Глава 6.1

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь низким, почти неуловимым гудением кокона, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Панакота медленно поднял руку, и в его пальцах блеснул предмет — то ли клинок, то ли что-то иное, но от одного его вида у Рея перехватило дыхание. Он не знал, что будет дальше, но чувствовал: этот момент станет для него либо концом, либо началом чего-то ещё более ужасающего. Голос Рея, дрожащий от смеси ярости и отчаяния, прорезал густой, почти осязаемый мрак, пропитанный запахом сырости и чего-то металлического, напоминающего кровь. Его слова, брошенные в порыве, звучали как вызов, но в них сквозила тень страха, словно он сам не до конца верил в то, что говорил:

— Что, думаешь, ты герой? — Его голос надломился, срываясь на хрип, будто горло сдавило невидимой петлёй. — Если не Даяна, то я найду другую. Всех тебе не спасти!

Рей замер, осознавая, что слова, вырвавшиеся из него, были подобны камням, брошенным в бездонный колодец — их уже не вернуть, и они эхом отдавались в его собственной душе, рождая холодный, липкий ужас. Он не хотел этого говорить. Или хотел? Его разум метался, разрываемый противоречиями. В глубине души он понимал, что каждое произнесённое слово лишь глубже затягивает его в паутину, сплетённую Панакотой, но остановиться он уже не мог. Его грудь сжималась, словно кто-то невидимый медленно выдавливал из него воздух, а сердце билось так громко, что казалось, его стук заполняет всё пространство вокруг.

Панакота, стоявший в нескольких шагах, медленно повернулся к Рею. Его движения были плавными, почти неестественно текучими, словно он не подчинялся законам физического мира. Тёмная фигура, окутанная тенями, казалась одновременно реальной и призрачной, будто сотканной из ночных кошмаров. Его лицо, наполовину скрытое мраком, озарила холодная, хищная ухмылка, от которой кровь в жилах Рея застыла. Эта улыбка не сулила ничего хорошего — в ней не было ни капли человеческого тепла, только жестокая уверенность хищника, загнавшего добычу в угол. Глаза Панакоты — если это вообще были глаза — горели тусклым, мертвенным светом, словно два уголька, тлеющих в глубине бездонной пустоты. Они смотрели прямо в душу Рея, вскрывая её, как скальпель хирурга, и заставляя его чувствовать себя обнажённым, уязвимым, беспомощным.

— Герой? — переспросил Панакота, и его голос, низкий и бархатистый, был пропитан ядовитой насмешкой. — Ты правда считаешь, что это обо мне? О, Рей, как же ты заблуждаешься.

Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг, казалось, сжалось, стало гуще, тяжелее. Воздух стал почти осязаемым, давящим на плечи Рея, словно невидимый груз. Панакота наклонился чуть ближе, и его тень, холодная и липкая, накрыла Рея, будто пытаясь поглотить его целиком. В этот момент Рей почувствовал, как что-то внутри него — быть может, его собственная воля — начало крошиться, как сухая глина под ударами молота.

— Ты думаешь, что твои слова — это вызов? — продолжал Панакота, и каждое его слово было словно лезвие, медленно вонзающееся в сознание Рея. — Ты думаешь, что можешь угрожать мне, энергетический вампир? Ты, который питается чужими страхами, чужой болью, чужими душами, смеешь говорить о спасении? — Его голос стал тише, но от этого только зловещее, словно шёпот ядовитой змеи. — Даяна была лишь началом. Ты найдёшь другую, говоришь? О, я не сомневаюсь. Но знаешь, что я сделаю? Я найду их всех. Каждую, кого ты попытаешься сломать. Каждую, кого ты решишь сделать своей жертвой. И я заставлю тебя смотреть, как они освобождаются от твоих цепей.

Рей дёрнулся, словно от удара. Его запястья, стянутые невидимыми путами, горели, а кожа под ними саднила, будто её разъедала кислота. Он хотел возразить, закричать, что он не такой, что он не выбирал быть тем, кем стал, но слова застревали в горле, словно их душила невидимая сила. Его разум был подобен зверю, загнанному в клетку, — он метался, искал выход, но находил лишь стены, которые сужались с каждой секундой. Тёмно-фиолетовый кокон, пульсирующий над его сердцем, отозвался резкой, почти электрической вспышкой боли, словно подтверждая слова Панакоты. Этот кокон, эта проклятая сущность, что жила в нём, питалась его эмоциями, его страхами, его отчаянием, и теперь она, казалось, готова была разорвать его изнутри.

— Я… я не хотел… — выдавил Рей, и его голос звучал жалко, почти по-детски, ломаясь на каждом слоге. — Я не выбирал этого! Это не моя вина!

Но даже произнося эти слова, он чувствовал их пустоту. Они были лишь слабой попыткой оправдаться, уцепиться за иллюзию невиновности. Панакота, однако, не ответил сразу. Он лишь смотрел на Рея, и в его взгляде было что-то хуже гнева или презрения — равнодушие. Холодное, безжалостное равнодушие, словно Рей был не более чем насекомым, попавшим в паутину, и его мольбы не значили ровным счётом ничего.

— Не твоя вина? — наконец произнёс Панакота, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого только более пугающим. — Ты питаешься их страхом, их болью, их надеждами, и смеешь говорить, что не виноват? Ты — паразит, Рей. И я вырву этот кокон из твоей груди, даже если для этого придётся разорвать тебя на куски.

Панакота выпрямился, и в его руке блеснул предмет — то ли клинок, то ли что-то ещё более зловещее, от чего у Рея перехватило дыхание. Свет, отражённый от этого предмета, был холодным, почти ледяным, и в нём не было ничего живого. Рей чувствовал, как его тело дрожит, как каждый мускул напрягается в инстинктивной попытке вырваться, но путы держали крепко, а кокон над сердцем пульсировал всё быстрее, словно предвкушая развязку.

В воздухе повисла тишина, тяжёлая, как перед грозой, нарушаемая лишь низким, почти неуловимым гудением кокона, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Панакота сделал ещё один шаг, и его тень окончательно поглотила Рея, словно ночь, пожирающая последние лучи заката. В этот момент Рей понял: что бы ни произошло дальше, это будет концом — либо его жизни, либо того, кем он был. И в глубине души, где-то за пеленой страха и боли, он начал задаваться вопросом: а был ли он когда-либо чем-то большим, чем монстр, которого видел в нём Панакота? Тьма вокруг сгущалась, словно живая, обволакивая пространство между Реем и Панакотой, но в этом мраке внезапно вспыхнули отблески красного неона, резкие и холодные, как свет далёкой, умирающей звезды. Они падали на терновый венец, что венчал голову Панакоты, и его шипы, острые, как лезвия, отражали этот кровавый свет, превращая их в зловещие клинки, готовые разрезать саму реальность. Шипы, изогнутые и жестокие, цеплялись за длинные, светлые волосы Панакоты, струящиеся, словно жидкое серебро, и в этом контрасте света и тьмы они казались почти эфирными, но в то же время осквернёнными. Кровь, тёмная и густая, сочилась из-под венца, оставляя на лбу Панакоты тонкие, извилистые следы, которые стекали к его вискам, будто слёзы давно забытого божества. Эти увечья, свежие и болезненные, лишь подчёркивали его пугающую, почти сверхъестественную природу — смесь мученика и палача, ангела и демона, чья воля была непреклонна, как сама судьба.