Глава 6.3

Рей хотел закрыть глаза, отвернуться, но иллюзия держала его, как тиски. Он чувствовал, как острые шипы Панакоты, всё ещё струящаяся к нему, обвивает его тело, её холодные острия касались кожи, но не разрывали её — пока. Она была частью этой иллюзии, частью наказания, которое Панакота навязал ему. Кровь на лбу Панакоты, блестевшая в отблесках неона, казалась теперь отражением той боли, которую Рей причинял другим. Его собственный кокон, пульсирующий в груди, отзывался на каждую сцену, на каждое воспоминание, и с каждым ударом Рей чувствовал, как его собственная сущность начинает трещать по швам.

— Смотри, Рей, — голос Панакоты прорезал иллюзию, мягкий, но ледяной, как зимний ветер. — Это твои дела. Твои жертвы. Ты думал, что можешь питаться их светом и остаться безнаказанным? Ты думал, что твоя жажда — это сила? Нет, это слабость. И теперь ты почувствуешь, что значит быть на их месте.

Иллюзия сомкнулась вокруг Рея, как капкан. Он видел Даяну, стоящую перед ним, но теперь её взгляд был не сломленным, а полным холодной решимости. Она смотрела на него, и в её глазах он видел не только боль, но и силу, которую он пытался подавить. Колючая проволока Панакоты, извиваясь, начала обвивать его всё теснее, и каждый её шип, касаясь его кожи, словно вытаскивал из него воспоминания, эмоции, саму его суть. Он чувствовал, как его собственный кокон, его источник силы, начинает трещать, словно готовый лопнуть под напором правды, которую Панакота заставил его увидеть красный неон мигнул, и Даяна исчезла, но её взгляд остался, выжженный в сознании Рея. Панакота шагнул ближе, и шипы его тернового венца, спутанные в его светлых волосах, блеснули, как кровавые звёзды. Колючая проволока за его спиной шевельнулась, готовая сомкнуться вокруг Рея окончательно, и в этот момент он понял: это не просто иллюзия. Это суд. И Панакота — не просто палач, но тот, кто заставит его заплатить за всё, что он отнял у других. Тьма вокруг Рея сгустилась до осязаемой густоты, словно воздух стал жидким, пропитанным металлическим привкусом страха и красными отблесками неона, которые мигали, как пульс умирающей звезды. Они отражались от шипов тернового венца, венчавшего голову Панакоты, превращая их в зловещие клинки, готовые разрезать саму ткань реальности. Шипы, острые и безжалостные, цеплялись за его длинные, светлые волосы, струящиеся, как жидкое серебро, и в этом контрасте света и тьмы они казались почти эфирными, но осквернёнными кровью, сочащейся из-под венца. Тонкие алые струйки стекали по лбу Панакоты, оставляя извилистые следы, которые подчёркивали его мученическую, но пугающе властную природу — смесь страдания и силы, судьи и палача.

Рей, скованный невидимыми путами, не мог отвести взгляд. Его сердце колотилось, как пойманная птица, а каждый вдох был тяжёлым, словно он пытался втянуть в себя смолу. Тёмно-фиолетовый кокон над его сердцем пульсировал в такт красным отблескам, и каждый всплеск отдавался в его теле мучительной дрожью, будто его суть рвалась на части. И вдруг мир дрогнул. Пол под ногами стал зыбким, как поверхность чёрного озера, а стены растворились в текучих металлических потоках, испещрённых искрами, словно коды в матрице. Иллюзия, сотканная Панакотой, захватила Рея, как капкан, и он оказался в эпицентре техногенного кошмара, где его собственные грехи ожили, превратившись в безжалостное зеркало.

Перед ним возникла Даяна, но это была не та Даяна, которую он знал — с яркими фиолетовыми волосами, пылающими, как аметистовый огонь, и дерзкой энергией панка. Её кожаная куртка, усыпанная заклёпками, исчезла, заменённая серым платьем, строгим и безликим, которое висело на ней, как саван, скрывая её фигуру, её бунтарский дух. Её волосы, некогда сияющие фиолетовым светом, были выкрашены в тусклый, безжизненный каштановый цвет, словно их лишили души. Лицо, лишённое привычного макияжа, казалось обнажённым, уязвимым, но в её глазах всё ещё теплилась искра — слабая, но неугасимая, несмотря на всё, что с ней сделали.

Рей видел её в длинном коридоре Института Благородных Девиц, окружённую высокими каменными стенами, увитыми плющом, и узкими окнами, через которые едва пробивался свет. Она стояла среди других девушек, чьи лица были словно вырезаны из одного шаблона — безэмоциональные, подчинённые, сломленные. Даяна сжимала кулаки, её ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, но она не смела поднять взгляд. Её плечи дрожали, не от холода, а от гнева, смешанного с унижением, которое пропитывало её, как яд. Этот институт был не школой, а клеткой, созданной, чтобы стереть её индивидуальность, задушить её панк-душу, её мечты, её амбиции. И Рей знал, что это он подтолкнул её к этой судьбе. Его насмешки, его абьюз, его слова, как кислота, разъедали её уверенность, делая её уязвимой для тех, кто решил, что она "неправильная", что её нужно "исправить".

