Всё, что осталось, — усталое, разбитое тело и гул мыслей в голове.

— Ты всё это время... кончал в меня? — мой голос прозвучал хрипло, будто чужой.

Он усмехнулся, медленно провёл пальцем по моим губам, сдавливая нижнюю.— Да.

Я резко выдохнула, внутри всё сжалось.— Ты идиот?

— Я люблю твой ротик, когда он занят моим членом, — он наклонился ещё ближе, коснувшись лбом моего виска, — но терпеть не могу, когда ты используешь его для грубостей.

Он чуть приподнял бровь, будто всё происходящее его только забавляло.— А что значит татуировка на твоём бедре? — в голосе ленивое любопытство.

— Не твоё дело, — отрезала я, с трудом сдерживая дрожь.

— Красиво, — он склонил голову на бок, — но я хочу знать.

— Мечтай, — я натянула на себя халат, не оборачиваясь. — И вообще, перестань думать, что можешь задавать такие вопросы.

Он хмыкнул, но замолчал.

— Сколько... сейчас времени? — прошептала я, собираясь силами, будто каждая буква рвала меня изнутри.

— Девять утра.

Я прикрыла глаза рукой. Пульс в висках бился бешено.— А если я забеременею?

Он не моргнул, произнёс спокойно, почти ласково:— Я этого и хотел.

Меня словно ударило током. Я резко приподнялась, скидывая с себя его руку.— Ты хотел... привязать меня ребёнком? — слова рвались, сливались в крик. — Не выйдет!

Я встала, обнажённая, подбирая с пола свои вещи. Платье — порванное. Трусики — клочья. Колготки — разодраны в хлам. Я держала в руках эти обрывки ткани, как доказательство его безумия.

Повернулась к нему. Он развалился на кровати, лениво проведя рукой по волосам, смотрел на меня с тем самым выражением, от которого хотелось бросать предметы в его голову.

— Ты серьёзно?!

— На тебя в нём все смотрели, — его голос был хриплым, низким, но спокойным, — оно мне не нравится.

— Ты совсем?! — мой голос сорвался, я почти задохнулась от злости.

Он только усмехнулся и снова откинулся на подушки, будто видел в этом победу.

Я не понимала, как выйти. Обнажённая, разбитая, униженная. Платье не надеть, трусов нет. Я схватила с вешалки гостиничный халат, запахнула его на себе и взяв в одну руку сумочку, а в другую каблуки, не оборачиваясь, выбежала из номера. Дверь хлопнула за моей спиной.

Я вошла в наш с Алексом номер, запах свежего дерева и дорогого табака ударил в нос. Контраст с той комнатой, где я только что была, обжёг изнутри. Он сидел в кресле у окна, в темном костюме, с бокалом в руке, и когда его глаза остановились на мне, воздух будто похолодел.

— Где ты была? — его голос был ровным, но слишком ровным, словно он держал себя за горло.

Я застыла в дверях, сжимая халат сильнее, чем нужно. На секунду мне показалось, что слова застряли в горле навсегда. Как сказать ему правду? Что я переспала с его почти бывшим зятем? С тем, кого он ненавидит, с кем ведёт войну?

Я не сказала ничего. Но по моим глазам он понял всё. И молчал — как ледяная глыба, которая треснула внутри, но снаружи всё ещё держится.

— Понятно, — тихо произнёс он, и это было хуже крика. Взгляд у него был острым, как лезвие. — Как я понимаю, одежды у тебя нет.

Я попыталась что-то сказать, но он лишь сжал пальцами волосы, растрепал их и глухо добавил:— Иди в душ.

Я послушалась. Молча. Как школьница, пойманная на чём-то грязном.

Горячая вода ударила в тело, но не смыла ощущение. Оно было в каждом сантиметре кожи — его руки, его запах, его следы. Засосов было немного, но они жгли ярче, чем клеймо. Я смотрела на своё отражение в зеркале, волосы прилипли к лицу, глаза покраснели.

«Зачем я пошла в его номер? Что на меня нашло? А если я беременна? Что, если он действительно этого хотел?..»

В груди сжалось. Нужно будет завтра сходить к гинекологу. Попросить таблетку. Иначе... иначе я свяжусь с ним навсегда.

Когда я вышла из душа, волосы всё ещё капали водой по плечам. На кровати лежала аккуратно разложенная одежда — юбка и кофта. Чужая. Женская. Я медленно коснулась ткани пальцами, всё ещё не понимая, откуда это.

