Глава 6.2

Рей, скованный невидимыми путами, не мог отвести взгляда. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым, как смола. Тёмно-фиолетовый кокон над его сердцем пульсировал в такт с красными отблесками, и каждый его всплеск отдавался в теле Рея мучительной дрожью, будто само его существо откликалось на присутствие Панакоты. Он видел, как за спиной Панакоты, словно из ниоткуда, начало разворачиваться нечто живое, ужасающее — кокон из колючей проволоки, чьи чёрные, блестящие нити извивались, словно змеи, жаждущие добычи. Они шевелились с пугающей грацией, их острия сверкали в неоновом свете, отбрасывая на стены длинные, рваные тени, которые, казалось, двигались независимо от своего источника.

Колючая проволока, будто наделённая собственной волей, начала медленно струиться к Рею, словно хищный поток, готовый поглотить его. Её нити извивались, цепляясь друг за друга, издавая едва слышимый скрежет, от которого у Рея по коже пробежали мурашки. Он чувствовал, как воздух вокруг становится тяжелее, пропитанный металлическим привкусом страха. Проволока двигалась с неспешной, но неотвратимой уверенностью, словно знала, что жертва никуда не денется. Она тянулась к нему, её острия поблёскивали, как глаза хищника, готового к прыжку, и каждый её изгиб казался частью какого-то древнего, зловещего ритуала.

Панакота не двигался, лишь смотрел на Рея своими глазами — или тем, что заменяло ему глаза, — в которых тлел холодный, мертвенный свет. Его светлые волосы, спутанные шипами тернового венца, слегка колыхались, словно под неощутимым ветром, а кровь на его лбу блестела, отражая красный неон, как зеркало, в котором Рей видел своё собственное отчаяние. Панакота не говорил, но его молчание было красноречивее любых слов — оно обещало конец, но не тот, что приносит покой, а тот, что оставляет лишь пустоту.

— Ты чувствуешь это, Рей? — наконец произнёс Панакота, и его голос, низкий и глубокий, звучал, словно из самой глубины земли. — Это не просто боль. Это твоя суть, обнажённая перед тобой. Ты думал, что можешь прятаться за своими словами, за своей силой? Но этот кокон... — он указал на колючую проволоку, которая теперь была всего в нескольких дюймах от Рея, — ...он знает правду. Он знает, кто ты.

Рей хотел закричать, но голос его подвёл, растворившись в горле, как дым. Его тело дрожало, а кокон над его сердцем пульсировал всё быстрее, будто вторя движению колючей проволоки, которая уже касалась его кожи, холодная и острая, как лезвие. Он чувствовал, как она медленно обвивает его запястья, его грудь, его шею, не разрывая кожу, но обещая это сделать в любой момент. Каждый её изгиб был словно насмешка над его попытками сопротивляться, над его мольбами, над его надеждой.

Панакота слегка наклонил голову, и шипы венца впились глубже в его плоть, заставляя кровь стекать тонкой струйкой по его щеке. Но он, казалось, не замечал боли — или, быть может, наслаждался ею. Его взгляд оставался прикованным к Рею, и в этом взгляде не было ни жалости, ни гнева — только абсолютная, пугающая ясность. Колючая проволока за его спиной продолжала разворачиваться, образуя вокруг него нечто вроде крыльев — чудовищных, металлических, сотканных из боли и отчаяния. И в этот момент Рей понял, что перед ним не просто существо, а воплощение чего-то большего, чего-то, что пришло не для того, чтобы судить, а для того, чтобы завершить.

Красный неон мигнул, и на мгновение всё замерло — шипы в волосах Панакоты, кровь на его лбу, колючая проволока, тянущаяся к Рею. Но это было лишь затишье перед бурей, и Рей чувствовал, как время сжимается, как его собственное существование балансирует на грани, готовое либо рухнуть в бездну, либо быть перекованным в нечто иное, но не менее ужасающее. Тьма вокруг Рея сгустилась до состояния, когда она казалась живой, пульсирующей, словно дыхание неведомого зверя. Красный неон, отражавшийся от шипов тернового венца Панакоты, мигнул и погас, оставив лишь слабое свечение колючей проволоки, что извивалась за спиной его мучителя. Панакота не двигался, но его присутствие заполняло всё пространство, словно невидимый яд, пропитывающий воздух. Его светлые волосы, спутанные кровавыми шипами, слегка колыхались, будто подчиняясь ритму какого-то незримого пульса, а глаза — два тлеющих уголька — впились в Рея с такой силой, что тот почувствовал, как его собственная воля растворяется, словно песок под натиском волн.