Иллюзия углубилась, и Рей почувствовал, как его сознание сливается с чувствами Даяны, словно Панакота заставил его не просто видеть, но прожить её боль. Он ощутил, как её сердце сжимается от унижения, когда наставница с ледяными глазами приказывала ей "держать осанку" и "говорить тише". Он чувствовал, как её горло сдавливает комок, когда ей запретили петь её песни, назвав их "вульгарными" и "непристойными". Он ощущал, как её пальцы, привыкшие сжимать гитару, теперь вынуждены были держать иглу и нитку, вышивая узоры, которые она презирала. Каждое правило, каждый приказ был ударом, направленным на то, чтобы стереть её личность, превратить её в безликую тень, соответствующую идеалу "благородной девицы".

Даяна чувствовала себя пойманной в ловушку. Её душа, некогда пылающая, как фиолетовое пламя, теперь тлела, зажатая между каменными стенами и стальными правилами. Она ненавидела зеркала института — они показывали ей чужое лицо, лицо, которое не было её. Она ненавидела тишину спален, где в каждом шорохе слышалось эхо её собственных мыслей — о том, как она позволила Рею, а затем и другим, убедить её, что её бунт, её музыка, её яркость — это ошибка. Её гнев был смешан с отчаянием, с чувством предательства, которое она испытывала не только к Рею, но и к самой себе. Почему она не боролась сильнее? Почему позволила его словам проникнуть так глубоко?

Иллюзия показала момент, когда Даяна сидела в своей комнате, в темноте, сжимая старую фотографию, где она была ещё собой — с фиолетовыми волосами, с гитарой, с улыбкой, полной вызова. Её пальцы дрожали, а слёзы, сдерживаемые весь день, прорвались, оставляя мокрые дорожки на щеках. Но даже в этом моменте слабости в ней горела искра — крошечная, но упрямая. Она шептала слова своей песни, той самой, которую Рей высмеял, той, которую она обещала себе никогда не забыть. Это был её протест, её способ цепляться за себя, за ту Даяну, которую пытались уничтожить.

Рей видел, как она, стоя перед зеркалом, тайком доставала спрятанную помаду — ярко-фиолетовую, как её старые волосы. Она наносила её на губы, медленно, почти ритуально, и в этом жесте было больше, чем макияж. Это был её вызов, её способ сказать: "Я всё ещё здесь". Но даже этот акт бунта был пропитан страхом — страхом, что её поймают, что её накажут, что её окончательно сломают. Рей чувствовал этот страх, эту боль, эту борьбу, как свою собственную. Его кокон, пульсирующий в груди, отзывался на каждую её эмоцию, и каждый всплеск был словно раскалённый гвоздь, вбиваемый в его сердце.

Панакота, чья тень нависала над иллюзией, словно тёмный ангел возмездия, молчал, но его присутствие было осязаемым. Колючая проволока за его спиной извивалась, её острия поблёскивали в красном свете, медленно тянувшись к Рею, словно напоминая, что его грехи не останутся без ответа. Кровь на его лбу, стекающая из-под тернового венца, блестела, как обвинение, и его светлые волосы, спутанные шипами, колыхались, будто под ветром невидимой бури.

— Это твоя работа, Рей, — произнёс Панакота, и его голос был мягким, но холодным, как лезвие, скользящее по коже. — Ты питался её светом, её силой, её мечтами. Ты заставил её сомневаться в себе, ты подтолкнул её к этому месту. И теперь ты почувствуешь, что она чувствовала.

Иллюзия сгустилась, и Рей ощутил, как стены института смыкаются вокруг него. Он чувствовал тяжесть серого платья на своих плечах, слышал голоса наставниц, приказывающих ему "быть тише", "быть правильнее". Он чувствовал, как его собственная сущность растворяется под их давлением, как его воля ломается, как его душа кричит, но никто не слышит.  Колючая проволока, сотканная из тьмы и красных отблесков неона, медленно обвивала запястья Рея, её холодные, острые шипы касались его кожи, не разрывая её, но оставляя жгучие следы, словно эхо боли, которую он причинил Даяне. Она струилась вокруг его груди, сжимая её, как живое существо, чья воля была неподвластна законам физического мира. Каждый шип, каждый изгиб проволоки казался продолжением иллюзии, которую Панакота навязал ему, — зеркалом, отражающим его грехи, его жестокость, его жажду питаться чужими эмоциями. Тёмно-фиолетовый кокон над его сердцем, его источник силы и проклятья, трещал, словно тонкая скорлупа, готовая разорваться под напором правды, которую он не мог больше игнорировать. Его грудь вздымалась тяжело, дыхание срывалось, а в глазах, затуманенных страхом и болью, отражались сцены из прошлого — Даяна, её сломленный взгляд, её фиолетовые волосы, тускнеющие под серым гнётом института. В этот момент Рей понял, что это не просто наказание. Это было зеркало, безжалостное и холодное, показывающее ему, кем он стал: ментальным вампиром, пожиравшим чужие души, чтобы заполнить пустоту в своей собственной, но находившим в этом лишь ещё большую тьму.