Я подняла взгляд на Алекса. Он стоял у окна, с руками в карманах, глядя куда-то наружу. Но не на меня. И молча вышел из комнаты.

Разочарован? Наверное. Но хуже всего было то, что он даже не сказал ни слова. Его тишина резала сильнее, чем любые обвинения.

Я увидела сообщение от Алекса ещё до того, как успела собрать вещи. Экран загорелся — короткая фраза, без смайлов, без объяснений:

«Уехал раньше. За тобой заедет мой водитель.»

Я перечитала несколько раз. Сердце сжалось. Не разочарование — хуже. Обида. Отстранённость. Он не хотел видеть меня. Не хотел даже дожидаться. Словно поставил точку — аккуратную, холодную, но такую, от которой воздух в груди застрял комком.

«Взрослые люди...» — мысленно бросила я себе. Разве нет? Ну что, случилось и случилось. Но почему внутри всё равно было мерзко, будто я оказалась не женщиной, а куклой, которую отставили в угол, когда наигрались?

Я собрала волосы в хвост, не стала даже краситься. Лицо выглядело уставшим, глаза — тяжелыми. Да и кому я хотела понравиться сейчас? Всё внутри просило тишины.

Внизу, в ресторане, воздух был густой — запах кофе, свежей выпечки, чужих разговоров, смеха. Люди собирались поодиночке и компаниями, будто ничто не могло нарушить их размеренный утренний уют. Я поймала себя на том, что завидую: они завтракают, планируют день, спорят о мелочах. А у меня всё внутри — сплошной хаос.

И вот я вижу их. Виктор и Лукреция. Сидят рядом, как будто всегда были такой парой — легкой, уверенной. Улыбки, осанка, их спокойствие будто подчеркивало мою растерянность. Я хотела пройти мимо, но Виктор поднял руку, приглашая. Его жест был слишком уверенным, будто я обязана подойти.

Я ответила тем же — легким взмахом руки, почти машинально, и направилась к раздаче. Взяла кашу, сок. Есть не хотелось совсем, но пустой желудок только усиливал слабость. Надо было заставить себя.

Когда я села, Виктор посмотрел на меня с той хитрой улыбкой, которая всегда больше похожа на диагноз, чем на приветствие.

— Не выспалась?

Я подняла глаза. Ложка остановилась в воздухе.

— А?

— Синяки под глазами и... — он скользнул взглядом по моему телу, и в этом взгляде было слишком много понимания.

— И что? — я прищурилась.

— Засос на ноге, сзади.

Кровь прилила к щекам, и в этот момент Лукреция, спокойно и будто невзначай, добавила:

— Кстати, тебе идут мои вещи. Оставь себе.

Я сглотнула. Плечи будто прижало к спинке стула. Значит, они думают, что это Алекс. Что я провела ночь с ним. Это было бы проще.

— Да, вещи немного... не в состоянии. — Я заставила себя говорить ровно. — А я не планировала оставаться на ночь, потому и не взяла смену. Так что спасибо за помощь.

Лукреция улыбнулась, но улыбка была тугая, чужая. Виктор продолжал смотреть на меня так, будто знал больше, чем должен.

Я опустила взгляд в тарелку и почувствовала, как кашу глотать стало вдвое тяжелее.

Хуже всего было то, что они были правы лишь наполовину. И это «наполовину» было страшнее правды.

Я не успела сглотнуть, как Хантер плюхнулся рядом, откинулся на спинку стула так вольно, словно это его стол, его утро, его ресторан. Воздух вокруг сразу изменился — стал плотнее, тяжелее. Я почувствовала, как у меня по спине пробежал холодок.

Вот оно. Вот про какой «засос» говорил Виктор. Я отчетливо вспомнила, как Хантер закидывал мои ноги себе на плечи, кусал, оставлял отметины, будто метил. И от этого воспоминания внизу живота предательски дернулась дрожь.

— Всем доброе утро. — Его голос прозвучал слишком бодро и громко, он растянул слова с нарочитой ленцой. — Я Хантер Винтерс... её.

Я едва не поперхнулась соком.— Знакомый, — резко добавила я, прежде чем он успел договорить. Мои пальцы стиснули ложку так, что побелели костяшки.

Виктор усмехнулся, Лукреция подняла брови.

— Виктор Соколов, — представился он и сделал паузу, словно примеривался к чужой реакции. — А это моя спутница Лукреция Квинс.