И вдруг мир вокруг Рея дрогнул. Пол под ногами стал зыбким, как поверхность озера, а стены, если они вообще были, начали растворяться, превращаясь в текучие, металлические потоки, испещрённые искрами, словно коды в матрице. Рей моргнул, пытаясь зацепиться за реальность, но она ускользала, и вместо знакомого мрака перед ним развернулась техногенная иллюзия, сотканная Панакотой с пугающей точностью. Это был не просто обман зрения — это была его собственная память, его собственные грехи, вытащенные из глубин сознания и ожившие в виде безжалостного зеркала.

Перед Реем возникла Даяна — девушка с дерзким взглядом и яркими, выкрашенными в фиолетовый цвет волосами и кожаной курткой, усыпанной заклёпками. Её панковский стиль, её бунтарская энергия, её амбиции сияли, как маяк, но Рей видел, как тень его самого — его прошлого — нависала над ней, подавляя этот свет. Иллюзия была настолько реальной, что он чувствовал запах её духов — смесь ванили и бензина, слышал звон её браслетов, когда она отмахивалась от его слов. Но слова — его слова — были ядовитыми, острыми, как лезвия.

— Ты серьёзно думаешь, что можешь чего-то добиться? — говорил он, и его голос, холодный и насмешливый, эхом отдавался в иллюзорном пространстве. — Ты просто девчонка с крашеными волосами, Даяна. Никто не воспримет тебя всерьёз. Может, тебе стоит перестать выпендриваться и быть поскромнее?

Рей видел, как её глаза, полные огня, тускнели под этим натиском. Он видел, как её плечи опускались, как она сжимала кулаки, но не находила слов, чтобы ответить. Это была не просто сцена — это была его память, его действия, его жестокость. Он питался её эмоциями, её болью, её сомнениями, как ментальный вампир, высасывая её уверенность, её мечты, её силу. Каждый её взгляд, полный обиды, каждый её шаг назад был для него пищей, топливом для его собственного эго, для его тёмно-фиолетового кокона, который теперь пульсировал над его сердцем, отзываясь на эти воспоминания мучительной дрожью.

Иллюзия сменилась. Теперь он видел другую сцену — Даяна в тесной комнате, заваленной афишами и музыкальным оборудованием, пыталась записать песню. Её голос, хриплый и мощный, звучал через старый микрофон, но Рей — его тень — стоял рядом, перебивая, насмехаясь.

— Это что, твой вокал? — его голос сочился презрением. — Может, тебе лучше просто стоять на сцене и выглядеть мило? Никому не нужны твои вопли.

Он видел, как она замирала, как её пальцы, сжимавшие гитару, дрожали. Он чувствовал, как её амбиции, её желание доказать себе и миру, что она чего-то стоит, гасли под его словами. Это был не просто сексизм, не просто лукизм — это был харассмент, тонкий, но разрушительный, как яд, медленно отравляющий её изнутри. И он, Рей, наслаждался этим. Он питался её разочарованием, её стыдом, её гневом, который она не могла выразить. Кокон в его груди жадно впитывал эти эмоции, разрастаясь, становясь сильнее, а Даяна, напротив, угасала, как свеча под стеклянным колпаком.

Магия закручивалась всё быстрее, сцены сменяли друг друга, как кадры в старом кинопроекторе. Вот он высмеивал её одежду, называя её "дешёвым маскарадом". Вот он обрывал её попытки рассказать о своих планах, говоря, что "таким, как она, не место в серьёзном мире". Вот он смотрел на неё с холодной усмешкой, когда она пыталась защититься, и его слова, словно клинки, разрезали её уверенность на части. Каждый момент был пропитан его властью над ней, его способностью находить её слабости и бить по ним, питаясь её болью, её страхами, её сломленной волей.