Иллюзия начала медленно растворяться, как дым, но её давление всё ещё ощущалось, словно стены института всё ещё сжимали его, а голоса наставниц эхом звучали в ушах. Колючая проволока, обвивавшая его тело, отступила чуть дальше, но её присутствие оставалось, как напоминание о неизбежности. Панакота стоял неподвижно, его светлые волосы, спутанные шипами тернового венца, слегка колыхались, будто под неощутимым ветром. Кровь, стекавшая по его лбу, блестела в тусклом свете, и в этом алом отблеске было что-то ритуальное, почти священное, но пугающе зловещее. Его глаза, тлеющие холодным, мертвенным светом, не отрывались от Рея, и в этом взгляде не было ни жалости, ни гнева — только непреклонная ясность, как у судьи, готового вынести приговор.

Рей сглотнул, чувствуя, как горло сжимает невидимая петля. Его разум метался, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть малейший способ оправдаться, смягчить неизбежное. Воспоминания о Даяне, о её последнем акте бунта — той фиолетовой помаде, которую она наносила перед зеркалом, — вспыхнули в его сознании, как слабый луч света в темноте. Она не сломалась. Она сбежала. Она осталась собой, несмотря на всё, что он и этот мир пытались с ней сделать. Эта мысль, хрупкая, но упрямая, дала ему силы выдавить слова, которые сорвались с его губ на выдохе, дрожащие, но полные вызова:

— Но она же потом сбежала… — Его голос был хриплым, почти надломленным, но в нём звучала искра надежды, словно он пытался убедить не только Панакоту, но и самого себя. — Она осталась собой.

Панакота слегка наклонил голову, и шипы венца впились глубже в его кожу, заставляя кровь стекать новой тонкой струйкой по его щеке. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках губ мелькнула тень улыбки — холодной, почти насмешливой, но лишённой злорадства. Он шагнул ближе, и воздух вокруг стал ещё тяжелее, пропитанный металлическим привкусом и чем-то неуловимо древним, как запах забытых ритуалов. Колючая проволока за его спиной шевельнулась, её острия сверкнули, словно готовясь сомкнуться вокруг Рея, но пока лишь угрожающе замерли в воздухе.

— Действительно, — произнёс Панакота, и его голос, низкий и бархатистый, был пропитан ядовитой мягкостью. — Она сбежала. Она осталась собой. Но это было вопреки тебе, Рей, а не благодаря. Ты сделал всё, чтобы сломать её, чтобы вырвать из неё тот самый свет, который она всё ещё несёт. И теперь ты смеешь использовать её победу как оправдание?Слова Панакоты ударили, как хлыст, и Рей почувствовал, как его кокон в груди сжался, отозвавшись резкой болью. Он хотел возразить, но горло сдавило, а мысли путались, как нити в разорванной ткани. Он видел перед собой Даяну — её фиолетовые волосы, её упрямый взгляд, её силу, которую он пытался подавить, — и чувствовал, как его собственная вина становится осязаемой, словно ещё одна петля, затягивающаяся вокруг его шеи. Но в этом отчаянии, в этом страхе, он уцепился за новую мысль, почти отчаянную, и бросил её в лицо Панакоте, как последний вызов:

— Почему ты так за неё держишься? — Его голос дрожал, но в нём звучала смесь гнева и любопытства. — Влюбился?

На мгновение тишина стала абсолютной, словно само время замерло. Колючая проволока за спиной Панакоты замерла, её движение остановилось, а красный неон, отражавшийся от шипов его венца, мигнул, как предупреждение. Панакота смотрел на Рея, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не гнев, не презрение, а нечто более глубокое, почти непостижимое, как тень древнего замысла. Его губы медленно изогнулись в улыбке, но это была не та улыбка, что скрывает тепло или слабость. Это была улыбка существа, которое знало больше, чем могло выразить словами.

— Влюбился? — переспросил он, и его голос стал тише, но от этого только более зловещим, словно шёпот из глубин забытого кошмара. — Нет, Рей. У меня на неё другие планы. Точнее, на её душу.

Эти слова повисли в воздухе, как приговор, и колючая проволока снова шевельнулась, медленно, но неотвратимо, устремляясь к Рею. Его кокон в груди затрепетал, словно предчувствуя, что развязка близка, и в этот момент Рей почувствовал, как его собственная душа, его суть, начинает распадаться под взглядом Панакоты — взглядом, который видел не только его грехи, но и нечто большее, нечто, что он сам ещё не мог осознать.