— М, приятно познакомиться, — лениво протянул Хантер и, будто в насмешку, закинул руку на спинку моего стула, слишком близко. Его пальцы едва касались моих волос.Я почувствовала, как напряглась вся. Боже, что он творит? Что ему нужно?

— Давно вы знакомы с невестой Алекса? — спросил Виктор, и от этого вопроса меня будто ударило током. Я замерла, словно на допросе.

Черт. Мне конец. Всё.

— Мм, да, — протянул Хантер, небрежно, с ленивой улыбкой. — Мы ведь с ней брат и сестра...

И в этот момент он положил свою голову мне на плечо. На глазах у всех. Словно в издевку. Словно нарочно подбрасывал дрова в костёр.

Я застыла, сдавленная между стулом и его наглым присутствием. Что этот псих делает?! Почему он так играет? И главное — сколько ещё он собирается держать меня на крючке?

Виктор слегка откинулся назад, прищурился — взгляд его скользнул от меня к Хантеру, потом обратно. Словно он взвешивал каждое слово, словно что-то прикидывал, собирал картину в голове. Улыбка на губах осталась, но глаза потемнели.

— Брат и сестра... любопытно. — Его голос прозвучал чуть тише, чем нужно, и от этого у меня по коже пробежал холодок.

Лукреция же отреагировала иначе — её идеальная осанка будто пошатнулась на миг, но она быстро собралась. Сделала глоток кофе, отставила чашку и чуть склонила голову набок, как кошка, играющая с жертвой.

— Какая редкая... близость, — протянула она мягко, но в её глазах промелькнуло что-то слишком острое, слишком внимательное. Она явно не купилась.

А Хантер, как назло, придвинулся ещё ближе. Его голова по-прежнему лежала на моём плече, и я ощущала жар его кожи. Пахло им — табак, виски, мужской запах, который с прошлой ночи въелся в меня так глубоко, что я сама от себя тошнилась.

— Мы ведь всегда были неразлучны, да, малышка? — его голос был почти ласковым, но только я слышала тот скрытый яд, который капал между строк.

Я чуть не уронила ложку в тарелку. Сердце билось где-то в горле. Виктор смотрел прямо на нас — взглядом, в котором смешались недоверие и азарт охотника. Лукреция откинулась на спинку стула, сцепив пальцы. Она улыбалась, но улыбка была холодной.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Я была в западне. Любое слово могло меня сдать. Любое движение.А Хантер... он наслаждался. Я видела это в его полузакрытых глазах, в ленивой усмешке на губах. Ему нравилось держать меня за горло, пусть и невидимой петлёй. Нравилось смотреть, как я извиваюсь, не зная, куда деваться.

— Так ты, Ванесса... — Виктор наклонился чуть ближе, и его голос стал ниже. — Ты действительно невеста Алекса?

Я открыла рот, но слова застряли.И в этот миг пальцы Хантера сжали моё плечо, предупреждающе.Я поняла — он предупреждал меня о последствиях.Я резко встала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хоть внутри всё колотилось.

— Все вопросы — к Алексу, — бросила я, поднимая Хантера за руку. Он нехотя поднялся, его ухмылка скользнула по лицу, будто он наслаждался этим фарсом.

— Ты должен меня отвезти домой. Крещение в одиннадцать. У нас два часа, — сказала я, сжимая зубы.

— Хорошо, малышка, — мурлыкнул он так, что у меня мурашки пошли по коже.

Мы попрощались с Виктором и Лукрецией, и я чувствовала на себе их взгляды, пока выходила из ресторана. Каждое их молчаливое «мы всё понимаем» резало по нервам.

В коридоре я ускорила шаг, вернулась в номер, наспех схватила сумку и вышла. Хантер, конечно же, уже ждал — стоял, облокотившись о стену, в своей привычной позе «хозяина положения».

— Чего ждёшь? — резко бросила я, прижимая ремешок сумки к груди.

— Ты же сказала подвести, — в его голосе сквозило притворное недоумение.

— Это было лишь для того, чтобы ты им глаза не мозолил. И меня не бесил. Водитель уже приехал за мной. — Я старалась, чтобы каждое слово звучало ледяным ножом. — Надеюсь, тебя не будет в церкви.

Он не ответил сразу. Только рассмеялся низко, хрипло, так, что этот звук будто вонзился в мои позвонки.

— Ох, малышка... — Хантер качнул головой, глядя на меня так, будто видел насквозь. — Надеяться — не твой конёк.

Я развернулась и пошла прочь, даже не оборачиваясь, боясь, что увижу его глаза — и всё рухнет.